Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
Лучше об этом не думать.
***
Отчаянно захотелось чая.
Зайдя на кухню, она ощутила неприятный запах. Пахло из мусорного ведра, которое не выносили уже несколько дней. И правда мусором они зарастают, не справляется мамка одна.
Пока грелся чайник, она подхватила ведро и пошла на выход. Накинула куртку, одела тапочки, спустилась на площадку между этажами, дёрнула за ручку мусоропровода и не смогла сдвинуть. Что-то мешало, и лючок не открывался. Лера налегла плечом, дёрнула обоими руками, но без толку. Засор, наверное. Или замёрзло. Черт его пойми, как это должно работать.
Подниматься выше в поисках исправного не хотелось. Она ещё не проснулась толком и без завтрака чувствовала себя слабовато. Пошла вниз.
Она спустилась до первого этажа, толкнула тяжёлую подъездную дверь, выглянула, потом вышла. На улице было неожиданно тепло и безветренно – после морозной, колючей недели погода словно смилостивилась. С неба падал снег – крупными, пушистыми хлопьями, медленно и торжественно, как в кино.
Во дворе было пусто – ни души, только снег и тишина. Мусорные баки на этот раз стояли прямо на улице, почти на дороге, в ожидании мусоровоза. Лера опрокинула пакет в один из них, потрясла ведро, чтобы вся вонючая жидкость стекла, и уже собиралась идти обратно, как вдруг заметила на дороге, в двух шагах от баков, тёмное пятно.
Кошелёк.
Здоровенный, явно мужской, из толстой кожи, с какой-то стёртой, неразборчивой потрёпанной гравировкой на боку.
Лера замерла, огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого не было. Снег ещё не успел полностью запорошить находку, но её уже присыпало тонким слоем, следов же вокруг было слишком много, чтобы определить, кто и куда шёл.
Стоять на холоде было уже невмоготу. Лера подошла, наклонилась, подняла находку, отряхнула от снега и, уже не оглядываясь, юркнула обратно в подъезд.
***
Дома она бросила находку на тумбочку в прихожей, решив, что разберётся позже, а сама пошла на кухню – отмывать ведро, которое всё ещё пованивало. Промыла его мылом, водой, несколько раз слила в унитаз, затем присыпала дно стиральным порошком и уложила туда свежую газету.
Потом заварила чай, сделала бутерброд с маслом и сахаром, перекусила, и вернулась к кошельку.
Взяла его в руки, повертела, потом решилась и открыла.
Внутри, вопреки ожиданиям, не лежало ни визиток, ни удостоверений, ни фотографий. Только узкая, тонкая записная книжка в мягкой обложке, исписанная от руки. Почерк был разборчивый, компактный и даже какой-то суровый. Телефонные номера, короткие заметки, какие-то адреса. Лера пролистала книжку в поисках контактах «мамы» или «сестры», «жены», «дом», но там не оказалось ни одной зацепки.
А ещё в кошельке были деньги. Двадцать пять тысяч триста рублей. Внушительная сумма. Такой и в руках за раз она не держала никогда.
Лера уставилась на разложенные купюры, и в голове у неё зашумело.
Вот они, деньги.
Можно отдать Лапиной, и та, может быть, отстанет. Хотя бы на время. Можно купить себе нормальную одежду – джинсы или блузку, чтобы не ходить как чучело, вызывая смешки и косые взгляды. Можно просто спрятать их на чёрный день – и знать, что у тебя есть заначка, есть хоть какая-то опора в этом враждебном, шатком мире.
Но деньги-то чужие.
Папа бы точно искал владельца. Ни за что бы ни взял чужого. Он бы, наверное, пошёл бы по всем соседям, и ходил бы, пока не нашёл. Мама… мама, скорее всего, не стала бы искать. Сказала бы что-нибудь вроде «кому-то Бог дал, у кого-то взял» и что-то вроде «нам-то нужнее, Бог видит».
Но кошелёк явно не простой. Дорогой, кожаный, ручной работы, возможно. И деньги в нём лежат небрежно, мятые, засунутые как попало – не пересчитанные, не разглаженные. Словно владельцу всё равно, сколько их там. Словно он в них не нуждается.
