Текст книги "Мышь!"
Автор книги: Рост Толбери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Снова накатила тяжесть.
Она открыла скрипучую дверь шкафа, спешно составила туда коробки одну на другую. Закрыла дверцу, села рядом и навалилась на него спиной.
Входная дверь хлопнула так, что задрожала стенка в коридоре. Послышались голоса, смех, какая-то возня. Лера вздрогнула, выныривая из липкой паутины воспоминаний.
– Мам? – позвала она, но ей никто не ответил.
В коридоре они столкнулись. Мама была неузнаваема. Не та загнанная переездом и проблемами, уставшая женщина с кругами под глазами, которая вчера намывала полы, а какая-то другая – весёлая, нелепая, с неестественным румянцем на щеках и слишком громким и резким голосом.
Пьяная.
Точно пьяная.
Холодок прошёл по спине Леры.
И мама была не одна.
За талию, неподобающе низко, почти по-хозяйски, её обнимал незнакомый мужчина. Смугловатый, ухоженный, хорошо одетый, невысокий, с каким-то орлиным, хищным взглядом и небольшими усиками под носом.
– К… кто это, мам? – выдавила из себя Лера.
– А… это Эдик, – отмахнулась мама, будто вопрос был глупым, и будто она каждый день приводит в дом незнакомых мужчин. Она попыталась стащить с ноги тугой сапог, покачнулась и ухватилась за плечо Эдика, хихикнула. – Я на рынок ходила, устроиться пыталась... Но вот хотя бы с Эдиком познакомилась. Друзей, сама понимаешь, на новом месте надо побыстрее заводить. Вызвался помочь. А они знаешь как за своих-то…
Эдик молчал. В его глазах, чёрных и блестящих, как маслины, не было ни интереса, ни неприязни – только лёгкая досада от того, что в квартире оказался лишний свидетель. Он тоже был пьян, но держался ровнее мамы, увереннее.
– У тебя как день? – маме наконец удалось избавиться от сапога, и она застыла на месте, с неловкостью пьяного человека, который вдруг осознал, что ребёнок застал его за чем-то стыдным.
– Да, нормально, мам, – соврала Лера, всё ещё пялясь на пришельца.
– Нам с Эдиком чая бы попить, а то там холодина, ой-йо. Погреться надо. Ты давай-ка уроки у себя в комнате поделай, догонять тебе немало, а мы на кухне устроимся.
– Ты, мам, только это… – едва слышно попросила Лера, но мама её не услышала, или сделала вид, что не услышала.
Повернулась к Эдику, принялась снимать с него пальто, приговаривая что-то ласковое, мурлыкающее, и искать в шкафах место, где бы это всё можно было разместить. Вешалок не хватало, и дорогая дублёнка небрежно заняла место на приоткрытой двери шкафа.
Лера нахмурилась и молча пошла на кухню. Схватила с сушилки гранёный стакан, наполнила его водой из-под крана. Пошла в свою комнату, плотно закрыла дверь и подоткнула под нижнюю щель валявшуюся на полу майку.
Остановилась посредине, уставилась на школьную сумку, и вдруг поняла с тоскливой ясностью: у неё даже нет учебников, чтобы хоть как-то начать догонять программу. Завтра опять придётся клянчить у соседки по парте, ловить на себе косые взгляды, и быть «нищебродкой». В библиотеку, что ли подастся, или как тут у них принято?
В горле пересохло, хотелось пить, но вода пахла так, что Лера пробовать не рискнула.
В зале включился телевизор – сначала шипение помех, потом громкий, фальшивый смех из какой-то юмористической передачи, потом загрохотала музыка. В квартире стало шумно, тесно, нечем дышать.
От звуков того, что происходило в зале, пришлось закрывать уши подушкой и прятаться под одеялом с головой.
Смех мамы, её визгливый, захлёбывающийся шёпот, звон бокалов, гул мужского голоса – всё это просачивалось сквозь стены, сквозь майку, подоткнутую под дверь, сквозь стиснутые зубы. Гулянка закончилась глубоко за полночь, и только тогда ей удалось уснуть.
***
Снилась ей неприятная муть, тягучая и бессвязная.
