Текст книги "Мышь!"

Автор книги: Рост Толбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Раздался звонок.

То ли спасительный, то ли как удар похоронного колокола – Лера так и не поняла.

Учительница засвистела в свисток, хотела что-то сказать о том, что игра закончена, но все и так всё поняли, поэтому она просто опустила руку и пошла к выходу из зала, на ходу поправляя волосы.

Лера бросилась в раздевалку.

Нужно было успеть схватить вещи и выбежать, но она не успела.

– Ты чё, сука рваная, попутала?!

Лапина уже была тут. Она влетела в раздевалку через секунду после Леры, тяжело дыша, и сразу накинулась, со всей силы толкнув её в грудь. Лера пошатнулась, ударилась спиной о шкафчик, но устояла. Лапина попыталась толкнуть снова, но теперь Лера была готова, и они сцепились – руки в руки, пальцы впились в плечи, ногти царапали кожу.

Лапина была сильной, жилистой, но побороть Леру у неё не хватало сил. Так они и застыли посреди молчаливой толпы, сгрудившейся у входа. Никто не вмешивался. Все ждали развязки, затаив дыхание, как зрители в цирке.

– Ахерела в лицо швырять, псина? – заорала на неё Лапина. – Тебя уработать, а?

Лера тяжёло дышала, раздумывая, как прекратить сцену. Отец учил её давать отпор и идти до конца, но как же сложно это было на практике.

– Тебе чё надо от меня?! – прошипела в ответ Лера, и это всё, что она смогла из себя выдавить. Голос дрожал, срывался, но она не отводила взгляда.

– Чё ты там шипишь, мышь? – заорала Лапина, не получая словесного отпора, и снова начала бороться, словно почувствовав слабину. – Чё замолкла? А? Ссышь?

От криков стало больно ушам. Сколько себя помнила, Лера терпеть не могла крики. С самого раннего детства помнила, как мама и папа ругались и даже иногда дрались, и от каждого крика ей становилось не по себе, хотелось спрятаться под одеяло, закрыть уши руками, исчезнуть. И сейчас, в этой душной раздевалке, крик Лапиной бил по нервам, выбивая остатки самообладания.

Лапина дёргала её, всё ещё пытаясь побороть. Лицо её раскраснелось, на лбу выступили бисеринки пота, она запыхтела, но сдаваться не собиралась. В глазах её горело нечто большее, чем просто злость, – какая-то глубинная, почти животная ненависть, которой Лера не понимала.

– Чё потерялась, а? Нечего сказать? Затихла чё? Ты не Жучка, ты – Мышь! Мышь писклявая!

– Мышь! – злорадно взвизгнула одна из подруг Лапиной, стоявшая у входа.

– Мышь! – повторил кто-то ещё, и слово это прокатилось по раздевалке, как эхо.

– Внатуре, Мышь! Пискни ещё, Мышь!

И тут что-то в Лере сломалось. Или, наоборот, включилось – она и сама не поняла. Правая рука сама, будто отдельно от неё, взлетела и ударила Лапину по лицу. Звонкая, хлёсткая пощёчина, от которой у самой Леры зазвенело в ушах.

Крики оборвались.

Удар пришёлся на ту же щёку, куда ранее попал мяч. Лапина потрясённо отшатнулась, выпустив плечи Леры, схватилась за лицо. Глаза её намокли, на нижнем веке задрожала слеза, но она не заплакала. Вместо этого она надолго замолчала, и лицо её вдруг стало неестественно спокойным и холодным.

– Ну всё, – сказала Лапина тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все. Голос был ледяным, без всякой насмешки. – Тебе пиздец, тварь. Считай, что тебя похоронили. Гасись, Мышь.

Она повернулась спиной и пошла к своему шкафчику, переодеваться, будто бы ничего не случилось.

Лера совсем растерялась. Она стояла, опустив руки, и не могла пошевелиться. В глазах других девочек она увидела испуг – настоящий, непритворный. Будто бы угроза Лапиной была более чем реальной. Будто бы был вынесен приговор. Будто бы Леру и правда уже похоронили.

Она быстро переоделась, схватила сумку и выскочила из раздевалки, не оглядываясь.

***

На остальные уроки она шла как в тумане.

Думала, стоит ли извиниться перед Лапиной. Лера же не специально попала по ней мечом, не мстила или чего такого, ей вообще эти проблемы даром не нужны.

Но вряд ли бы это помогло. Извинениями Лапину не задобрить. Ей нужна была жертва, а Лера, сама того не желая, превратилась из жертвы в кого-то, кто дал сдачи, в противницу и соперницу. А это куда хуже. Жертву можно просто гнобить или оставить в покое, если стало скучно. А того, кто дал сдачи, нужно уничтожить. Растоптать. Чтобы другим неповадно было.

Хотелось хотя бы посмотреть ей в глаза, и найти там ответ на вопрос, что будет дальше, что она задумала, и насколько вообще взъелась, но Лапина на дальнейших уроках не появилась. Слиняла, как обычно.