В деревне всё было проще. В Знаменке потерянный кошелёк просто повесили бы на забор или положили на видное место – на лавку у сельсовета, на почтовый ящик. Владелец мимо пройдёт, заметит, да и заберёт. Красть и присваивать было неприятно: все друг друга знают, все на виду. Увидят, что ты ходишь в чужих перчатках, или что у тебя вдруг деньги появились, а ты ещё вчера занимал до получки, – и всё. Капец тебе. Изведут попрёками, затравят сплетнями, а может и по морде дадут.
Но это не деревня. Это Москва. Тут людей столько, что никто друг друга не знает. Человека можно увидеть один раз, а потом – всё, больше никогда в жизни не встретишь. И нравы тут другие, пожестче, как говорит мама. Если Лера сейчас выйдет и положит кошелёк на лавку – его просто подберёт кто-то другой, не такой сердобольный.
Человек, который его потерял, наверняка всё это понимает. И поэтому не идёт искать. Не видит смысла. Или вообще не заметил пропажи.
Кому-то не повезло. А ей повезло.
Хотя бы раз за всё это время. Хотя бы раз за всю жизнь.
Лера вернулась к окну, ещё немного постояла, глядя вниз, на пустой двор. Никого. Никто ничего не ищет. Только снег падает и падает, заметая следы. Она подождала ещё минут десять, для очистки совести, а потом смирилась с удачей. Должно же было и ей когда-то повести.
***
Потратила с час, расхаживая по квартире и изучая каждый её уголок. Это было странное, почти забытое ощущение – быть в доме одной, полностью одной, и не ждать, что в любой момент распахнётся дверь и войдёт мама. Квартира показалась ей совсем другой. Спокойной. Безопасной. Даже какой-то скучной.
Лера с азартом обошла все комнаты, заглянула во все шкафы и на все полки, нашла старый, ещё советский проигрыватель, накрытый кружевной салфеткой, и коробку с пластинками – в основном песни военных лет и какие-то оперы. Отнесла его в кладовку – всё равно не будут слушать. В кладовке обнаружился ящик с инструментами, моток бельевой верёвки и стопка пожелтевших журналов «Крокодил» за восьмидесятые. Ничего особенного, ничего пугающего, никаких висельников, и увы, никаких больше заначек.
Она даже несколько раз заходила в ванную, просто ради интереса включая и выключая воду и свет, и каждый раз всё было нормально. Кран больше не стонал и не плевался чёрной жижей. Вода шла ровная, прозрачная, без запаха. Труба под раковиной не гудела. Лампочка горела ровно, не мигая, и зеркало отражало только её саму – всё ту же бледную, растрёпанную девчонку в старой футболке. Никаких теней, никаких силуэтов, никаких двойников, смотрящих на неё через трещину.
Да и так, если посмотреть, в этой ванной не было-то и места, где можно было повеситься.
И мама была права – тут всё ещё слишком грязно и неухожено. Лера вдруг почувствовала прилив энергии – той самой, что обычно овладевал мамой в минуты тревоги. Захотелось навести порядок, отмыть, отскрести, сделать это место хоть немного своим, прогнать отсюда всё плохое, грязное и несчастливое.
Она сходила на балкон за ведром и тряпками, набрала горячей воды, поболтала там хозяйственным мылом, присыпала порошком хлорки и затеяла уборку. Не для мамы, не из страха перед её криками, а для себя. Это было довольно странно: всю жизнь мама заставляла её убираться, готовить, помогать по дому, и буквально недавно Лера всё это люто ненавидела. А сейчас это занятие показалось ей почти успокаивающим. Монотонная работа отвлекала от мыслей, давала иллюзию контроля над реальностью. Ты моешь пол – и видишь результат. Ты трёшь зеркало – и оно становится чистым. В мире, где всё летит в тартарары, это хоть что-то.
Она вымыла ванную, потом коридор, потом кухню. Почти оттёрла плиту от застарелого жира. Выбросила пустые бутылки, которые мама прятала под раковиной. Протёрла пыль на серванте и на подоконниках. Вытряхнула половики. Наработалась так, что даже заныла спина.