Сначала она была в школе, но школа была не та – стены сужались, потолок давил, а из всех дверей тянуло жаром и удушливым дымом горящего пластика. Сначала убегала от каких-то теней и звуков, потом тени и звуки сформировались в Лапину, огромную, величиной с медведя. Лапина кричала на неё, но не словами – а каким-то истошным, вибрирующим визгом, от которого ломило виски и крошились зубы.
Потом вдруг сменилось на их двор, жарким летом и с только что скошенной травой.
Она увидела папу. Он был весёлым и улыбчивым, светился весь, занимался какими-то своими делами у сарая, насвистывая дурацкую мелодию из детского мультика. Он обернулся, увидел её – и вдруг помрачнел. Лицо его осунулось, постарело на глазах, кожа стала серой, как пепел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но изо рта у него вырвался только пар, хотя вокруг был июльский зной.
Она хотела узнать у него, что случилось, где он был всё это время, но тут из нелогичного спутанного сна её вдруг выбросило, словно она и не спала вовсе.
Толчок был физическим – как будто кто-то резко дёрнул её за ногу, и попытался стащить с кровати.
В квартире было неестественно тихо. Даже холодильник не гудел. Только трубы у батареи странно щёлкали, будто по ним кто-то стучал ногтями или чем-то металлическим. Тик... Тик-так... Тик-тик... тик… Ритм сбивался, замедлялся, ускорялся. Словно кто-то пытался отстучать послание на азбуке Морзе, но не помнил букв.
Стало прохладно. Холодный воздух проник через не заткнутые щели в старой оконной раме, зазмеился по полу, забрался под одеяло, лизнул голые лодыжки. Вздрогнув, она закуталась плотнее, натянув край до самого подбородка. Уличный фонарь с его ржавым рассеянным светом освещал только половину комнаты, и по большей части пол.
В полутьме она увидела, что дверь в её комнату открыта нараспашку, и за ней чёрный проём коридора.
Это было странно. Очень странно. Лера точно помнила, что закрыла дверь, и не просто закрыла – положила под порог старую майку. Майка эта сейчас лежала в стороне, у стены, словно её отшвырнули пинком.
Кто-то заходил пока она спала? Такого давно не было, чтобы мама проверяла дома ли она… Или это была не она?
***
Как уснула, Лера не запомнила. Просто в какой-то момент темнота под веками стала не такой густой, и она поняла, что уже утро.
В квартире было тихо, но уже не так, как ночью. Едва слышно над головой бумкали шаги соседей, трубы не щёлкали, но вода в них булькала и шелестела, с улицы доносился приглушённый шум мотора прогреваемой машины, кашель, голоса.
От сна осталось неприятное и муторное ощущение, от неудобной, промятой кровати затекли рука и шея. Она села, повертела головой, разминая позвонки выгнулась, вздохнула и снова легла.
Кошмары ей раньше не снились. Или снились, но она их не помнила. Но раньше она и не переезжала никуда, не теряла отца, не засыпала в чужой квартире, и не терпела унижение в первый день в школе.
Нужно встать и умыться.
Мама, похоже, вставать не собиралась. Из зала не доносилось ни звука, дверь была закрыта. Лера прошла на кухню, стараясь не смотреть на грязные тарелки и рюмки, оставшиеся с вечера. Заглянула в холодильник. На полке стояла кастрюля с супом. Она открыла крышку, и в нос ударил запах. Затхлый, сладковатый, с примесью чего-то неуловимо тухлого, перебить который не смогли даже щедро брошенные лавровый лист и перец. Промороженный студень с серыми прожилками овощей и острыми осколками костей, выглядывающими из мутного бульона, выглядел отвратительно, даже если б не было запаха.
Похоже, это были остатки ещё от прошлых жильцов. Тошнота подкатила к горлу. Лера вернула крышку на место, захлопнула дверцу холодильника. Есть перехотелось. Да и нечего было. Она налила себе холодного чая, присыпала сахаром, залпом выпила.
Собралась, снова завязала хвост, оделась во вчерашнее, да пошла в школу, стараясь ни о чём не думать и не вспоминать первый день. Она уговаривала себя, как заклинание: на крайний случай, они с этой Лапиной просто подерутся, может несколько раз. Хабалка поймёт, что её лучше не трогать и отстанет. А может, и уже отстала.
