Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
– И чё за тип? – мама прищурилась, и в её глазах мелькнул нехороший огонёк.
– Да нормальный…– Лера вздохнула и решилась. – Мам, а Эдик этот чего вернулся?
– Помирились, – мама пожала плечами, будто это было само собой разумеющимся. – Он мужчина горячий, терпеть не станет. Притереться просто надо.
– Мне он не нравится, – выдавила из себя Лера и заслужила мамину улыбку – ехидную, понимающую, но какую-то горькую.
– Ха! «Нравится – не нравится», – передразнила она. – «Терпи, моя красавица.» Батька твой, знаешь, тоже не ангел был. Как ты родилась, пил он так, что ой-ёй. И дрались мы с ним, и выгоняла я его... Да чего я тебе рассказываю, так все живут. Там, знаешь, кто вот эти вот приличные типа, все такие ухоженные, у них за закрытыми дверями такое творится – сама не знаешь чего. В общем, не твоё это дело, Лерка. Вырастешь – поймёшь. Главное, чтоб мужик в доме был. Остальное приложится. Уроки делай и спать. И Эдика ты зря хаешь, он тебе мороженное купил, о тебе подумал. А ты…
Глава 5
Посреди ночи в глубине квартиры зазвонил телефон.
Звук был резкий, непривычный, надрывался в темноте.
Лера проснулась не сразу. Сначала звонок вплёлся в сон – стал частью полукошмара про школу, где она сидит на первой парте и ждёт звонка, чтобы скорее пойти домой. Звук вывел её из сна, она вынырнула на поверхность, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Никто не брал трубку.
Мелодия то нарастала, то смолкала на пару секунд, а потом снова взрывалась, и в этой настойчивости было что-то беспокойное, нервное, почти истерическое. Словно тот, кто звонил, точно знал, что дома есть люди, и не собирался отступать, пока не добьётся ответа. Лера лежала, затаив дыхание, и слушала, как звонок бьётся о стены квартиры. Мама не вставала. Из зала не доносилось ни звука – ни шагов, ни сонного бормотания.
Не дождавшись реакции, Лера спустила ноги на холодный пол, вышла в коридор. В темноте она двигалась на ощупь, касаясь пальцами шершавых обоев, пока не добралась до тумбочки. Телефон звонил уже тише, словно выдыхался, но всё ещё дрожал от напряжения.
Она сняла трубку, поднесла к уху.
– Да? Алло? Кто это?
Тишина.
Густая, вязкая, наполненная далёким электрическим гулом и потрескиванием. Она уже хотела повесить трубку, но вдруг ей показалось, что там, на другом конце, кто-то дышит. Неглубоко, часто, с присвистом, странно дышит, нездорово.
– Алло! – повторила она громче, и голос её дрогнул.
Короткие гудки.
Она осторожно положила трубку на рычаг и отступила на шаг.
Сердце ещё билось от испуга и экстренного подъёма, и ему никак не удавалось успокоиться. Странный это город. «Москва никогда не спит». Зачем кому-то звонить ночью? Что-то плохое случилось? Наверное, ошиблись номером и поняли это. Но почему тогда молчали? Почему не извинились?
Грубо как-то.
Лера вздохнула, развернулась и собралась идти обратно в свою комнату.
И замерла.
В проходе, перегородив путь, стояла тёмная фигура. Высокая, сутулая, в белой майке, обтягивающей рыхлое тело, и в широких семейных трусах, из которых торчали бледные волосатые ноги. Эдик. Он стоял неподвижно, подперев плечом дверной косяк и смотрел на неё иначе, чем раньше. Уже не как на пустое место. Взгляд был цепким, липким, оценивающим. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок, а руки сами собой потянулись к вороту ночнушки, чтобы прикрыться получше. Тонкая ткань, застиранная и почти прозрачная, вдруг показалась ей невесомой, несуществующей.
Он ничего не сказал. Просто поглазел ещё немного, а потом развернулся и ушёл обратно в, в темноту зала, откуда доносилось ровное, сонное дыхании матери. Лера стояла, вжавшись в стену, пока его шаги не стихли, а потом бросилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире.
***
Она проснулась где-то под утро, когда по дому пошёл первый шум.