Снова заварила себе чай, сделала ещё бутербродов и застыла у окна, наблюдая за улицей. Колбаса была чертовски вкусной, она не могла остановиться, хоть какой-то прок вышел с этого Эдика.
Снег кончился, заметно потеплело, и народ высыпал на улицу. Малолетки лепили снеговиков и закидывали друг друга снежками – их визг и смех доносились даже сквозь закрытые окна. Молодёжные компании оккупировали лавки и детскую площадку, о чём-то спорили, смеялись, курили. Несколько мужчин и подростков резвились на хоккейной коробке, гоняя шайбу тремя клюшками на шестерых. От встретившей их с мамой напряжённости и общей смурности не осталось и следа.
Ей тоже захотелось бы туда, стать частью чей-то кучки, поздороваться и быть рядом, и так чтоб ей радовались.. Или хотя бы пройтись, подышать свежим воздухом, может быть, даже познакомиться с кем-нибудь, и не бояться встретить там какую-то Лапину. Но пока, видимо, было не время. Без нормальной одежды, без компании, без уверенности в себе – куда она пойдёт? Так и будет стоять столбом у стены, пока все вокруг веселятся.
Было скучно, хотелось чего-то сладкого, и она снова обратила внимание на кошелёк.
Можно сходить до ларька. Купить «Сникерс» или жвачку. Или газировку. Давненько в её жизни такого не было – простых, маленьких радостей.
Собралась быстренько, даже не стала смотреть в зеркало, чтобы лишний раз не расстраиваться, взяла из кошелька несколько купюр, и пошла на выход.
Спустилась по лестнице, снова выглянула, прежде чем выйти, и быстрым шагом пошла.
Мимо шёл дядя Миша, снова со своей старухой-матерью. Они двигались медленно, осторожно, синхронно переставляя ноги, словно были частью одного организма. Дядя Миша кивнул Лере, и старушка тоже поздоровалась, подняв на неё выцветшие, слезящиеся глаза.
– Лена, деточка, ты чего без шапки? – проворковала она, показывая то, что осталось от её зубов. – Простынешь ведь.
– Я – Лера, – в который раз поправила Лера, но уже без раздражения.
– Пойдём, мам, холодно, – дядя Миша мягко потянул старушку за руку, и они медленно побрели дальше.
Лера опустила глаза и пошла дальше.
– Чё потеряла? – поприветствовала её ларёчника, которая, как всегда, курила снаружи. Голос у неё был всё такой же холодный и надменный, словно каждое слово она выдавала как великое одолжение.
– Н… ничего, – ответила Лера, смутившись от такого приёма, сразу же пожалев, что вообще пришла.
Спрашивать, не искал ли кто кошелёк, перехотелось. Продавщица смотрела на неё как на оборванку, как на нищенку, как на одну из тех, кто вечно клянчит в долг до получки. Этот взгляд Лера уже научилась распознавать – так смотрели на них в деревне люди, у которых мама занимала деньги, и которым вернуть так и не удосужилась.
– Я за продуктами пришла, – пискнула Лера, немного вскипая внутри.
– В долг не дам, – так же, сквозь зубы, буркнула продавщица, даже не глядя на неё.
– Деньги есть, – важно сказала Лера, и от этого чувства – чувства, что она может заплатить, что она не попрошайка, – ей стало вдруг хорошо и горько одновременно.
– О как. Ну, пойдём.
Продавщица затушила сигарету о подошву сапога, зашла внутрь ларька, покопалась там, открыла окошко и застыла в ожидании. Глаза у Леры забегали по витрине – она жадно разглядывала шоколадки, жвачки, цветные пакетики с чипсами, яркие банки с газировкой. Всё это казалось ей невероятно соблазнительным, почти запретным.
– Хлеб, если свежий…
– Только утром подвезли, но уже не горячий. Булку? Половину?
– Целую. Ещё «Колу», «Сникерс»… и… и всё пока.
Глаза Леры всё ещё бегали по витрине, ей хотелось купить и попробовать вообще всё, но жадность и смутное, воспитанное годами лишений чувство меры отрезвили её. Нельзя тратить всё сразу. Нельзя привлекать внимание. Нельзя, чтобы кто-то догадался, откуда у неё деньги.