До восхода было ещё далеко. Лицо трепал холодный, настырный ветер, иногда присыпая ледяной крошкой. Каждый прохожий на улице молчаливо и мучительно боролся, стараясь как можно сильнее спрятаться вглубь одежды. Ноги утопали в снегу, скользили по наледям. Захотелось сбавить шаг, но как только она это сделала, стало ей не по себе. Что-то было не в порядке. Не в городе, не в погоде – в воздухе. Слишком уж он какой-то тяжёлый и холодный.
Она увидела справа от себя двоих в тёмных куртках и шапках-формовках, надвинутых по самые брови. Они прятались от ветра за выступом дома, курили, прикрывая сигареты ладонями. Узнала мгновенно, по посадке головы, по тому, как они стояли – расставив ноги, занимая собой пространство. Два парня, что сидели на задних партах и отсыпали про неё шутки, из компании этой Лапиной. Высокий смуглый с усишками и крепкий лысый громила.
Они её тоже заметили. Переглянулись. Узнали. Вдруг, не сговариваясь, почти синхронно, потушили сигареты о стену, отбросили бычки в снег и быстрым, размашистым шагом пошли ей наперерез, наискосок через дорогу.
Её кольнуло в животе, и она вдруг рванула в сторону, не раздумывая. Побежала, что было сил, чего давно-давно не делала. Воздух обжёг лёгкие, в боку тут же закололо. Она слышала, как ускорились шаги позади.
– Э, да постой! Ты чё? Жучка, ты куда? – вырвался из ветра голос, сдобренный смешками.
Она ещё ускорилась, едва не упав на клочке льда, взмахнула руками, удерживая равновесие. Свернула в первую попавшуюся арку, судорожно пытаясь понять, что делать. Нужно было найти открытый подъезд и прятаться там.
Нечто вдруг выросло прямо перед ней из темноты, где секунду назад ничего не было. Плотная, широкая и высокая фигура. Лера со всего маха, не успев затормозить, врезалась в неё, и оказалась на земле, больно приложившись задом о лёд.
– М-м-м-ф, – раздался болезненный, едва слышный стон, больше похожий на выдох.
Лера тут же вскочила на ноги, дико озираясь. Мужчина, которого она сбила, остался беспомощно полусидеть-полулежать на выходе из подъезда. На его лице застыла гримаса боли – не злой, а какой-то усталой, обречённой. Он держался за колено, сбитое дыхание вырывалось из его рта белыми облачками пара.
– Эй, вы чего? Ушиблись сильно? – затараторила Лера, забыв о погоне. – Вы меня извините, я… я в школу просто опаздываю, а тут эти… Я не хотела, честное слово!
Мужчина всё так же кривился от боли, не смотрел на неё и ничего ей не хотел отвечать. Только махнул рукой – мол, иди уже. Но Лера не могла. Она протянула к нему руки, вцепилась в рукав его тяжёлого пальто, помогла подняться, чувствуя, как он всем весом наваливается на неё. Поднявшись, он прислонился к стене, тяжело дыша, и снова махнул рукой – уходи. И Лера, сгорая от стыда и страха, оглядываясь по сторонам, спешно пошла дальше.
Погони больше не было. Парни исчезли, будто их и не было. То ли передумали связываться при свидетеле, то ли решили, что на с неё пока хватит.
***
В класс вошла почти со звонком. Ни на кого не глядя, нацепив маску безразличия, прошла к первой парте, где уже сидела высокая девочка в очках – та самая, что вчера поделилась учебником. Сегодня она тоже не смотрела на Леру, вела себя натянуто, но хотя бы молча подвинула к ней учебник по литературе, раскрытый на нужной странице. Лера благодарно кивнула, стараясь не встречаться с ней взглядом.
Лапина и её прихлебатели всё так же сидели на задних партах, но вели себя куда тише. Учительница литературы была древней, строгой и крикливой, и казалось, что её побаиваются все.
Когда прозвенел звонок, она вышла первой и постаралась быстро потеряться в толпе в коридоре. Юркнула в потоке старшеклассников, прошла мимо раздевалки, свернула к столовой, потерялась в ожидающей очереди. Невольно вдохнула запах свежей выпечки, дрожжевого теста и подгорелого масла, и тут же пожалела об этом. В животе заурчало, скрутило спазмом. На питание в столовой нужно было сдавать деньги – сразу за месяц вперёд. Денег у мамы пока что не было, так что придётся как-то перебиваться. Она свернула в туалет, набрала в ладони ледяной воды из-под крана и выпила, чтобы обмануть желудок.