Два парня из её шайки, лысый громила и смуглый усатый, почему-то остались, и смотрели на Леру уже как-то по-другому. Не с любопытством, не с насмешкой, а с холодным, оценивающим интересом, будто бы они уже что-то задумали, что хотят сделать с ней в отместку. От этих взглядов ей становилось ещё страшнее, чем от криков и потасовки с Лапиной.

После последнего урока она покидала школу, смешавшись с толпой, стараясь быть как можно незаметнее. Шла окольными путями, через дворы, мимо гаражей, постоянно оглядываясь. Очень уж не хотелось встретить эту компашку по пути домой.

Уже подходя к дому, она услышала назойливое шорканье справа от себя – звук шин по асфальту и снегу. Повернула голову и увидела, что параллельно ей, почти вплотную к тротуару, медленно едет ярко-зелёная «девятка». Стекло со стороны пассажира было опущено, и водитель – молодой парень, небритый, с сальными, зачёсанными назад волосами и пустыми, водянистыми глазами, – странно ей улыбался.

Лера ускорила шаг. Машина тоже поехала быстрее, не отставая. Сердце заколотилось. Она почти побежала, вжимая голову в плечи, и вдруг услышала, как водитель тихо, почти ласково, произнёс:

– Эй, девочка... А ты куда спешишь? Давай подвезу. На машинке такой каталась уже?

Она не ответила. Только ускорилась ещё сильнее, скользя по наледи. Спасительная дверь подъезда была уже совсем близко, как вдруг раздался грохот, и распахнулась дверь соседняя, ведущая в подвал. Оттуда показался здоровенный мусорный бак, и вслед за ним крепкий пожилой азиатский мужчина в робе ЖЭКа, и они перегородили спасительный путь.

– Здравствуйте, – неловко пробормотала Лера, не зная, куда ей деваться.

Дворник даже не взглянул на неё. Машина за её спиной взревела мотором и, визгнув шинами, умчалась прочь.

***

В квартире снова бубнил телевизор – какой-то женский голос что-то монотонно рассказывал, кажется, про погоду. Лера вошла, стараясь не шуметь, попыталась дышать ровнее и не торопиться. Сняла куртку, разулась, взяла сумку и на цыпочках пошла в свою комнату.

«Мышь!» – снова послышалось ей в голове, и она вздрогнула, чуть не выронив сумку.

Проходя мимо кухни, Лера вдруг остановилась, словно кто-то дёрнул её за плечо.

Воняло алкоголем. За столом, неподвижно, как изваяние, сидела мама. Она смотрела пустым, остекленевшим взглядом в тёмное окно, за которым уже сгущались ранние ноябрьские сумерки, и теребила в пальцах давно потухшую сигарету. В пепельнице громоздилась гора бычков, некоторые были раздавлены, некоторые сломаны пополам. Рядом стояла пустая бутылка из-под дешёвого портвейна и гранёный стакан с мутным осадком на дне.

Мама была растрёпана. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, висели неопрятными прядями, закрывая пол-лица. Одежда была та же, что и вчера, – застиранная кофта с растянутым воротом. А под левым глазом, на скуле, цвёл свежий, лиловый, с чернотой по краям, синяк.

– М-мам? – тихо позвала Лера, застыв в дверях.

Мама не ответила. Только скривила губы – сухо, болезненно, – словно одно присутствие Леры причиняло ей боль.

– М-мам, – снова позвала Лера, и голос её дрогнул. – Ты запила, что ли?

– Тебя не спросили, – буркнула мама чужим, прокуренным голосом, не поворачивая головы. – Неблагодарная...

– Всё нормально? – Лера сделала шаг вперёд, вглядываясь в лицо матери, пытаясь понять, что произошло. Синяк был страшный, отёчный, и от него веяло такой безысходностью, что Лера задышала чаще.

– Нормально... – мама вдруг повернулась к ней, и в глазах её, мутных, красных, Лера увидела не злость, а какую-то раздражённость и зависть. – Это тебе вон молодого мальчишку просто закоблучить. Юбчонку надела, колготки надела, мозги не надела, и всё готово! А мне только скоты и попадаются. Как твой батька. Всё им мало, всё не так... Чё смотришь? Уроки иди делай! Нечего тут стоять, душу травить.

– Мам... – Лера выдохнула, пытаясь заставить голос не дрожать, и найти правильные слова. – Ты не пей, а. Пожалуйста. Давай чай поставлю, а? Поешь чего-нибудь...

– Ниче ты не понимаешь, шаболда малолетняя! – мама резко отвернулась обратно к окну. – С глаз уйди! Дай побыть одной!

Лера вздохнула, поняла, что разговаривать бесполезно, и пошла в свою комнату. Ноги были ватными, в груди что-то сжалось и не отпускало. Никогда она не могла найти слов. Всегда вот так – молчит и затыкается, когда надо кричать в ответ. Так работают ссоры, так люди выпускают пар, но она не могла выдавить из себя и звука.

«Мышь!» – снова раздалось в голове, как эхо из раздевалки.