Продавщица скрылась в глубине ларька, считая сдачу и собирая заказ, но продолжала говорить – теперь уже чуть менее враждебно.
– А вы это… Лену такую не знаете? – вдруг спросила Лера.
– Тут Лен знаешь сколько ходит? Дом – пятьсот квартир ещё, и вон дома в округе все.
– Мама дяди Миши меня с ней путает. Вот я и подумала – может, знаете её.
– А… – протянула продавщица, и лицо её стало каким-то задумчивым. – Не, не помню, может и была такая.
– Понятно…
– А чё ты от старого-то человека хочешь? – продавщица вдруг усмехнулась, и в её голосе прорезалось что-то учительское. – Лера, Лена, Полена – тебе какая разница? У старухи память-то уже не та, вот и путает всех подряд. Ты не обращай внимания, здоровайся, да дня хорошего желай, тебе что сложно, что ли?
Она протянула Лере покупки, и та, расплатившись, рассовала всё по карманам – хлеб пришлось взять под мышку, он был ещё чуть тёплый и пах умопомрачительно.
– Может, сигарет ещё возьмёшь? – улыбнулась продавщица уже совсем по-свойски.
– Не-не, – замотала головой Лера. – До свидания.
– Заходи ещё.
***
Вернувшись домой, Лера выложила своё богатство на кухонный стол, открыла газировку, налила в стакан, не удержалась и откусила хлеб, прожевала и тут же запила. В горле зашипело, в нос ударило, и она в экстазе откинула голову, прислушиваясь к тому, как пузырьки лопаются на языке, и ощущая почти забытый, почти детский вкус.
Кайф.
Захотелось даже с кем-то всем этим поделиться. Во дворе всё ещё щёлкала шайба и доносился смех, такой близкий и такой далёкий… Тут она смеялась только когда была с Костей…
Нужно было взять у него номер телефона. Хотя он, наверное, и не дома – гуляет где-то с друзьями или на рынке, товар свой принимает. Хорошо было с ним говорить. И по телефону этому, наверное, тоже будет хорошо… Интересно, каково это – разговаривать с кем-то по телефону часами?
Лера вздохнула, доела хлеб, допила газировку и уставилась в тёмное окно. Скука возвращалась, заполняла комнату. Спать не хотелось. Телек включать не хотелось.
***
Стемнело.
По московским меркам – ещё не поздно, но за окном уже была глубокая, непроглядная тьма, подсвеченная только редкими фонарями. Сидеть дома становилось всё скучнее, тишина давила на уши, и Лера стала даже заглядываться на наполовину приконченную бутылку шампанского, которую мама забыла в холодильнике. Пойло было дешёвым, и наверняка мерзким на вкус, но оно сулило хоть какое-то приключение. Во всяком случае, так бы сказали её деревенские подружки.
Но пить в одиночестве, как мама, было как-то слишком тоскливо и вообще отвратительно и несуразно.
От нечего делать продолжила разбирать вещи. Нашла старый фонарик, ещё с деревенских времён. Проверила – работает, батарейки чудом живые. Нашла зажигалку – простую, пластиковую, с полустёртой наклейкой. И то, и другое сразу перекочевало в карманы её куртки – так, на всякий случай.
Телевизор упорно продолжал показывать муть – то концерт по заявкам, то политическое ток-шоу, то заунывные фильмы такого паршивого разряда, что вынести их было невозможно даже пару минут. Изображение прыгало, шло полосами, и удары кулаком по корпусу не помогали. Улица за окном опустела – наверное, из-за того, что похолодало. Смотреть стало совсем нечего.
Лера решила прогуляться.
Пока спускалась по лестнице, нашла на ступеньке почти чистую и не тронутую сигарету. Подобрала, осмотрела. Видимо, обронили по дороге, а может выпала из рук, и подымать стало стрёмно. Курить она не любила, хоть и давно распробовала. Можно было покурить под пьянку с кем-то из девчонок, из рук в руки, но курить одной её никогда не тянуло. Сама не зная зачем, она сунула сигарету в карман.