Вид в зеркале её расстроил.
Россыпь мелких угрей по лбу и у носа – видимо, реакция на холод и волнение, – бледность до синевы, синяки под глазами, будто она не спала неделю, неровное, осунувшееся лицо. И волосы, её прекрасные летние волосы, теперь в печальном, печальном состоянии. Там, где она вырезала прядь, топорщились короткие, непослушные вихры, которые не удавалось пригладить ни водой, ни расчёской.
Пошла на урок химии, с радостью заметила, что Лапина и её шайка слиняли. Воздух стал не таким тяжёлым, и его хотелось хватать полной грудью.
Ближе к обеду удалось попасть в библиотеку. Библиотекарша, полная женщина в вязаной кофте, долго искала её в списках, хмурилась, но в итоге выдала стопку потрёпанных, исписанных чужими руками учебников… Но всё же куда лучше, чем просить у кого-то и надеяться на милость.
Остаток дня прошёл спокойно. Она, по крайней мере, не слышала, чтобы кто-то упоминал её позор с жвачкой и волосами. На перемене она сидела в углу, уткнувшись в учебник, и делала вид, что читает. И лысый неформальный парень с последней парты, тот самый, даже бросил на неё пару заинтересованных и вроде как не враждебных взглядов.
Может, всё и устаканится. Просто нужно пережить первые дни.
***
Пока шла домой, вжимая голову в плечи и прижимая к груди сумку с драгоценными учебниками, заметила впереди знакомую фигуру. Хромающий, медленно и тяжело идущий мужчина. Шёл он, мимо припаркованных машин, и старался опереться на каждую, останавливался и пропускал редких прохожих, словно извиняясь за свою медлительность. Почти поравнялась с ним, как вдруг узнала в нём того, кого сбила утром. Встала как вкопанная посреди тропинки, залившись краской стыда.
У заднего входа ларька, кутаясь в шубку из искусственного меха, с сигаретой в зубах стояла продавщица с всё таким же недовольным, вечно помятым лицом и смотрела в никуда. Лера неловко свернула с тропинки и подошла к ней, топчась на месте, делая вид, что разглядывает рекламу с жвачками, дожидаясь, пока мужчина пройдёт подальше.
– Сигарету не дам, не проси, – холодно буркнула продавщица, даже не взглянув на неё.
– А с этим что? – зачем-то спросила Лерка, кивнув в сторону удаляющейся спины, словно ища себе оправдания для стояния на морозе.
– А этот… – продавщица проследила за её взглядом, глубоко затянулась и выпустила дым в сторону. – Дядя Миша это. В твоём доме живет. Мент, вроде, с Чечни вон недавно вернулся, с ранением, как я слыхала.
На душе у Леры немного отлегло. Значит, не она его покалечила. Воистину, бабки во дворе и продавщицы знали всё и вся.
– Нормальный мужик, вроде, не пьёт. Чё-то ходит, шевелится, подрабатывает, наверное, где. Сторожем, что ли... Говорят, в органы вернётся, как здоровье поправит, да до пенсии дослужит. Я слышала, у них пенсии хорошие, ветеранские.
– Понятно…
– А ты откуда такая? – вдруг спросила продавщица, уперев глаза в неё. – Тут живёшь, что ли? Не видала тебя раньше. Или видала?... Хм. Лицо знакомое, а не припомню.
– Я – Лера. Переехали мы с деревни сюда с мамой, вот только-только.
– А-а-а, – протянула продавщица с каким-то мрачным удовлетворением. – Так вы в хату того алкаша, который повесился, въехали? Ну, ясно, ясно. Я Нина Сергеевна, тоже тут недалеко живу, в соседнем подъезде. В долг не даю, предупреждаю сразу. Достали вы меня уже.
– Алкаш повесился?.. – пробормотала Лера. Слова вылетели сами собой, хрипло, как будто из неё выпустили воздух.
