Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)
Никто не пришёл.
Всё просто оставили как есть. Оставили его жить в одном доме с ней.
Дядя Миша часто садился на скамейку под её окнами. Он подолгу курил, стряхивая пепел в трещины асфальта, и смотрел снизу вверх, выжидал. Когда он ловил её в окне, его рука поднималась в едва уловимом движении: он проводил ребром ладони по горлу, медленно, почти нежно, или же он просто махал в обычном приветствии, будто старой знакомой.
Наверное, он думал, что запугал её. Что она никому не рассказала. Не знал, что она рассказала всё, вывернула душу наизнанку перед усталым опером и остальными, но всем было просто наплевать. Никто не поверил, что он, инвалид и калека, герой войны и бывший милиционер, мог сделать что-то такое. Им было проще поверить в то, что она, малолетняя дура, покрывает настоящих насильников, не хочет позориться, и поэтому мажет грязью его, несчастного, которому и так по жизни досталось.
К нему часто подходили люди со двора. Она смотрела в щель между шторами и видела, как они разговаривают с ним, хлопают по плечу, предлагают закурить. Они говорили с ним, как ни в чём не бывало, кивали на её окна, смотрели в них, желая увидеть настоящую преступницу.
Он, наверное, жалел, что тогда не взял с собой нож. Жалел, что избил её слишком слабо, что не сломал её ноги или спину, что рука подвела, что повезло ей с дворниками и с той зелёной машиной. Жалел, что она доставила ему столько хлопот.
Она тоже жалела. Жалела, что всё пришло к этому. Лучше бы он убил её тогда, и вся эта бесконечная пытка закончилась быстро. Её бы похоронили в закрытом гробу, говорили бы слова, полные фальшивой скорби, но... хотя бы на миг пожалели. А его бы поймали, может быть после убийства других девочек, и не сразу. Но она бы уже ни в чем не виновата. Её бы ни в чем не обвиняли.
И она бы себя не обвиняла.
В голове крутился один и тот же вопрос. Почему она вообще пошла с ним? Да, он выглядел абсолютно нормальным, обычный мужик, даже хороший и отзывчивый, но до того момента, пока не начал звать её в подвал. Что-то в ней уже тогда напряглось. Что-то внутри встало на дыбы, но это заглушила. Она же не хотела идти. Она могла просто отказать. Могла уйти, и он бы точно не погнался за ней по людной улице, не стал бы бить её головой о бетон и душить, тащить в темноту и рвать одежду. Ведь он играл спектакль, а хороший актер никогда не выходит из роли.
Нельзя было этого делать. Нельзя было идти с ним. Нужно было слушать, что внутри. А она не послушала. И вот что случилось. «Сама виновата», как ей несколько раз сказала мама.. И как, скорее всего, говорят все эти люди со двора.
Наверное... если бы она не пошла, он бы всё равно её подкараулил. Заманил бы в другой раз. Пришёл бы в гости, когда не было мамы, под смешным предлогом, и она бы его пустила. Ведь он хотел. Давно хотел. Именно её. И она бы сама бы придумала для него оправдание. Сама заставила бы себя идти, безропотно и беспомощно, прямо как тогда с Лапиной за гаражами. Сама бы открыла ему дверь и пустила его.
И это бы всё равно случилось.
Это.
Первые дни она не могла отмыться. Ссадины и синяки, расцветшие на рёбрах гнилыми фиолетовыми цветами, почти не заживали. Она терла их мочалкой до крови, снова и снова, поливая жгучим мылом. Она говорила себе остановиться, мама говорила ей остановиться, но она не могла. Потому что чувствовала себя грязной. И чистой ей уже никогда не стать.
Мама говорила жить дальше. «Было и было». «Думаешь, ты одна такая дуреха?». «Да все забудут через год». «И что теперь, повеситься?», «Да у нас на деревне и не такое было, ты просто не знаешь». Вот как всё у неё было просто. Будто это был всего лишь разбитый нос или двойка по алгебре. Будто это было чем-то, что пройдёт или сможет зажить.
Она почти не ела.