Вышла на улицу, потёрлась у подъезда, и довольно быстро поняла, почему людей на улице нет. Температура опустилась ещё ниже, лёгкий ветер превратился в убийцу ушей и ног в колготках. Идти назад не хотелось, и Лера снова дёрнула двери подвала.
Осторожно протиснулась между мусорными баками, включила фонарик, миновала лестницу.
Дошла до своего местечка. Картонка была на месте – никто не тронул, никто не нашёл. Это было приятно – знать, что, кроме квартиры, у неё есть ещё одно убежище, тайное, только её. Лера села на картонку, прислонилась спиной к холодной стене, сунула сигарету в рот и зажгла зажигалку. Огонёк осветил ближайшие трубы, балки и паутину под потолком. Табак был сухой, дешёвый, дым драл горло, но именно этого ей и хотелось.
Почувствовать что-то непривычное.
Она сделала несколько затяжек, закашлялась, вытерла выступившие слёзы и вдруг улыбнулась – сама себе. Кашель скрутил её ещё сильнее, заставил встать на ноги, отшвырнуть от себя сигарету.
От земли веяло холодом, сидеть не хотелось и она снова пошла изучать окрестности и искать интересное.
Подвал, в общем-то, выглядел почти везде одинаково и был слабо приспособлен для прогулок. Грязь, мусор, осколки стекла. Лабиринт из бетонных перегородок, труб, закутков, исписанных стенами надписей. От странных вроде «стояк отопления» до привычных «Спартак – чемпион», признаний в любви, ругательства, и даже зачем-то нацистских символов. Смотреть было особо нечего. Ей хотелось узнать, как далеко тянется подвал, есть ли отсюда другие выходы, что скрывается в самых дальних, самых тёмных углах.
Луч фонарика выхватывал из темноты всё новые детали: ржавую кровать без матраса, прислонённую к стене; гору каких-то картонных коробок, размокших и спрессовавшихся в единую массу; старый велосипед без колёс, подвешенный к трубе на цепи, чьи-то грязные тряпки, сваленные в кучу.
Она вернулась назад, фонарик едва пробивал густой, почти осязаемый мрак. И вдруг что-то за трубами, на полу, блеснуло в свете фонарика – ярко, ало, неестественно.
Туфелька. Женская. Ярко-красная, лакированная, на высоком, тонком каблуке. Изящная, модная, совсем не похожая на пыльный, покрытый плесенью мусор из подвала. Она лежала на боку, глубоко за трубами, одна, и от неё веяло какой-то неуместной для этого места новизной. Словно её обронили здесь только вчера – или сегодня.
И зачем кому-то выкидывать такую новую вещь? И что вообще обладательница таких туфелек забыла в подвале?
Лера хотела подойти поближе, чтобы изучить находку, но побоялась измараться. И вдруг услышала звук.
Тонюсенький полускрип, полустон. Словно кто-то тихонько и осторожно открыл железную дверь.
Лера неловко отступила на шаг, камни под её ногами предательски зашуршали.
В подвале кто-то был.
И этот кто-то тоже её услышал.
Из темноты, оттуда, куда не доставал луч фонарика, донеслись тяжёлые гулкие шаги по лестнице вниз.
Ноги сами понесли её прочь. Не разбирая дороги, врезаясь плечами в бетонные перегородки, спотыкаясь о трубы. Где-то на середине лестницы поскользнулась, упала на колени, ободрала ладонь, но тут же вскочила и, не оглядываясь, одним рывком преодолела оставшиеся ступени. Протиснулась между баками, рванула дверь на себя, вылетела на улицу.
Морозный воздух обжёг лёгкие. Она стояла, согнувшись пополам, тяжело дыша, и смотрела на чёрный провал подвальной двери, ожидая, что сейчас оттуда кто-то появится.
Лера попятилась, потом развернулась и, уже не оборачиваясь, бросилась к своему подъезду. Взлетела на третий этаж, путаясь в ключах, открыла дверь, ввалилась в квартиру и заперлась на все замки.
Глава 8
Когда мама с Эдиком вернулись, Лера заперлась в своей комнате.
От встречи в подвале и того, что её едва не поймали, её всё ещё потряхивало. Чёрт же дёрнул лезть в такое место. Ладно, какой-нибудь сантехник или мусорщик поймал бы её и отчитал днём, но ночью-то кто туда полез? И она зачем полезла? О чём она вообще думала?