Снова разбитая и усталая.
В квартире было душно, будто в парилке, воздух стоял плотный и влажный. В горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу, хотелось пить. Пахло странно. Морской тиной почему-то.
Лежать было как-то совсем неловко. Мягко. Слишком мягко. Она вдруг поняла, что проваливается – медленно, неотвратимо, словно матрас под ней превратился в болотную трясину. Лера попыталась сесть, и у неё даже получилось – она оторвала спину от мокрой простыни, выпрямилась, упёрлась руками в кровать, чтобы приподняться и встать.
Ладоням было неприятно. Она словно опустила руки в обмелевшую речку и трогала затянутые тиной склизкие камни. Она опустила взгляд и увидела, как сквозь простыню проступает вода. Чёрная, мутная, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. В ней плавали слипшиеся волосы, и что-то ещё, мерзкое, волокнистое, как разложившиеся водоросли или клочья истлевшей ткани. Вода была ледяной, обжигала кожу, и Лера чувствовала, как простыня и одеяло медленно, неотвратимо уходят вниз, утягивая её за собой.
Она попыталась хвататься за края кровати, но пальцы соскальзывали. Она забарахталась, забила руками, и ушла под воду. Закашлялась, захлебнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только глухой, булькающий звук.
***
– Лера! Ле-ера! Да проснись ты, Боже! Проснись!
Звонкие шлепки, которые она услышала словно с глубины, из-под толщи воды, оказались пощёчинами. Мама щедро осыпала ими её лицо, и от каждого удара голова Леры дёргалась, а сознание по капле возвращалось в реальность. Она открыла глаза и не сразу поняла, кто перед ней. Лицо мамы было искажено тревогой и раздражением, волосы растрёпаны, халат наспех накинут.
– Ну ты, конечно… – пробормотала мама, отстраняясь. Она окинула взглядом кровать, и лицо её вытянулось. – Обоссалась, что ли? Вот это новости! Ну ты чего, ё-маё? Кошмар приснился?
Лера села, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Сон всё ещё держал её, не отпускал, и от того, что она вынырнула в реальность, легче не стало. Она опустила взгляд на кровать. Простыня была мокрой насквозь.
– Никогда такого не было, – растерянно добавила мама, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на испуг. – Ты... себя чувствуешь? Температуры нет?
Лера спрятала глаза, покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Ей было страшно, но как-то по-другому – не так, как во сне. И очень стыдно. Она вскочила с кровати, и мокрая ночнушка прилипла к телу, обрисовывая острые коленки и выпирающие ключицы. Лера застыла, не зная, что делать – бежать в ванную? Переодеваться? Объяснять?
– Ладно, постираем… – нахмурилась мама, уже отворачиваясь. – Собирайся, в школу опоздаешь. Ну, дурдом. Стыдоба. Взрослая девка, же…
В проходе встал Эдик, подперев стену, и просто смотрел на то, что происходит с каменным лицом. Мама нахмурилась, начала стягивать простыню и доставать одеяло из пододеяльника, приговаривая что-то себе под нос. Лере отчаянно хотелось сказать, что ничего такого не случилось, что это просто… просто… Она сама не знала, что случилось и как такое вообще возможно. Может, она так вспотела из-за духоты и кошмара? Может, просто понюхать – и сразу станет понятно, что это не то, о чём подумала мама. Но вместо этого Лера просто стояла, как истукан, не в силах заставить себя говорить или делать что-то. Слова застряли в горле, превратились в плотный, болезненный стыдливый ком.
Мама вышла, не глядя на неё, унося мокрое бельё, Эдик пошёл спать дальше. Лера осталась одна, пытаясь прийти в себя и понять, что вообще происходит. Машинально она стала раздеваться, сбросила одежду у двери и начала искать в шкафу смену. В голове не укладывалось. Мама на неё так посмотрела…
Следы вчерашней драки. Каким-то чудом мама не заметила, но если заметит – будет ещё скандал, будет «я же тебе говорила», будет визит в школу, вытащат эту Лапину, и будет уже не просто «Мышь», а «Мышь-Полёвка». Как только об этом узнают, проблемы у неё будут не только с Лапиной. Уже со всей школой.