Чувствовала, как слабеет, как жизнь покидает её, вытекая по капле. Но сил цепляться за что-то не было. Только пустота. Она просто существовала. То, что от неё осталось – хрупкая оболочка, едва держащаяся на плаву.
Кошмары стали иными.
Спать ей не хотелось. Она мучила себя долгими посиделками в темноте у кровати, пока тело и сознание не отключались, проваливаясь в черную яму. Просыпалась она всегда от прикосновений. Ей чудилось, что по коже снова бегают холодные грубые пауки пальцев. Словно кто-то невидимый гладит её, щупает, лезет под одежду, проводит пальцами по губам, липко целует в шею. Это было неприятно, от этого сводило живот, и за этим должно было последовать что-то куда более болезненное, но она просыпалась, вздрагивала, и снова пялилась в темноту.
Менялись дни, один не отличимый от другого.
Снег перестал таять, всё больше скапливалась по местам, куда его откидывали с дорог и тропинок. Занятия в школе подходили к концу, скоро должны были начаться новогодние каникулы, но она туда не ходила. Вообще не выходила из дома, даже вынести мусор. Ни классная, ни мать, ни даже зачем-то заходившие соседи не могли заставить её выйти.
Потому что она знала, если выйдет – умрёт.
Она ведь только его, и он с ней ещё не закончил.
Мама пробовала орать на неё так, что соседи стучали по батареям. Бросалась вещами, щёлкала в воздухе проводом от вафельницы, но руку не поднимала. Потом начала разговаривать спокойно, цедила слова сквозь желтые зубы, свои непонятные чуждые истины, а потом и вовсе перестала говорить. Потому что Лера не отвечала. Просто смотрела на неё и молчала. Нечего ей было сказать.
Эдик больше не появлялся, от него только мороженное в морозилке и осталось, но вскоре у мамы нашелся другой мужчина. Она не говорила о нём, ни разу не заводила в квартиру, но по тому, как она оставляла Леру одну на день или два, по запаху чужих духов, по наличию дома новых вещей и продуктов, всё стало ясно.
Находиться с мамой было тяжело. Без неё – еще тяжелее. Лера выключала в квартире свет, задёргивала шторы, погружая комнаты в искусственные сумерки. Она сидела в темноте, будто в квартире никого не было. И её тоже. Ей хотелось раствориться, перестать существовать и чувствовать бурлящее вокруг неё сосущее отчаяние.
Всё это закончится только с её смертью. Второй раз он не даст ей убежать. У неё уже не будет столько сил, чтобы бороться. Это лишь вопрос времени. Он почуял кровь и кружит вокруг неё, как в том жутком фильме про акулу.
Он спалил дверной глазок. Звонил и звонил по телефону, пока она не отключила аппарат, устав от надрывных трелей, разрывающих тишину.
И иногда, когда мамы не было, а почти все соседи были на работе, он стоял под дверью. Звонил в звонок, коротко, настырно. Долбился, скрёбся, лазил какими-то железками в замочную скважину, звал её. Не сильно и не долго, чтобы его не раскрыли.
Дверь была железной, с тремя замками, и она не открывала. Хотя иногда и хотелось. Дядя Миша знал её. Верил ей. Понимал её лучше, чем кто бы то ни было. Может быть, если бы она попросила его от всего сердца не мучить её, а просто убить быстро, он бы это и сделал. Может, в нём было больше уважения к ней, чем у всех этих людей вокруг.
Но проверять это всё не хотелось.
Она снова пыталась поступить правильно, звонила в милицию. Один раз бросили трубку. Во второй раз разговаривали с ней грубо, усталый голос сказал: «Ну так не открывай, дура». В третий раз девушка-оператор направила наряд, и тот приехал через два часа, когда дядя Миша уже ушёл.
Больше она не звонила. Выключила телефон и включала только, когда мама была дома.
А потом звонки прекратились.
***
В дверь позвонили.
Скромно так, всего один раз. Короткая трель, почти извиняющаяся.
Она сразу поняла, что это не он. Он бы так звонить не стал. Но и подходить к двери она не спешила. Просто сидела, замерев в своём привычном оцепенении.
Позвонили снова. И потом так же скромно постучали костяшками пальцев.