Она прижалась спиной к двери и замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. На кухне раздался грохот посуды, что-то покатилось по полу, и мамин голос, сюсюкающий и виноватый, принялся успокаивать Эдика, который, судя по обрывкам фраз, снова был не в духе. Их присутствие, тяжёлое, пьяное, наполняло квартиру удушливой волной, и безопасное, чистое убежище, которым она наслаждалась все выходные, съёжилось до размеров её комнаты, а потом и до размеров её самой, загнанной в угол. Квартира снова стала чужой и враждебной.
Лера разделась, нырнула под одеяло, натянула его до самого подбородка и закрыла глаза. Завтра новый день. Жаль, что понедельник наступает так быстро. Жаль, что у неё нет машины времени или хотя бы волшебной палочки, чтобы превратить этот понедельник снова в субботу.
Сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок, считала овец, потом чертей, потом начала играть в города сама с собой. Бесполезно. Перед глазами стояла то красная туфелька, то лицо Лапиной, то сальные глаза Эдика, то и дело бросающего на неё взгляды.
И вдруг она почувствовала это снова.
Будто кто-то смотрит.
Стоит посреди пустой комнаты и выжигает её глазами. Взгляд был тяжёлым, липким, он давил на грудь, не давая вздохнуть. Лера села на кровати, вглядываясь в темноту. Собственное тело казалось чужим, непослушным. Она хотела закричать, позвать маму, но голос пропал, а губы словно склеились. Никого. Только смутные очертания мебели, только бледный свет фонаря, просачивающийся сквозь занавеску и рисующий на стене уродливые тени. Тени шевелились, хотя ветра в комнате не было.
– Тут есть кто-нибудь? – прошептала она в темноту. Голос прозвучал глухо, сипло, словно чужой.
Никто не ответил, и тут же ощущение схлынуло, как волна, отступающая от берега. В комнате снова стало пусто и тихо, только звук капели затих где-то в глубине стен.
Лера посидела ещё немного, вслушиваясь. Ничего.
Она вздохнула, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Глупости. Никого тут нет. Старый дом, старые трубы, и слишком много нервов. Просто она устала и часто думает о плохом, и это нужно просто пережить.
***
Так и наступил понедельник.
Утро было серым, морозным, ветер за окном гонял по асфальту колючую снежную крупу. Лера выскользнула из комнаты, стараясь не шуметь. Быстро прошмыгнула в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, почистила зубы, даже не глядя в зеркало, сильно уж не хотелось.
На кухню она даже не заглянула – не хотелось видеть следы вчерашней попойки и новые горы грязной посуды, вместо отмытой ей в субботу. Аппетита не было, да и как-то мутило. Вместо завтрака она вернулась в комнату, оделась, схватила сумку и уже на выходе, из чистого автоматизма, сунула руку в карман куртки – проверить, на месте ли кошелёк. Пальцы нащупали гладкую поверхность, и Лера выдохнула. На месте. Сегодня она наконец-то поест в школьной столовой, как нормальный человек. Как же она соскучилась по жирной выпечке.
Расписание было двухнедельным, и Лера даже немного расстроилась, когда поняла, что день начнётся с физры.
Она специально опоздала к началу урока. Шла по пустым коридорам, мимо запертых кабинетов, тянула время, пока не услышала, как в спортзале стихли голоса и начался топот множества ног – значит, побежали. Только тогда она юркнула в раздевалку, быстро переоделась, закинула вещи в свободную кабинку в самом тёмном углу, вышла и незаметно вклинилась в поток уже бегущих по кругу девочек.
В этот раз физру вёл мужчина. Не Маргарита Львовна с её вымученной улыбкой, а кто-то другой – суровый, крепкий, с квадратной челюстью и коротким ёжиком седых волос. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, взгляд – страшный, буравящий. Разговаривал он грубыми, рубленными фразами, почти что заикаясь и проглатывая окончания, словно каждое слово давалось ему с трудом, а тратить их на учеников было жалко. Движения его тела были резкими – он не шёл, а перемещался рывками, будто в любую секунду готовый ударить. Давил он так, что даже самые отпетые хулиганки и болтушки не рисковали открывать рот.