Лера метнулась к столу, куда после переезда перекочевали косметички и швейные принадлежности. Отчаянно зарылась в ящик, отбрасывая в стороны катушки ниток, пуговицы, сломанные заколки. Нашла тональный крем, вытащила с облегчением. Она пользовалась им последний раз года два или три назад, лет в тринадцать лет, когда лицо вдруг засыпало прыщами.
Достала из сумочки крохотное зеркальце и принялась за работу. Крем был старый, загустевший, ложился неровно, пятнами. Синяк под глазом он скрыл – не полностью, но достаточно, чтобы при беглом взгляде не бросалось в глаза. Ссадины на скуле и шее она тоже замазала, растерев крем пальцами до ощущения маски на лице. Расчесала волосы, распустила их – всё-таки так меньше видно выстриженный клок. Натянула джинсы и свитер с высоким воротом – чтобы скрыть порез на запястье и царапины на руках, и заодно выполнить желание матери: держаться тише и незаметнее.
В зеркале на неё снова смотрела чужая девочка – бледная, с неестественно ровным тоном лица, с лихорадочным блеском в глазах.
***
Завтракали вместе с Эдиком, будто бы ничего и не было.
Он сидел за кухонным столом в той же белой майке, но уже в брюках и носках, и пил чай, шумно прихлёбывая. Когда Лера вошла, он снова уставился – пристально, не мигая, будто она была ему что-то должна, и он ждал, когда она начнёт отдавать долг. Его глаза, тёмные, маслянистые, скользнули по её лицу, задержались на шее, спустились ниже, и Лера физически ощутила этот взгляд, как прикосновение. Ей захотелось прикрыться руками, но она заставила себя сесть за стол и уставиться в тарелку.
Мама успела приготовить завтрак – тосты из белого хлеба, поджаренные на сковороде до хруста, и яичницу с луком и даже колбасой. Запах был густой, домашний, уютный, и он легко переборол неприязнь к Эдику, заставив желудок её желудок скулить. Лера ела быстро, не поднимая глаз, откусывая маленькие кусочки и стараясь не думать об Эдике, и не мешать никому.
Эдик закончил первым.
Отодвинул тарелку, прокашлялся, прикрыв рот ладонью, встал, потянулся и подошёл к маме, стоявшей у плиты. Поцеловал её в щёку, и направился к выходу. Проходя мимо Леры, он как бы случайно провёл тыльной стороной ладони по её спине – от лопаток до поясницы, – легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и замерла с куском хлеба в руке. Лера резко повернулась, глядя на него вопросительно. Но Эдик уже развернулся и устремился прочь, в прихожую, не оглядываясь, будто был совершенно не при делах.
– Я сегодня на базу поеду, на собеседование, – сказала мама, не оборачиваясь. Она мыла посуду, и её голос звучал буднично, даже весело. – Буду после обеда, а может, и вечером, если на работу устроят сразу. Ты после школы как придёшь, немного порядком займись, Лерк, а то не успеваю я ничего, грязью зарастаем.
– Хорошо, мама, – пробормотала Лера, всё ещё поглядывая в прихожую.
– В школу не опоздаешь?
– Нет, мам… – вздохнула Лера, вспомнив о грядущих разборках и Лапиной.
– Точно нормально себя чувствуешь?
– Угу.
Мама выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к ней, уставилась, будто ожидая признания. На мгновение Лере захотелось притвориться, что она идёт на уроки, а потом вернуться домой, дождаться, пока мама уедет, и провести день в спокойствии и безопасности. Этот план показался ей спасительным, но прежде чем она встала, в голове вдруг созрел новый.
– Тут это, мам…
– Ну чего?
– Оказывается, учебники не все выдают. Некоторых в библиотеке нет. Нужно пятнадцать тысяч сдать, чтобы выдали полный комплект.
– Сколько-сколько?! – мама опешила и на несколько мгновений замерла с полотенцем в руке. – Они там совсем охренели, что ли? В Советах такого не было, всё бесплатно давали.
– Ну, вот так, – Лера стиснула пальцы под столом, молясь, чтобы обман удался. Она ненавидела врать, но это был единственный шанс получить деньги и, может быть, откупиться от Лапиной, и хоть что-то наладить в этой новой жизни.