Уходить не хотели. Она даже подумала, что с мамой что-то случилось, или что кто-то пришёл к ней со школы, узнать, что с ней, и почему она пропала.
Она подошла к двери. В том, что осталось от глазка, была только крупная чёрная тень. Бесформенная и покачивающаяся.
– Кто там? – тихо спросила Лера, прижимаясь губами к холодному металлу. Голос прозвучал чуждо, словно она не говорила вечность.
– Это ты, Лера? Я… из милиции. Мы с тобой говорили, когда с тобой всё случилось. Просперин моя фамилия.
– Что-то случилось? Мамы нет дома. Она говорила больше с вами без неё не разговаривать.
За дверью замолчали надолго. Затем человек втянул воздух, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и сказал:
– Михаила этого мы задержали пока что. Можешь больше не бояться. Я зашёл тебе лично сказать.
Звуки сложились в слова, прошли сквозь дверь и сквозь неё, оставив лишь ступор. Она слышала, как кровь шумит в ушах, заглушая остальной мир. Не может этого быть. Это какая-то ловушка. Она не помнит голос того мента. Может, этот Миша попросил кого-то из знакомых выманить её? Он давно не появлялся, может, просто затаился, как паук, чтобы она поверила и сама открыла дверь.
Она вдруг потянулась к ключу. Провернула его, сняла цепочку, и распахнула дверь. Если так, то он всё равно до неё доберётся. Нет уже сил терпеть... Пускай.
У распахнутой двери она дрожала как осиновый листок на ветру и смотрела на человека по ту сторону порога.
Там действительно стоял тот самый опер. Он отводил глаза, пряча их в морщинах, и выглядел виновато. Мало осталось от того сурового, холодного, циничного и усталого крепкого мужика, которому не было до неё дела.
– Вы его не отпустите? – прошептала Лера, всё ещё не в силах поверить. Ей казалось, что это лишь новый акт фарса, что он наврет им, выйдет на свободу, и будет делать, что хочет.
– Нет, Лера, не отпустим. Шансов на это у него никаких. Он на ещё двух девочек успел напасть. Они не выжили.
Эти слова оглушили её. Рубанули ножом по живому. Она вдруг снова оказалась в подвале, но стояла в стороне, бессильная тень, пока он делал всё это с другой. И она словно бы позволяла это. Бедные девочки. Лучше бы это была она. Это потому что она убежала? Он озверел из-за неё?
– Зачем вы мне это говорите? – прошептала Лера, вцепившись в дверной косяк.
– Потому что я виноват, – сказал он, пытаясь выдохнуть тяжелый груз. – Как было-то... Учисток к этому Мише сходил, поговорил с ним, в подвале ничего не нашли, ну и мы твоё заявление на полку положили... Не думали, что маньяк. Думали, бытовуха и побеги, и что тебя бандосы залётные оприходовали… Мы с таким контингентом-то и не работали до этого. А потом кости в коллекторе нашли. Много костей. Больше трех человек, и это только те, что нашли. Из главного следователей поставили, они ворошить всё начали. И мы про тебя и этого дядю Мишу случайно вспомнили, пока чай пили. Полезли проверять, а он, правда... не Миша никакой. В квартире уже его нашли следы. А потом и сознался он. В общем, не отпустят его, точно.
– Это вы его поймали?
– В задержании участвовал, да, – кивнул опер, глядя в пол.
Голова у Леры пошла кругом, она оперлась на косяк, чтобы не упасть. Она пыталась представить его лицо в тот момент. Спокоен? Труслив?
– Вам, наверное, медаль дадут, – пробормотала она, чувствуя горечь во рту.
Ноги у неё вдруг ослабели и стали ватными, она не рухнула, просто сползла на корточки, и опер в последний момент подхватил её, будто был готов. На этот раз был готов.
– Нет, не дадут, – кисло улыбнулся он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Я уже не сотрудник. Уволили меня.
– Из-за этого? Из-за меня? – прошептала Лера.