Бег казался вечным, Лера быстро выдохлась. В боку закололо – сначала тупо, потом остро, и каждый шаг отдавался болью. Перед глазами поплыли круги, но она не останавливалась. Не смела. Когда наконец прозвучала команда перейти на шаг, все вздохнули с облегчением, но это был лишь первый виток кошмара.
Пол в центре зала заложили матами, выставили «козлы» – странные конструкции, через которые надлежало прыгать по очереди. Вместо смеха и разговоров, новый физрук снова задал быстрый темп и постоянно, с каким-то садистским удовольствием, ругал тех, у кого не получалось. Его голос эхом отлетал от стен, и Лера чувствовала, как с каждым окриком внутри неё что-то сжимается. Лапина и ещё несколько девочек, пользуясь суматохой, просто свалили с урока, и Лера им в этот момент почти завидовала. С неё сошло семь потов, футболка прилипла к спине, ноги дрожали от напряжения, но она держалась. Урок кончился быстро, слишком быстро, чтобы перевести дух.
В душевых была очередь. Никто не хотел вонять оставшиеся пять уроков. Лера стояла в очереди, прижимаясь к стене, и пыталась отдышаться, когда услышала обрывок разговора.
– …Сто по сто, маньяк её зарезал, – уверенно сказала одна девица с мокрыми, зачёсанными назад волосами.
– Да никуда она не пропадала, – лениво возразила другая, разглядывая прыщ на подбородке в маленькое зеркальце. – Просто дрочат её дома, вот и она гаситься у кого, у парня, наверное, нового. Слыхала там её на Мерсе подирают, кто-то с Бауманских, старый уже и седой.
– Ну вот. Тем более не первый раз уходит, – подхватила третья. – Ну она, конечно, шлюшка. С дедом-то.
– Какая разница, если богатый?..
Из разговора Лера поняла, что пропала ещё одна девочка. На этот раз – из соседней школы. Старшеклассница. Имя было незнакомым, но от этого не становилось легче. Если все тут живут так же, как Лера, то немудрено, что кто-то пропадает или убегает.
Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Какая-нибудь Лапина докопается, и захочется поехать на вокзал и сесть на первый попавшийся поезд. Или не на первый – на тот, который едет на Юга, куда папа всегда рвался. Туда, где тепло и море.
Лапина, Лапина, Лапина. Сколько можно повторять эти звуки? Отец учил давать отпор, но что если это не помогает? Словно о доску горох… Как можно идти до конца, если этого самого конца нету? Это лишь вопрос времени, когда она снова докопается. Даже драться она не хочет… Может быть, отдать ей деньги? Сказать, что их было сложно достать, что больше достать не получится, и тогда она отстанет? Лера задумалась об этом, стоя под струями тёплой воды, и вдруг почувствовала странное, горькое облегчение. Да, она так и сделает. Откупится. Это унизительно, это мерзко, но это лучше, чем снова потерять что-то ценное или быть униженной. Лучше, чем снова стоять на коленях в снегу. Лучше, чем бояться каждого угла.
Она вытерлась, оделась и, уже застёгивая сумку, сунула руку внутрь, чтобы проверить кошелёк.
Холодок пробежал по спине. Лера замерла, потом рывком раскрыла сумку, вытряхнула всё содержимое на скамейку. Учебники, тетради, ручка огрызок карандаша, линейка, фонарик, расчёска, крем… Кошелька не было. Она совала руку снова и снова, обшаривала каждый кармашек, каждую складку, перерывала вещи с какой-то истеричной, судорожной надеждой.
Пусто. Денег и кошелька не было.
Украли.
Лапина…
Когда сбегала с физры, видимо. Пока Лера, как последняя дура, бегала и потела, эта тварь шарилась по раздевалке, рылась в её вещах, словно свинья в поисках жёлудя.
Ярость, горячая, слепая, захлестнула Леру с головой, смывая остатки страха и благоразумия. Она быстро закончила переодеваться, закинула сумку на плечо и пошла к выходу, искать воришку. Лапина и её компания нашлись у кабинета классной, где должен был состояться урок геометрии, стояли у окна и лениво о чём-то болтали.