Мама помрачнела, покачала головой, поставила тарелку на полотенце сушиться, и повернулась к Лере, скрестив руки на груди.
– Ну, дочка, придётся тебе как-то покрутиться пока. С одноклассниками позанимаешься, может, домой кого позовёшь учебники вместе почитать, заодно и сдружитесь. Нету у меня таких денег. И не знаю, когда будут. Нам ещё за коммуналку долг платить, и ремонт надо начинать делать поскорее, пока Инночка наша не передумала.
– А Эдик… – с надеждой протянула Лера, и тут же пожалела.
– А ты Эдику никто, дочка, – отрезала мама резко, стальным тоном. – Не надо его третировать. Нашла богатого дяденьку, ага! Эдик-то и мне не пойми кто – сегодня есть, завтра нет. А должна я ему быть не хочу, мне это не надо. Сами как-нибудь.
– Поняла, мам… – вздохнула Лера, опуская голову. Последняя надежда рухнула.
– А как у тебя дела в школе-то? Начала нагонять?
– Да. Тяжко пока что.
– Ну так, а кто тебе сказал, что будет легко? – мама смягчилась, подошла и погладила её по голове. Лера замерла, боясь, что пальцы наткнутся на выстриженный клок или следы побоев, но мама ничего не заметила. – Ничё, образуется всё, просто надо немного попотеть. И спать тебе надо начать нормально, а не шарахаться до ночи и с мальчиками обжиматься.
– Я не обжималась! – надула губы Лера. – И легла не поздно. Не могу я тут спать, мам. Трубы по ночам щёлкают, мерещиться всякое. Чертовщина какая-то.
– Ну, щёлкают и щёлкают, тебе жалко, что ли? Дом не новый, мы в таких ещё не жили.
– Мне тут не нравится… – пробормотала Лера, глядя в пол.
– Ха! – вспрыснула мама, и в её глазах загорелся лукавый огонёк. – Посмотрим на тебя летом, когда тут тусовки все эти молодёжные и концерты начнутся. Не нравится ей, как же. Вот буду тебе эти слова припоминать, когда тебя за уши уже не оттащить будет. Всё, коза, беги в школу. Некогда мне тут за тобой пелёнки стирать.
***
Лера поднялась, натянула куртку, замотала шарф, взяла сумку и вышла в подъезд. Настроение было мрачное, тяжёлое. Можно было пропустить школу, но какой в этом толк? Лапина никуда не денется. И не отстанет. Пересидеть не выйдет. Денег Лере не найти, да и не факт, что они помогут – Лапина может потребовать ещё, и потом ещё, до бесконечности. А значит, нужно найти способ дать ей отпор. Или смириться и стать «Мышью» навсегда. Такой «стрёмной», как сказал Костя, чтоб её вообще не трогали.
Что-то скрипнуло. Лера вздрогнула и увидела, как дворник снова роется в мусорном баке за приоткрытой дверью подвала, рядом со входом в подъезд.
– Здравствуйте, – машинально выдавила она из себя, когда он уставился на неё в ответ.
Дворник ничего не сказал и отвернулся, продолжая копаться в мусоре, словно искал там что-то ценное.
***
День развился странно.
Костя не явился на занятия, зато компания Лапиной была в полном составе, отсидела всё руке, но вела себя тихо, даже как-то подозрительно тихо. Что-то задумали, как пить дать.
На пятом уроке они всё же свалили, Лера смогла выдохнуть и досидеть всё уроки без происшествий. На всякий случай, она не торопилась, и задержалась на окошке у кабинета, ожидая пока толпа в коридорах и у гардероба рассосётся.
У неё даже поднялось настроение, но только до той поры, пока она не спустилась вниз, к гардеробу.
Всё ещё шла неделя дежурства параллельного класса, номерки выдавали девочки, который Лера видела на физре, и прямо возле окошка там теперь тёрлась и Лапина вместе со своими головорезами. Как-никак ждали её.
Лера пожалела, что сдала вещи, но делать было нечего, пришлось идти и забирать.