– Нет, не из-за тебя, – он пожал плечами. – Маньяка этого зовут Андрей Чернатов. Он не сопротивлялся, когда мы пришли. Пока обыск шёл, мы с ним на кухне разговаривали. Думали, может, какая девочка пропавшая еще жива, тогда ещё не знали как он действует. Он молчал, как рыба. А когда принесли нож и сказали, что есть живой свидетель, он вдруг заговорил. Сначала сказал, тебе привет передать. У меня уже тогда всё внутри переворачиваться стало. А потом стал всё рассказывать в подробностях и про тебя, и про других, хладнокровно так, буднично... Я много чего видал, и оскотинел давно, но тут у меня нервы сдали. Чуть не убил его. Башку ему проломил табуреткой. Он в больнице потом лежал долго. Вот за это и уволили.
– И что теперь? – спросила Лера, всё ещё оглушённая.
– Скоро тебя вызовут показания давать, – он наконец посмотрел ей прямо в глаза. – Ты уж не забирай ничего. Никого не слушай. Рассказывай как есть, и следи, чтоб прямо так и записали. Больше живых свидетелей нет. Может, не все случаи с ним свяжут, но эту мразь до вышки довести надо. Чтоб не было его, понимаешь? И прости меня, что я тебе не поверил сначала. У нас на работе каждый день такого насмотришься… уже не так всё видится, понимаешь?
– Понимаю, – соврала Лера.
Он помог ей подняться, посмотрел ей напоследок в глаза, кивнул несколько раз, будто не хотел уходить.
– Когда следак из главка приехал и шороху навел, он на нас посмотрел и сказал: «Так быть не должно». До сих пор в ушах стоит. Не понимаю я, как человек, которого мать родила, который в школе учился, в армии служил, вот так вот мог... действовать. И с тобой поступили не так, как должно было быть. Девочку одну и другую может и спасли бы, если его сразу задержали. Нам этот крест теперь нести... – он снова тяжело выдохнул. – Ну, бывай.
***
Когда в дверь снова задолбили, а дверной звонок начал надрываться захлебывающейся трелью, Лера не удивилась.
Она была уверена, что что-то ещё пойдёт не так. Что сейчас она откроет, а там стоит он, и все слова опера были просто новой, изощренной ложью, чтобы поиграть с ней напоследок. Он что-то наврёт, её показания потеряют, а его просто отпустят.
Эта несправедливость душила её.
Он замучил и убил её сестёр по несчастью. Причинил столько боли ей. И уйдёт просто так, только потому, что люди вокруг глупые и ленивые, не хотят ничего делать.
Ей хотелось, чтобы он умер. Хотелось увидеть, как жизнь уходит из его мёртвых, блестящих глаз.
Ей хотелось, чтобы её тоже арестовали и бросили в камеру. Чтобы он тоже не мог выйти и гнил заживо. Чтобы его тоже осуждали и смотрели на него, как на зверя в клетке.
Ведь это она была виновата в том, что он убил других. Из-за того, что не получилось с ней, он стал злее. Она сделала слишком мало. Нужно было идти на телевиденье. Нужно было кричать с балкона, пока не сорвет голос. Нужно было…
В дверь снова зазвонили и задолбили. Она не выдержала. Сорвалась с места, отперла замок, сбросила цепочку, распахнула дверь, готовая встретить смерть...
Там стояли дети.
Совсем маленькие, младшей школы. Двое мальчишек в шапках, сбитых на затылок, с нездорово горящими глазами и кривыми шкодными улыбками. Они замерли, разглядывая её не со страхом, а с каким-то диким, первобытным любопытством. Они не убежали, не успели, не думали, что дверь распахнётся так быстро.
Она смотрела на них, а они на неё. Время остановилось. А потом они просто развернулись, и с криками побежали по лестнице вниз, грохоча ботинками.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.
И вдруг поняла.
Поняла, что он больше не сможет добраться до неё. Поняла, что больше не нужно прятаться в темноте.
Она прошлась по квартире и резко раздернула на всех окнах тяжелые шторы. В комнату хлынул солнечный свет, яркий, зимний, безжалостный. Пылинки заплясали в воздухе, и Лера зажмурилась, чувствуя, как тепло ложится на её лицо.
***
Мама оставляла ей деньги на продукты на видном месте. Видимо, надеялась, что Лера рано или поздно проголодается настолько, что выйдет из дома. Лера бы скорее умерла от голода, чем поверила, что способна шагнуть за порог. Но этот день настал.