– Э, Мышь! – окликнула её Лапина, едва Лера показалась в дверях.
Она и её дружки – лысый громила и усатый – повернулись к ней. Лера даже не замедлила шаг. Она шла прямо на Лапину, и в её глазах, наверное, было что-то такое, отчего ухмылка на лице её мучительницы слегка дрогнула.
– Вот тебе загадка, Мышь. Пятнашка скоро превратится в двадцать. Где моя пятнашка? – улыбаясь, нараспев протянула Лапина, явно довольная своей шуткой. Она, видимо, репетировала её всё утро.
– Ты уже всё сама забрала, воровка! – рявкнула Лера, остановившись прямо перед ней.
– Чё ты мелешь? – опешила Лапина, и её улыбка сползла с лица, уступив место искреннему, непритворному изумлению. Она явно ожидала увидеть испуганную, затравленную жертву, а не это. – Это с хера ли ты меня под крысу подписываешь, Мышь?!
– Эта тварь рылась у меня в сумке и забрала деньги! – сказала Лера так громко, чтобы услышали все, кто ещё был в коридоре. Зеваки начали оборачиваться на них и стягиваться вокруг. Кто-то хихикал, кто-то перешёптывался.
– Чё?! – глаза Лапиной округлились, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на мгновение. – Ты чё несёшь, какие у тебя деньги? Ты ж нищебродка деревенская!
Лера открыла рот, но слова застряли в горле. Она ничего не смогла придумать в ответ, и это мгновение слабости решило всё. Лицо Лапиной снова стало холодным и уверенным.
– Ты чё, поехала, что ли? – спросила она тихо, почти ласково. – Думала, под крысу меня подпишешь, и всё – решена проблема?
– Ты забрала! – сквозь зубы прошипела Лера.
– Нахуй шла!
Лера не стала больше спорить. Она шагнула вперёд и толкнула Лапину в грудь – сильно, с оттяжкой. Лапина пошатнулась с глупой улыбочкой, но устояла, и кажется не собиралась ничего больше делать. Усатый протянул к Лере, и так они и замерли от крика.
– Так, разошлись быстро по углам! – к ним, расталкивая толпу, вклинилась классная руководительница. Она больно схватила Леру за руку повыше локтя и с неожиданной силой оттащила в сторону. – Жукова! Ты что себе позволяешь?! Второй раз за неделю! Ты совсем страх потеряла?
– Она у меня деньги украла! – выкрикнула Лера, пытаясь вырвать руку. – Кошелёк! Из сумки!
– Лапина, марш в класс! – классная прищурилась. – Жукова – в кабинет директора. Будем разбираться.
***
В кабинете директора она провела почти весь следующий урок. Она пыталась что-то объяснять говорить, но её тут же прерывали и орали на неё. Директриса большую часть времени молчала и смотрела на Леру так, будто это она воровка, и она измывается над кем-то, кто слабее нет. С презрением, непониманием, неодобрением.
Оттуда Лера вышла абсолютно без сил, и желания с кем-то общаться. Простояла на первом этаже до звонка, подождала, пока коридоры не наполняться людьми, и пошла готовиться к уроку физики. Встала подальше от своего класса у подоконника, и её слух снова уловил что-то непонятное.
– …Юбка мини, туфли красные чёта там, куртка короткая коричневая, сумочка со значками, – говорила одна, понизив голос. – А мы говорим этому менту, что она так не ходит, что туфель у неё не было и сумки такой. А они прям так и написали, представляешь? И вот эти все листовки нам суют, типа после школы помогайте клеить. Пф.
– Красные туфли… – задумчиво протянула вторая. – Убожество. Кто такие покупает?
– Может, мужик её купил.
Что-то внутри Леры ёкнуло, она вспомнила вчерашнее путешествие до подвала и красное пятно в свете фонарика. Она накинула сумку на плечо и подошла к девочкам. Те, увидев её, встрепенулись, насупились и удивились.
– Это вы о ком? – спросила их Лера.
– Да тут с соседней школы шавала одна пропала, – закатив глаза и чавкая жвачкой не хотя ответила одна из них. —Чё? Подруга твоя?