– Ну чё, Мышь? – подошла Лапина, когда Лера отдала номера. – Пятнашку принесла?
– Нет у меня денег, – ответила Лера тихо, но твёрдо. – И не будет. Отстань от меня. Или драться будем.
– Драться будем? – с ехидной улыбкой переспросила Лапина. – Разве тебя не научили, что драться плохо?
Лера замолчала, не зная, что ответить. Ей казалось, что драка – это именно то, чего хотела Лапина, но её слова были сказаны так таким тоном, что Лере стало не по себе. Головорезы Лапиной и не думали подходить, и Лапина просто спокойно стояла рядом, не хватала её и не пыталась задержать.
Принесли куртку, девочка из гардероба странно ей улыбнулась какой-то жестокой и издевательской улыбкой. Лера выхватила у неё куртку, быстро надела, и вдруг замерла.
В рукаве не оказалось шарфа. Не просто шарфа, а шарфа, который подарил ей папа несколько зим назад.
Лера подняла испуганные глаза на девочку в гардеробе, попыталась отыскать слова и задать вопрос, потребовать, но Лапина её опередила.
– В толчке твой шарф! – рассмеялась она. – Иди забирай, драчунья!
Со всех сторон раздался смех, и оглушил Леру.
Она всё не могла сложить в одно целое озвученные слова, переводила взгляд с Лапиной на гардеробщиц и назад, молясь, что они посмеются, скажут, что пошутили и отдадут.
И по глазам и смеху поняла, что не отдадут.
– Я же тебе русским языком сказала: пятнашку, – наклонилась к ней Лапина. – Доставай, где хочешь. Нет денег – иди на трассу, заработай, деревня. А нет – пеняй на себя. Драться я с тобой не буду. В толчок тебя всю засуну, и всем расскажу. Будешь потом отрабатывать, но уже не передо мной, а перед всей школой!
Страха не было.
Только какое-то оглушение и непонимание, и сквозь них уже рвалась ярость.
Можно было бить, плевать, совать жвачку, но топить то, что осталось от папы?..
Лера стиснула пальцы в кулаки до боли.
И вдруг набросилась на неё.
Уже не пощечинами била, кулаками, куда попадёт.
Лапина оттолкнула её умело, отошла к стенке, поднырнула под неё, и схватила, притянула к себе. Тут же налетела её свора – то ли помогать, то ли растаскивать.
– Жукова!
Классная воровалась в их драку, Лапина тут же отпустила, а Лера ещё пару раз умудрилась взмахнуть руками в воздухе, пока её держали. В ушах стоял шум, перед глазами пелена.
Классная схватила Леру под руку и потащила по лестнице. Лапина спокойно пошла вслед за ними, мерзко улыбаясь, когда Лера пыталась обернуться.
– Ну, и что у вас опять? – вздохнула директриса, оторванная от бумаг, когда их завели в кабинет. – Сколько можно, Лапина?
– А я чё? Эт она на меня напала! Там все свидетели! – тут же выпалила Лапина, тыча пальцем в Леру. – Я просто подошла спросить, почему она меня на физре мячом в лицо ударила и потом ещё пощёчину дала, а она на меня бросилась, как зверюга какая-то! Все видели!
Классная кивнула, поджав губы.
– Новенькая Жукова из деревни приехала, видимо там другие порядки, – сказала она сухо. – Никто детьми не занимается. Кошмар какой-то!
Лера всё ещё не могла отдышаться, и сказанное ещё больше помешало ей дышать. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. На неё смотрели как на преступницу. Как на виноватую. Как на ту, кто всегда виновата, потому что чужая, потому что не такая, потому что не умеет кричать громко и убедительно.
– Жукова! – директор снял очки и потёр переносицу. – Я позвоню вашей матери. Вы меня вынудили. Нельзя так вести в стенах учебного заведения. Вы тут получаете образование! Знания и труд сделали из обезьяны человека, а вы тут кулаками машете! Я понимаю, мальчишки, у них всё там чешется, но вы-то девочка! Нельзя так себя вести!