Внутри всё ещё зияла черная дыра, и её никак не закрыть. Часть её всё ещё была в том подвале. Но ей уже не нужно было умирать. Она почувствовала, будто жизнь начинает возвращаться к ней. Как кровь иногда начинает по венам быстрее, и как ей самой хочется хотя бы немного подвигаться.
Она оделась и удивилась, как одежда висит на ней мешком. Перекрестилась зачем-то, неумело ткнув пальцами в лоб и плечи, и вышла.
Ей стало тяжело дышать уже на лестнице, отвыкла она ходить и бегать. Сердце затрепетало, когда она толкнула тяжелую дверь подъезда.
Там был свет. Ослепляющий и белый. Было странно ощущать тепло на коже, словно она получала то, чего не заслуживала.
Во дворе было людно. Вроде бы как раз кончились уроки, дети и подростки шли из школы. Некоторые косились на неё, шептались, но отворачивались, когда она смотрела в ответ. Вдруг одна из далеких фигур у ржавого забора отделилась и пошла прямо к ней.
Что-то внутри заметалось, приказывая бежать, но она осталась стоять, с трудом вспомнив, что бежать ей не от кого.
Подошёл Костя.
Без шапки, давно не стриженный, с новой серьгой в ухе и в новых здоровенных ботинках. Та же широкая улыбка, словно они виделись только вчера, и всего этого кошмара не было.
Она смотрела в его лицо и молчала. Он улыбался, и ему не было неловко, но он тоже не знал, что сказать. Он потянулся за сигаретой, и тут её взгляд зацепился за другого непрошеного гостя.
Мимо них шла Лапина. В капюшоне, надвинутом на самые глаза, сгорбленная, торопящаяся, как побитая собака. Поравнявшись с ними, она подняла взгляд, вдруг отшатнулась испуганно, обошла их по широкой дуге и скрылась за поворотом дома, почти сорвавшись на бег.
– Лапину можешь больше не бояться, – Костя скривился в гримасе, средней между улыбкой и брезгливостью.
– Почему? – едва слышно спросила Лера.
– Ну, потому что надо за базаром следить, – он затянулся, поиграл плечами. – Говорят, ляпнула она что-то очень грубое каким-то лихим ребятам. Ну, они её в тачку бросили и всю ночь катали. Она говорит, ничего не сделали, просто попугали, но все знают, что её по кругу пустили. Теперь бегает от старшаков, чтобы не заставили отрабатывать. Не до тебя ей.
Слова долго просачивались в голову, и когда до неё дошел смысл, Лера сначала почувствовала злорадство, будто что-то тёмное проснулось в ней. А потом вдруг она поняла до конца, одёрнула себя, и почувствовала жалость. Никто такого не заслуживает. Даже Лапина.
– Такие дела, – равнодушно пожал плечами Костя.
– А ты чего здесь? – выдавила она из себя.
– Да я тут мимо иногда прохожу. Всё увидеть тебя хотел, думал, может, хоть кассеты вернешь, пока не уехала. А вот увидел тебя и думаю: чёрт с ними. Оставь себе. Другие куплю.
– Куда уехала? – нахмурилась Лера.
– Ну... куда-нибудь, – пожал плечами Костя. – Обычно после такого стараются уехать. Тут-то чё ловить?
– Мне… некуда, – пробормотала она.
– А ты куда шла? – вдруг выпалил он, словно осознав, что разговор пошёл не туда.
– Продукты кончились.
– Давай провожу.
Ей не хотелось идти с ним. Но та часть, что шевелилась в ней при виде дяди Миши, тут молчала. Костя был предателем, хотел воспользоваться ей, крутил ей как хотел. Но он не собирался причинять ей настоящий вред. Просто поступил как ублюдок. Ей даже хотелось размахнуться и врезать ему по лицу, чтобы стереть эту дурацкую ухмылку, но она бы не дотянулась. Она просто кивнула, и они пошли.
– Это хорошо, что ты с крыши не сиганула, – так же буднично сказал он.
– Почему?
– Да нахер надо, – он снова улыбнулся, словно понимал что-то.