– Ну да. В этом году. Месяца три назад, что ли. Пил по-чёрному, жену выгнал, а потом словил белочку, да и в петлю прыгнул. Не знаю, чего там в голове у таких людей бывает. На трубе в ванной нашли. Говорят, жуткое было зрелище, слесаря потом водкой отпаивали. Этаж-то у вас третий, не выбросишься нормально, вот и придумывают чёрти что…
– В нашей квартире, получается… – голос Леры стал совсем тихим. – А Инесса Викторовна нам ничего не сказала.
– Да чё тут скажешь? У мужиков бывает. У меня дед тоже пил-пил, потом пошёл в сарай, да повесился. Бабка поплакала, поплакала, сказала: «Слава Богу, околел», да сняла кольцо. Нового нашла, а и забыла.
Раздался стук о металлические решётки ларька и деловитый кашель. Какой-то мужик в телогрейке потребовал пачку «Беломора», сдабривая просьбу нездоровым кашлём. Продавщица выбросила бычок в снег, задернула шубку поплотнее и пошла работать, бросив на Леру напоследок взгляд, полный не то жалости, не то любопытства.
***
Ванная.
Повесился.
Мертвец.
Она тщетно пыталась остановить картины, которые рисовало её воображение.
Вот он идёт в ванную, накидывает на трубу то ли верёвку, то ли ремень, смотрится в это самое зеркало, вешается, и так и качается там.
Жуткий, наверное, был, как нашли, распухший весь и гнилой.
И в зеркало это разбитое смотрелся.
А это же вообще беда. Бабка сколько раз ей говорила, что нельзя смотреться, что это «к покойнику», «к большой беде», что оттуда «нечисть полезть может». Разбитое зеркало даже выкидывать нельзя, его надо в реке утопить или закопать поглубже и подальше от дома.
Может, этот повешенный, так в зеркале и остался, или в доме у них, и это его она тогда почувствовала у зеркала и ночью.
А ведь ей туда ходить нужно будет, и зеркала другого в квартире нету.
В висках застучало, задрожали руки, застучали зубы.
И только поднявшись по лестнице, и продышавшись у квартиры, она немного смогла отогнать от себя это всё и собраться.
Перекрестилась три раза.
Отперла дверь, и вдруг застыла в проходе… в доме стало, наоборот, как-то уютнее. Пахло едой – жареным луком, тестом и картошкой, – звучал телевизор, из кухни доносилось шипение сковороды и мамино негромкое то ли пение, то ли бормотание. Лера замерла в прихожей, прислушиваясь.
Мама была трезвой, веселой и энергичной. Она успела многое: переставить часть мебели, вынести мусор, ещё на раз оттереть многострадальный линолеум, и теперь занималась уборкой на кухне и готовкой.
– Эдик принёс продуктов, а то в доме шаром покати было, – пояснила мама, вытирая руки полотенцем и улыбаясь. – Пять минут, и картошка готова будет, умывайся и за стол. А вечером пирожков понаделаю.
Лера ей улыбнулась в ответ и пошла переодеваться. Такой мама ей нравилась. Сразу как-то отлегло от сердца.
Руки она помыла на кухне. Села за стол. Пододвинула чистую блестящую тарелку, зарылась в неё вилкой. От еды стало ещё лучше. Картошка, рассыпчатая, горячая, с хрустящей корочкой, ужарившийся лучок, свежий хлеб. Лера ела и чувствовала, как тепло разливается по телу, и как больше совсем не хочется думать о плохом.
– Мам? – робко спросила она, ковыряя вилкой остатки картошки и стараясь есть медленно, как учили.
– М?
– Я тут слыхала от продавщицы... Что тут мужик повесился… В квартире этой.
– Чиво-о? – мама замерла с вилкой у рта. – Какая продавщица? Меньше уши разевай и с алкашнёй местной общайся. Бабы они такие, от зависти знаешь чего наговорить могут. Лишь бы человеку настроение испортить. Если бы чего такого было, Иннушка бы нас предупредила. Она, конечно, та ещё... дама, но не враг же себе и нам.
– Тут странновато, – пожала плечами Лера, глядя в тарелку. – Хотя сегодня получше. И зеркало это разбитое…
– Планировка, может, и странная, и дом старый, и тесным кажется после нашего деревенского домика, но, Лерк, ты ещё не поняла, как нам повезло. Это хоромы, настоящие. Крыша над головой есть, вода горячая круглый год под рукой, жопа в туалете не мерзнёт. У тебя комната, у меня комната, и кухня такая, что ещё кто ночевать сможет. Живи да радуйся. Ну ремонтик придётся сделать, но это фигня, за неделю управимся.