Лера попыталась выдохнуть, собраться с мыслями и что-то начать говорить и объяснять, что она нормальная, что это Лапина всё начала и придирается к ней, что она забрала у неё дороге и испортила, но почему-то не смогла выжать из себя и звука. Классная вытолкнула их обоих в коридор. На лице Лапиной снова засияла неприятная ухмылка. Классная отпустила её, и отвела в сторону Леру.
– Домой иди, Жукова. На сегодня для тебя занятия закончены. Если такое повториться – будут закончены навсегда. В школу для дебилов и отсталых будешь ходить, поняла?
***
Ноги сами несли её по знакомому маршруту, сердце билось быстро и гулко, она почти не смотрела по сторонам, плакала, а в голове крутилась одна мысль: «Сейчас мама будет кричать».
Мама успела вернуться, вышла в коридор встречать, и Лера поняла, что до неё уже дозвонились. Лицо у неё было красное, глаза горели, губы сжаты в тонкую линию. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Леру так, словно видела её впервые.
– Ну, рассказывай, – голос мамы был ледяным. – Что ты там устроила? Драку? Прям в школе? Ты с ума сошла?
– Мам, она первая начала, цепляется ко мне! – выпалила Лера, и слёзы сами брызнули из глаз.
– Ты меня позоришь перед всей школой! – мама почти кричала, но сдерживалась, чтобы не услышали соседи. – Я тут из кожи вон лезу, чтобы тебя в люди вывести, а ты мне что устраиваешь? Драки, враньё, ночные гулянки с мальчиками! Ты что о себе возомнила?
– Я не гуляла! Я просто… – Лера всхлипнула. – Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь!
– Всё я понимаю, – отрезала мама. – Иди в свою комнату и сиди там. Чтоб я тебя не видела до вечера. Уроки делай. А завтра пойдёшь в школу и извинишься перед этой девочкой. Поняла? И за ум возьмёшься. Дура малолетняя! Папкиного ремня на тебя нету!
Лера хотела возразить, но сил не было. Она молча кивнула, развернулась и пошла в свою комнату, хлопнула дверью.
Через некоторое время хлопнула входная дверь – пришёл Эдик. Она услышала его голос, мамин смех, потом разговор. Стены в квартире были тонкими, и Лера, сама того не желая, слышала, как мама жалуется ему на неё.
Эдик что-то отвечал – тихо, неразборчиво, – и мама снова смеялась, но уже как-то нервно, заискивающе.
***
Она не заметила, как уснула. Просто в какой-то момент темнота под веками стала плотнее, а голоса, её осуждающие, стихли.
Проснулась она от странного звука. Сначала не поняла, что это – ей показалось, что кто-то скребётся. Она приподнялась на локте, прислушалась.
Дверная ручка задрожала. Завертелась из стороны в сторону – сначала медленно, потом быстрее, с каким-то яростным, нетерпеливым усилием. Лера замерла, глядя на это, и вдруг отчётливо вспомнила: она не спала. Это не сон.
Дверь отворилась.
В проёме, освещённый тусклым светом из коридора, стоял Эдик. В своей белой майке и широких семейных трусах. В руке он сжимал согнутый вдвое ремень.
Эдик был пьян вусмерть. Это чувствовалось по тому, как он стоял – сгорбленный, покачивающийся, с неестественно блестящими глазами и капельками пота на лбу. Взгляд его был мутным, но при этом цепким, сфокусированным на ней. И в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто пьяная дурь.
Он шагнул вперёд.
Лера вскрикнула. Тонко, пронзительно, как раненый зверёк. Вскочила с кровати и отпрыгнула к шкафу.
– Ты чё орёшь тут?!
В комнате вдруг оказалась мама. В халате, растрёпанная, с лицом, перекошенным от злобы и испуга. Она миновала Эдика, даже не взглянув на него, и застыла посреди комнаты, готовая то ли дать Лере пощёчину, то ли просто наорать.
– Эдик ко мне ломился! – пискнула Лера.
– Ты чего придумываешь тут? – мама наконец повернулась к Эдику, и Лера с ужасом увидела, как её лицо меняется – с гневного на растерянное, потом на виноватое. Она словно искала у него подтверждения, что Лера врёт.