Они дошли до ларька, а он будто почувствовав наконец, что ему не рады, не остановился, пошёл дальше, но кинул на последок через плечо: – Рад был видеть.
Она смотрела на его широкую спину, пока он не скрылся из виду.
– О, Лера! – заулыбалась ей ларечница, как всегда курящая у задней двери. – Ты как, девочка? Дядя Миша мне этот никогда не нравился. Когда человек войну проходит, у него часто мозги набекрень. А правда, что он убил кого-то?
– Правда. Мне хлеба и макарон.
– Конечно, родная. Сейчас.
***
А потом её начали возить.
Чёрная Волга, УАЗик, другие машины. Снова кабинеты, снова допросы. Снова стук печатной машинки. Странные вопросы по кругу. Всё ещё дурно, но уже не так. Хотя бы никто не обвинял её. Хотя бы слушали и слышали. Новый следователь, молодой мужчина в очках, смотрел на неё серьезно и не улыбался, когда она запиналась.
В один из дней её поставили за стеклом. В большой комнате, напротив неё, были четверых мужчин и он. Её попросили показать пальцем. Она показала, и рука не дрогнула. Ей сказали, что он не увидит её. И он не увидел. Просто стоял, молча, рассеянный и спокойный, и в тот момент он не показался ей зверем. Снова обычный мужичок с мешками под глазами. Сколько их таких ходит по этой Москве?..
Потом она снова и снова рассказывала, как всё было. Когда она высказала это в сотый или сто первый раз, говорить стало легче. Словно стихотворение, которое она выучила по литературе и рассказывала перед всем классом. Раз за разом, строчка за строчкой. И ей даже почти что удалось отделить себя от этих строчек. Просто произносить их, не проживая, не проваливаясь в подвал, не вспоминать.
А потом была очная ставка.
Она долго ждала в коридоре. Потом её повели в комнату с людьми. Мама, бледная и молчаливая, с трясущимися руками, держалась сзади, и ничего не говорила. Ей сказали, что она в безопасности. Что вокруг полно сотрудников. Что он в наручниках. Она не должна бояться.
Когда его завели, её всю затрясло. Они встретились глазами. Сели за стол. Он напротив, всего полтора метра. Холоден и расслаблен, даже добродушен и никакой боли на лице, ни настоящей, ни выдуманной. Больше всего поразило её то, как он умиротворен. Его глаза не блестели. В них не было смерти, только любопытство и интерес.
– Привет, Лера, – он вдруг улыбнулся ей тепло, как старой знакомой. – Ты чего-то совсем худая. Начинай есть, а то худые никому не нравятся.
Даже если бы у неё было что ответить, она бы не смогла раскрыть рот. Рот её словно закрыли рукой.
Начался разговор. Долгий, сложный, непонятный. Ей давали время собраться. Ждали, пока она сможет взять себя в руки, в этот раз предлагали воду. Им обоим задавали странные вопросы. «Понравилось ли тебе с ним?», «Зачем пошла в подвал?», «Ты была еще девочкой?», «Соблазняла его?», «Почему юбка такая короткая?».
Когда она рассказывала очередной кусок того страшного дня, он закрывал глаза и слушал с удовольствием. Жадно впитывал каждое слово. Когда она замолкала или запиналась, он смотрел на неё и слегка улыбался, будто подбадривая.
А потом и он, будто про свой скучный день, без интонаций, рассказал всё, что было, что он хотел, что он сделал, и как он делал. Потом вдруг добавил, что любит душить. Долго и несколько раз. Сказал, что в этот раз его подвела настоящая травма – кисть руки, еще со студенчества и спорта. Потом рассказал, что когда бы Лера умерла, он бы оттащил её вглубь подвала, раздел, одежду и вещи выкинул на дно мусорного бака. Сходил бы домой перекусить и за ножом. Вернулся бы, и разделывал бы до ночи на мелкие куски, упомянул, что это очень трудно и долго, что они не представляют насколько. Потом открыл бы люк канализации и смывал куски водой из системы отопления.
Ему тоже задавали странные вопросы: «Какой у неё был рост?», «Цвет волос?», «Кричала ли она» .