– Я не про это, мама.
Мама вдруг снова ей улыбнулась по-тёплому и придвинулась.
– Ты чего, заюшка? Спишь плохо, да? Неуютно тебе, да?
– Угу.
– На новом месте – это нормально.
Она протянула руку и погладила Леру по голове. Пальцы её скользнули по волосам, и на секунду Лера замерла, боясь, что мама нащупает выстриженный клок. Но нет. Пронесло.
– Всё же не так, как было, не так, как ты привыкла. Лица новые, места новые, всё крутится, вертится, совсем другой ритм тут. Я, когда в общагу въехала при университете, вся на иголках месяц ходила, боялась, что выгонят или обворуют, а потом ничего, притёрлась. Так уж у людей заведено. Ты на этом не загоняйся, доченька. Всё же к лучшему, смотри на это так. Друзья у тебя новые появятся скоро, мальчишки какие, поступишь, отучишься, и совсем другая жизнь будет у тебя. Красивая, городская. Нужно только немного потерпеть.
Глава 3
Утро началось с урока физкультуры, о котором она едва не забыла.
В большом спортивном зале, собралась вся параллель – три или четыре класса. Ещё больше новых лиц. Ещё больше косых, оценивающих взглядов.
Были надежды на то, что в спортивной форме, одетая как все, она хоть немного затеряется и почувствует себя на своём месте. Но как только она зашла в раздевалку, всё сразу стало понятно.
Белая ворона.
Словно клеймо на ней какое-то, видимое только им, местным. Девчонки косились, перешёптывались, и стоило Лере сделать шаг в их сторону, как они шарахались, жались друг к другу, словно она была прокажённой.
Настроение, только-только начавшее налаживаться после вчерашнего спокойного дня, рухнуло вдребезги.
Как бы всё было просто, если бы она пришла на занятия со всеми первого сентября. Там бы у всех было что-то новое, были бы новые люди, обстоятельства, свершения, секреты, и она бы не так была заметна.
Ну почему? Почему они с мамой не уехали летом?
Потому что мама пила. Потому что маме было больно. Потому что маме было плохо.
А теперь вот плохо ей.
Вот Лере никогда не хотелось пить ТАК, чтобы ни было на душе. Если бы мама увидела себя со стороны, увидела, во что она превращается в таком состоянии, если бы она осознала всю эту картину, она бы точно больше никогда не пила ТАК. Почему люди вообще решили, что выпивка решает какие-то проблемы и как-то может вообще помочь?
Нет ответа. У взрослых же он должен быть. А его нет.
Чтобы никого не смущать, Лера выбрала шкафчик в дальнем углу раздевалки, у двери, ведущей в душевую. Она спешно переоделась, и старалась держаться холодно и надменно, будто бы это они к ней приехали и вторглись в её жизнь. Будто бы ей всё равно.
Пошла вместе со всеми, оглядела непривычно большой зал, сделала вид, что разминается.
Учительница физкультуры – худая, как тростинка, светловолосая женщина за тридцать, с выцветшими голубыми глазами и жидкой копной волос – вышла в центр зала из тренерской, поигрывая свистком на шнурке. Улыбка у неё была странная: широкая, но какая-то померкшая, вымученная, словно она улыбалась не потому, что ей весело, а потому, что так положено. Словно улыбка была частью формы, как спортивный костюм и кроссовки.
Свистнул свисток.
– Так, девочки! Сначала бегаем, потом растяжка, потом волейбол. Стройся! Быстрей, быстрей, времени мало!
Построились в неровную шеренгу вдоль стены.
Побежали.
Бежать было легко. В движении всё менялось. Тут не до взглядов и подколок – все стараются дышать, держать темп и не упасть глупо и нелепо, как мелкая очкастая девочка из параллельного класса в самом начале урока.