Эдик и бровью не повёл. Его взгляд сфокусировался, а лицо осталось каменным. Он ничего не сказал. Только завёл руку с ремнём за спину и пожал плечами – мол, он не при делах. Жест был настолько спокойным, настолько уверенным, что Лера на мгновение сама усомнилась в том, что происходит.
– Видишь? – тут же вступилась за него мама, поворачиваясь к Лере. – Перепутал просто комнаты. Ломился он к тебе, ага, размечталась! С тобой чего происходит-то, а? У нас в семье не принято позориться и скандалить. Ну-ка, бегом спать! И чтоб я больше этого не слышала!
Мама схватила Эдика за руку и потянула за собой, что-то воркуя ему на ухо – извиняясь, успокаивая, – а он шёл за ней послушно, как большой, опасный пёс, которого вовремя отдёрнули от добычи. Дверь за ними закрылась. В квартире снова стало тихо.
Лера осталась стоять, прижавшись к шкафу. Её трясло. Она смотрела на закрытую дверь и не могла заставить себя пошевелиться. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг – и дверь снова откроется, и Эдик вернётся, на этот раз без свидетелей.
Сил больше не было находиться здесь.
Она не знала, сколько времени просидела вот так, вцепившись в ручку шкафа, прислушиваясь к каждому шороху. За стеной, в маминой комнате, сначала слышались голоса – мамин, быстрый, виноватый, и его, низкий, односложный. Потом всё стихло. Скрипнула кровать. Потом ещё раз. И тишина.
Лера подождала ещё немного – для верности. Потом тихо, как мышь (и прозвище вдруг показалось ей не обидным, а точным – да, она Мышь, маленький серый зверёк, который умеет прятаться и выживать), оделась. Натянула свитер, джинсы, надела сапоги. Собрала в сумку учебники, тетради, тональный крем. Выскользнула за дверь и аккуратно, без единого щелчка, закрыла её за собой.
В подъезде было темно и холодно. Лампочка так и не горела. Она спустилась по лестнице, держась за перила, вышла во двор и остановилась, втянув морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но принёс странное облегчение. Здесь, на улице, под открытым небом, она хотя бы могла дышать.
На улице было темно и пусто. Окна домов не горели, фонари светили блёкло, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Вдалеке слышался шум редких машин, но здесь, во дворе, царила тишина, которую нарушать было даже как-то боязно.
Сначала она дуала пойти на лавку, где сидела с дядей Мишей или найти какое-то укромное место за гаражами. Но, постояв пару минут и почувствовав, как холод пробирается под куртку и начинает грызть уши, не прикрытые шарфом. Долго на таком морозе она не выдержит. Замёрзнет насмерть, как те бомжи, о которых рассказывали в новостях. Место, которое показал Костя – лифт в соседнем доме, – она не запомнила, да и ночью в чужой подъезд соваться было страшно.
Она повернулась обратно к своему подъезду, думая, что, может, всё-таки вернуться, и что она делает глупость. Пересидеть ночь на лестничной клетке на верхнем этаже или попробовать Костин фокус с лифтом, может и тут он сработает. А может просто пойти домой. Подпереть дверь столом… Её взгляд зацепился за соседнюю дверь. Та, что вела в подвал. Она была приоткрыта, и замка на ней не было.
Сама не зная зачем, Лера подошла ближе, положила пальцы на ледяную металлическую ручку, потянула на себя. Дверь со скрипом, но без особого сопротивления, открылась.
В небольшом тамбуре, освещённом тусклой лампочкой где-то в глубине, стояли мусорные баки на колёсиках. За ними виднелись очертания бетонных перил и лестницы, круто уходящей вниз, в темноту. Лера постояла в нерешительности, прислушиваясь. Где-то в глубине вылилась вода и тут же затихла. Больше ни звука.
Она заставила себя шагнуть вперёд, протиснулась между баками, стараясь не задеть их и не нашуметь, и начала спускаться. Лестница была сделана криво, и Лера едва не убилась, пару раз оступившись и потеряв равновесие.
Внизу было теплее, чем на улице, считай как в подъезде. Пол земляной, усыпан мелкой галькой, которая хрустела под ногами. Из него, как гнилые зубы, торчали бетонные сваи и основания стен, исписанные и исцарапанные – какими-то ругательствами, именами, годами. На стенах хаотично висели провода, а вдоль пола тянулись трубы – ржавые, потные, с каплями конденсата. Воздух был спёртый, пахло плесенью и едва ощутимо какой-то химической отравой.