Потом его вдруг подняли и увели. Лера подписывала какие-то бумаги, не читая, хоть ей и наказали так не делать. Буквы расплывались перед глазами, её трясло, она была на грани обморока.
Когда она выходила из кабинета, то увидела в коридоре мать дяди Миши. Та сидела на скамейке, скрюченная и жалкая. Увидев Леру, она сначала посмотрела как на пустое место, а потом приподнялась. Конвоир преградил ей путь.
– О, Лена, и ты тут, – пробормотала старуха, удивляясь, что её защищают. – А Мишу опять забрали, представляешь? Не хотят отдавать. Он же ни в чем не виноватый. Он же свой. А они не отдают. Не понимаю ничего.
– Извините, – прошептала Лера, словно это она была виновата.
– А ты это, в гости-то заходи, Лена. Не чужие ж люди, сколько вон прожили с тобой. Не забывай старушку, – мать маньяка улыбнулась ей беззубым ртом и снова уселась на своё место.
***
А потом был суд.
Долго. Почти до лета. Она была там три раза. Давала показания, потом уточняла детали, и потом её привезли на оглашение приговора.
В первый раз в зале было много народу. Десятки милиционеров. Ещё больше плачущих женщин с черными кругами под глазами и мужчины, смотрящие в одну точку, которые иногда тоже плакали. Люди постоянно выходили в коридор, чтобы вдохнуть воздуха, которого внутри не хватало. Некоторым было так плохо, что ими занимались врачи, которые дежурили неподалёку постоянно.
Когда она снова читала своё стихотворенье, судья её не прерывала. Но когда дошла до подвала, глаза судьи, строгой женщины в очках, расширялись всё больше. Воздуха не хватало уже и ей. А её прерывали выкрики матерей.
– Почему она выжила, а мой ребёнок нет?
– Моя тоже дралась, а он зарезал!
– Почему ты здесь? Почему?
А когда Лера дошла до того, что было в милиции, зал взорвался проклятиями. Крики слились в единый гул, и вопросы были уже не к Лере, а к тем, кто должен был их всех защищать. Конвоирам пришлось успокаивать людей.
И только он, сидящий за решёткой, был спокоен и умиротворен. Он улыбнулся ей и кивнул. Словно он был единственным, кто поддерживал её в этом зале, полном боли и страданий.
Второй раз её вызвали уточнить детали. В зале было тихо и грустно, будто на похоронах. Все устали плакать и кричать. Ждали развязки.
Её в тот день пришлось слушать и его показания.
– А убивали зачем? – спросила судья.
– Чтоб только мои были, – он смотрел на Леру, прожигая её взглядом. – Всю жизнь они решали, что делать со мной, и что не делать, а потом уже только я решал. Вот вы-то и должны понимать, что это за чувство, когда жизнь человека держите в своих руках. А они не понимают.
От его взгляда судья немного съёжилась.
– Это же всё-таки дети были.
– Дети, – неприятно улыбнулся он. – Какие ж это дети, если на них как каменный вставал уже, и они сами были рады моему вниманию, искали его. Они все сами со мной пошли, я никого не тащил.
Зал снова зашумел, а он сел и зевнул, прикрывая рот ладонью.
Приговор зачитывали весь день. И он уместился всего в два слова, которые так ждали все.
Высшая мера.
Зал взорвался аплодисментами, а он воспринял это спокойно, будто сам этого хотел. Он посмотрел на неё в последний раз, и его увели.
***
После суда мать перестала ходить на работу и к мужчине. Она запила пуще прежнего, и они почти не разговаривали. Лера пыталась, но теперь молчала мама. Иногда она бормотала что-то о позоре, о соседях, о том, что не досмотрела, спрашивала «как такое могло быть», обвиняла отца, и почему-то бабушку.
Лера сидела в своей комнате и выходила только, чтобы поддерживать порядок. Начиналось лето, она так и не вернулась в школу, и не знала, что делать дальше.
В один из дней зазвенел дверной звонок.
Лера выбралась из комнаты, прошла мимо кухни, где валялась пьяная мать, и открыла дверь.