Бегать ей нравилось. В этом движении была какая-то свобода, особенно летом, где-нибудь по тропинке у поля или по берегу реки, когда ветер свистит в ушах, а ноги сами несут вперёд. По телу разливалось приятное тепло, дышать становилось легче с каждым кругом, голова прояснялась, в тебе словно просыпалась жизнь, а после всегда наступало расслабление – приятная, гудящая усталость в мышцах.
Но здесь, в душном зале, бег был другим. Пахло пылью и резиной, кроссовки скрипели по линолеуму, а в груди быстро закололо с непривычки, отвыкла она за зиму и переезды.
– Стройся! – снова прозвучал свисток, когда они закончили десятый круг. Лера остановилась, тяжело дыша, упёрлась руками в колени. – Так, сколько нас сегодня?.. Четыре команды будет. Василенко, Гараева, Мордич и Стасова – выйти из строя! Вы капитаны, быстренько делитесь, и будем играть!
Капитанши вышли вперёд. Лица их стали озабоченными, взгляды – цепкими, оценивающими. Началась делёжка, всегда унизительная, как публичная порка. Первыми выбрали самых сильных, высоких или спортивных, потом тех, кто хоть как-то умел играть, потом просто подруг, а потом тех, кто останётся. Одной из первых выбрали Лапину, то ли по знакомству, то ли от греха подальше. Та вышла вперёд с довольной ухмылкой, поигрывая плечами, словно была не на уроке физкультуры, а на подиуме.
Лера на неё старалась не смотреть, но кожей чувствовала, что Лапина на неё посматривает.
Фамилия за фамилией строй пустел. В нём оставалось всё меньше девушек, и думы капитанов становились всё тяжелее и дольше. Все четыре команды то и дело поглядывали на Леру.
Только бы не к Лапиной. Господи, только бы не к Лапиной.
Даже стоять с ней рядом будет отвратно, не говоря уже о том, чтобы играть в одной команде. Если Лапина будет за спиной, Лера не увидит, что та задумала. Не увидит, когда та решит подставить подножку, или ударить локтем, или сделать ещё что-то – что-то, что Лера даже представить боялась. Лучше уж играть против. Там хотя бы видно, откуда летит мяч.
Если она вообще сможет играть. Не повезёт её команде. В любом случае, выбрать Леру было ошибкой. Волейбол она не любила и не умела. В деревенской школе он был редким событием – чаще играли в лапту или в «вышибалы», бывали года, что даже сетку в зале не натягивали.
– Новенькая! Иди к нам! – позвала её наконец одна из капитанов – крепкая, смуглая девочка среднего роста с короткой стрижкой и серьёзным, почти мужским лицом.
Кажется, её фамилия была Гараева. В её голосе не было радости – только усталое смирение, как у человека, который берёт с полки последний, никому не нужный товар.
Лера вышла к ним, встала позади всех.
Свисток.
Игра началась.
Мяч сразу же полетел в сторону Леры, словно выбрав самое слабое место. Время замедлилось. Она успела испугаться, сменить в голове пару судорожных мыслей, нелепо подпрыгнула, выставив руки, и мяч ударил её в подбородок и грудь одновременно, с глухим, болезненным звоном. Каким-то чудом она всё-таки отразила подачу, и мяч, изменив траекторию, полетел к девочке, стоявшей рядом. Та, сбитая и ловкая, сумела исправить ситуацию и отправить его на другую сторону площадки, через сетку неплохо вложившись в удар.
Дыхание сбилось, подборок и грудь начали садить, но она не показала виду, что ей больно. Пригнулась пониже, и попыталась сосредоточиться. Хорошо, что в лицо не прилетело. Вот бы все порадовались.
Дальнейшее унижение запомнилось слабо, как в тумане.
И её команда, и соперники играли хорошо. Никто в деревне так не играл. Мяч метался над сеткой с сухими, звонкими шлепками, девчонки кричали, двигались, падали, вскакивали, и Лера чувствовала себя неуклюжим медведем, случайно забредшим на чужую территорию. Она вспотела и промокла насквозь, не от нагрузки, а от переживаний. От страха, что мяч снова полетит в её сторону и что она облажается. Так, собственно, пару-тройку раз и случилось – мяч пролетал мимо, она мазала руками, спотыкалась о свои же ноги, и недовольные выкрики в её сторону сыпались градом:
– Принимай! Выше прыгай!
– Ну соберись, новенькая!