Лере послышался шорох – где-то слева, в темноте. Она замерла, прислушалась. Тишина. Она постояла так с минуту, пытаясь понять, одна ли она тут, не живёт ли в подвале кто-то ещё – бомж, дворник, кошка, или стая крыс. Шорох не повторился. Может, показалось.
Она шагнула вперёд и тут же столкнулась лбом с низко висящей трубой. Зашипела, выругалась, схватилась за ушибленное место, на глазах выступили слёзы, какое-то время простояла, пока боль не утихла.
В углу, у подножия лестницы, она заметила кучу вещей дворника: мятые картонные коробки, банки с краской, слипшиеся кисти, какие-то инструменты, смотанные шланги. Ничего полезного или ценного, но одна картонка была достаточно большой и чистой. Лера взяла её, отряхнула от пыли, сложила пополам и понесла вглубь подвала, в боковое ответвление. Там было темнее, но зато дальше от входа, спокойнее.
Она прошла несколько пустых «комнат» – отсеков, разделённых бетонными перегородками, – и остановилась в одной из них, в той, что была почище. Положила картонку на земляной пол, сверху поставила сумку, села рядом, прижавшись спиной к стене.
Было ужасно от мысли, что ей приходится прятаться здесь, в подвале, как загнанному зверю. Но тут было тихо. Никто не ломился к ней в дверь, никто не смотрел голодными глазами, никто не требовал денег и не бил по лицу. Она закрыла глаза, опёрлась подбородком на колени и стала ждать утра.
Глава 6
Она не заметила, как задремала. Сон был без сновидений, словно её выключили и потом включили, как телевизор. И это было даже хорошо. Что-то устала она от кошмаров.
Разбудили её голоса. Негромкие, но близкие – откуда-то сверху, с улицы, сквозь зарешечённые крошечные подвальные окошки. Они вплелись в остатки сна, превратились в неразборчивый гул, и Лера открыла глаза, не сразу поняв, где находится.
Попыталась пошевелиться и зашипела от боли. Шею заломило, плечи затекли, ноги онемели и отказывались слушаться. Она сидела на картонке, прислонившись спиной и плечом к стене, в неудобной, неестественной позе, и даже её юное тело не простило долгих часов сна в таких условиях.
Она заставила себя разогнуться, оперлась руками о колени и поднялась, чувствуя, как кровь с трудом пробивается к затекшим ногам. Они покалывали, словно тысячи иголок впивались в кожу, пытаясь выбить из неё новую порцию стонов. Лера постояла, переминаясь с ноги на ногу, растирая бёдра ладонями, и когда онемение немного отступило, огляделась.
Днём подвал выглядел уже не так уютно и безопасно. Грязный, ржавый, исписанный. Странное место. И странный поступок ночевать тут. Как вообще до этого дошло?
Она подхватила сумку, задвинула картонку подальше в трубы, чтобы никто не заметил, вдруг ещё раз понадобиться. И на цыпочках, стараясь ступать бесшумно, двинулась к выходу. Поднялась по кривой лестнице, приоткрыла дверь, выглянула – и замерла.
Двор был полон народу. Не просто людей – машин. Скорая, милицейский УАЗ, грузовик ЖЭКа с надписью «Аварийная Служба».
Лера выскользнула из подвала, делая вид, что выходит из подъезда, и смешалась с группой зевак, собравшихся на почтительном расстоянии. Кто-то крестился, кто-то шептался, кто-то просто смотрел с любопытством.
– Случилось чего? – спросила Лера у молодого участкового, который что-то писал в папке, пристроив её на капоте УАЗа.
– Мужик с девятого помер, – сухо ответил участковый, не поднимая головы. – Оформляем.
– Да алкаш, – махнул рукой стоящий рядом сотрудник ЖЭКа в настолько грязной робе, будто он только что вылез из под земли. – Тащить его только из квартиры. Жирный, сука. Говорили ему: «бросай пить, Гриха», а он не бросил. Скотобаза.