В дверях стояла Инесса Викторовна. Она была совершенно потерянная и жалкая, сгорбленная, без своей королевской осанки. Лера отошла вглубь коридора, пропуская её. Ремонт так и не сделали, коммуналку перестали платить, квартира выглядела всё хуже, несмотря на её старания.
Они застыли напротив друг друга.
– Господь, Господь, я по телевизору увидела, узнала тебя, матери твоей позвонила, а она пьяная, – сказала Инесса Викторовна, ломая пальцы.
– Да, она часто пьет, – не стала врать Лера. – Ругаться будете?
– Нет, Лерочка... Там уже ничего не сделаешь. Сопьётся она. Я к тебе пришла.
– Зачем?
Они замолчали. Инесса Викторовна странно корчилась, а потом выжала из себя дрогнувшим голосом:
– Меня тоже... Да так, что у меня детей больше не может быть.
Лера замерла. Смысл сказанного доходил медленно.
– Я, в общем, квартиры все продала, – продолжила Инесса Викторовна уже собраннее. – Устала я. Люди тут злые, и холодно. Хочу на юг уехать, там попробовать. Я же море-то никогда и не видела. А уже жить-то осталось всего ничего… Хочешь со мной поехали?
– А мама? – удивилась Лера.
– Я с мамой твоей говорила. Без толку. Там уже в башке ничего не осталось. Эту квартиру я хрен продам, да и маме твоей я должна была, пусть живет. Даст Бог, оклемается, а нет – сопьётся. Тут у нас с тобой власти нету. Только у Бога.
– Я... – у Леры перехватило горло, она знала, что к этому всё и идёт.
– Я из деревни уехала, потому что меня травили. Виноватой делали, а я там совсем не виноватая. Я тогда очень хотела бы, чтобы меня кто-то увёз, но я только сама смогла уехать, спустя годы, очень плохие годы. И во все эти бизнесы я влезла, потому что не могу наедине с собой находиться. Мне что-то делать надо каждую секунду, или погибну. И ты тут погибать будешь, если ничего не сделать. Вот я и подумала тебя забрать. Другой город, другая школа, другая жизнь.
– Это же никак не отменить, – прошептала Лера, и глаза её намокли.
– Никак, да, – голос Инессы Викторовны тоже дрогнул. – Но надо жить дальше. Ты там не умерла, может, даже ради чего-то ещё живешь. Не тороплю тебя. Через неделю зайду. Думай. Или позвони мне, вот номер.
***
Через неделю Лера проверила собранные вещи, зашла на прокуренную кухню, села рядом с пьяной матерью.
Ничего не говорили.
Просто помолчали и посидели на дорожку. Сигарета дымилась в маминой руке. Она даже не посмотрела на Леру, только глубже затянулась, и вздохнула.
Лера зашла в ванную, помыла руки чистой водой и вдруг поняла, что последние полгода кран перестал шуметь и плеваться. Вода текла ровно и спокойно, словно бы там всё наладилось.
Она посмотрелась в зеркало, и вдруг осознала... Отражение теперь соответствует сути. Это просто она. Одна девушка, трещина внутри, разделение на до и после. И с этим уже ничего не сделать. И это уже не важно.
Она взяла сумки, спустилась к подъезду, поставила их на тополиный пух, который кружился в воздухе, словно летний снег.
Посмотрела в последний раз на их дом. В лучах яркого солнца и окружающей зелени он уже не выглядел жутким. Дом, как дом.
Тетя Инесса открыла багажник своего «Мерседеса», они начали укладывать вещи. Мать наблюдала за ними с балкона, всё курила и молчала.
Лера села на прохладное кожаное сиденье, развалилась в нём, открыла окно. Порылась в сумке, достала плеер Кости, надела наушники и нажала «Play». Машина тронулась.
В ушах зазвучала незнакомая песня.
«...Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать:
Руки прочь, прочь от меня!
Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть.
Что будет стоить тысячи слов,
Когда важна будет крепость руки?
И вот ты стоишь на берегу и думаешь: "Плыть или не плыть?"...»
Машина выехала со двора на пустую дорогу.
– А если там будет тоже плохо? – вслух задумалась Лера.
– Кто в море бывал, тот лужи не боится,– донёсся голоса Инессы Викторовны сквозь музыку.