– Пас! Па-ас, тебе говорят!
– Растяпа!
– Кто так играет? Ты мяч вообще видишь?
– Да ё!..
Лера перестала слышать и понимать отдельные слова. Гул голосов слился в один раздражающий, давящий шум, и она просто двигалась на автомате, стараясь не мешать, и дать другим сделать всю работу.
Унижение закончилось проигрышем, свистком и позорной прогулкой до скамеек у стены. Там она отсела подальше от остальных, в самый угол, и смогла худо-бедно перевести дух. Сердце колотилось, в висках стучало, во рту пересохло. Капитанша – та самая Гараева – здорово взъелась, но, к удивлению Леры, не только на неё. Она песочила и песочила всех, размахивая руками и тыкая пальцем в грудь то одной, то другой девчонке, и от этого Лере стало чуть легче. Значит, не только она виновата.
Команда Лапиной тоже продула, но там девчонки даже не пытались напрягаться. Они хихикали, кривлялись, перебрасывались какими-то мерзкими шуточками, и было видно, что им плевать на игру. Лапина стояла, скрестив руки на груди, и лениво цедила слова сквозь зубы, а её подруги закатывали глаза и демонстративно зевали.
Урок всё не хотел заканчиваться. Теперь предстояло провести ещё один матч – уже между проигравшими, за третье место. И неожиданно Леру поставили на подачу.
– Так, слушай сюда, – к ней подошла капитанша, встала плечом к плечу, и вдруг принялась показывать, как подавать правильно. Голос её был усталым, но уже без злобы. – Подкидываешь вот так, не высоко. Руку отводишь назад, локоть выше. Кисть расслабь, не сжимай в кулак, поняла? Бьёшь вот сюда, в центр площадки. Если не успела ударить – лови мяч и перебрасывай. Главное – не суетись. Сделай глубокий вдох.
Разошлись по местам. Лера закусила губу, дёргая то плечами, то ногами, в голове прокручивая инструкцию, и пытаясь не спутать её отдельные части между собой. Подкинуть. Отвести. Расслабить кисть. Ударить.
– Жучка! – раздался громкий лай Лапиной с другой стороны сетки.
Лера стиснула зубы. Не смотреть. Не реагировать.
Она подкинула мяч – чуть выше, чем нужно, – прыгнула следом, оттянула руку, как показали, и вдруг зачем-то сжала ладонь в кулак. В последний момент кулак обмяк, и она ударила почти что запястьем. Мяч обжёг кожу, уколол болью, но всё же сделал, что от него требовалось.
Она хотела попасть в центр площадки, но мяч полетел дальше, прямо на позицию Лапиной. И довольно быстро.
Она не ожидала. Да никто не ожидал. И Лапина точно так же, как Лера в первой игре, нелепо подпрыгнула, не успела вытянуть руки и… поймала мяч своим лицом.
Звук удара щёлкнул на весь зал. Мяч отскочил в сторону, коснулся пола, и вслед за этим раздался свисток, сигнализирующий об успешной атаке. Лера стояла, не веря своим глазам. Повисла тишина.
– Осторожней, девочки! – скорее проворковала, чем прокричала учительница, и улыбка на её лице даже не дрогнула. – Не спи, Лапина, кто же так ловит? Руки есть, руки! Ты бы их ещё за спину завела, ну! Просыпайся!
Лера не смотрела на Лапину. Не могла. Она смотрела на свою руку – красную, горящую от удара, трясущуюся. Комментарии и шуточки с той стороны площадки прервались, но там словно началась гроза, и Лера кожей чувствовала давление, исходящее оттуда.
Мяч перекинули через сетку и снова отдали Лере.
– Давай! Ещё раз! – Гараева улыбнулась ей, впервые за весь урок. – Хорошо сделала! Так их!
Лера взяла мяч. Глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожат пальцы. Подкинула его – и не смогла ударить.
Она увидела, как в неё впилась глазами Лапина.
На щеке у той горел красный, расплывающийся след от мяча – идеально круглый, словно печать. Лицо её было перекошено от ненависти, глаза налились кровью и бешено вращались, не находя себе места. Лапина не моргала. Смотрела прямо на Леру, сквозь сетку, сквозь воздух, сквозь всё. Взгляд этот был страшнее любого крика.