***

В комнате было душно. Батареи жарили нестерпимо, пришлось открыть окно и впустить внутрь непривычный городской смог. Он чувствовался в горле, неприятно скрёб его, даже хотелось кашлять. Лера села на кровать, обхватила себя руками и долго смотрела в одну точку на стене.

Сквозь гарь запахло чем-то кислым.

Лера сначала подумала, что это запахи от маминой попойки или не вынесенного мусора. Но запах шёл не из кухни. Он шёл от неё самой. От её одежды, от её кожи. Кислый, едкий запах пота и страха. В деревне они ходили в баню пару раз в неделю, и она никогда так не потела, даже когда тяжело работала, помогая маме рубить дрова или таскать корм. А здесь, в этой проклятой Москве, пот прошибал её каждый день, пропитывал одежду, въедался в поры.

С опаской она пошла в ванную.

Сразу же полилась тёплая, чистая вода – без всхлипов, без чёрной жижи, без стонов. Только ровный, успокаивающий шум. Это, конечно, щедрый подарок цивилизации, в сравнении с деревенским «сама натаскай и нагрей», вот бы всегда так работало.

Она заткнула слив пробкой, проверила температуру, нашла на полке обмылок хозяйственного мыла. Намылилась, натёрлась, даже с какой-то яростью, легла в воду. Горячая вода обожгла кожу, потом стало тепло, почти уютно. Она закрыла глаза и попыталась ни о чём не думать.

Не получилось.

Ком подкатил к горлу. Захотелось плакать. Словно шум воды был последней каплей, или вместе с грязью с неё сошли последние куски брони, которой она ещё могла принимать удары от этого мира. Слёзы потекли сами, беззвучно, смешиваясь с водой на щеках.

Плохи дела.

Ничего тут не клеится.

Мама снова запьёт. Как тогда, когда пропал отец, или даже хуже. Сначала будет пить тихо, по вечерам, потом всё чаще, потом перестанет соображать, перестанет говорить, перестанет волноваться о ней. Дом превратится в заросший мусором притон, куда будут приходить всякие личности – такие, как Эдик, или хуже, – и с каждым днём квартира будет становиться всё более чужой.

Даже в деревне ей уйти было некуда, но она могла хотя бы на пару-тройку ночей попроситься к подругам или дальним родственникам. Летом убежать в поля, в лес, к реке, где никто не тронет. А здесь – куда? Тут у неё никого нет. Она никого не знает.

Она вытерла слёзы ладонью, но они всё текли и текли. Больше она не могла плакать – просто хватала воздух маленькими, судорожными глотками, будто задыхалась. Чернота накатила так, что хотелось уже не плакать – хотелось завыть. Разбить что-нибудь. Ударить. Сделать себе больно, очень больно, чтобы заглушить эту боль внутри, которая не имела названия и не имела формы.

Взгляд упал на край ванны. Там, на белом фаянсе, лежала бритвенное лезвие, не вскрытое, в намокшей упаковке. Должно быть, осталась от прошлых жильцов, или мама забыла убрать. Лера схватила, не думая, порвала бумагу, сжала пальцами, изогнула.

Она знала, что это всё странно, и неправильно, но всё равно резанула себя по руке. Не глубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Боль была резкой, чистой, и на мгновение чернота внутри отступила. Лера смотрела, как капли крови падают в воду и расплываются рваными, причудливыми облаками, и почувствовала странное, стыдное облегчение.

Вот так вот.

Она достала пробку, выключала воду, вышла из ванной, подняла глаза на треснувшее зеркало. Пар от горячей воды затуманил его, и отражение было размытым, нечётким. Лера протянула руку и протёрла зеркало.

Лампочка под потолком мигнула. Раз, другой.

Второе, смещённое в бок отражение, смотрело на неё с осуждением и презрением. Стало дажекак-то не по себе.

Она замотала руку полотенцем, прижимая ткань к порезу. Кровь быстро остановилась, оставив на белой ткани рваное, алое пятно. Она натянула на себя старую, растянутую футболку, в которой спала, и пошла в свою комнату.

В коридоре было тихо. Из кухни не доносилось ни звука – мама, видимо, уснула прямо за столом или ушла в зал.

Уставилась на школьную сумку, с торчащими тетрадями и учебниками, вздохнула. Нужно было как-то заставить себя сделать домашку. Вот только сил на это совсем не было. Хотелось, чтобы её просто обняли и закрыли от всего этого.

Лера легла на скрипучую кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

– Пап, – прошептала Лера в темноту. – Ты где?

Глава 4

Затрещал будильник.

Вынырнув с глубины тяжёлого и плотного сна, она попыталась найти его в темноте. Пошарила пальцами, неловко сбила его с тумбочки, он упал на пол с глухим стуком, но трещать не перестал – наоборот, сделался только громче и назойливее.

Как же это бесит.

Она подтянулась к краю кровати, свесилась вниз, нащупала проклятую штуковину. На мгновение представила, как сворачивает ей шею, словно курице, – с хрустом, дав волю всей своей злобе и ярости. Заткнула его, нажав на кнопку, отшвырнула в угол, где он стукнулся о плинтус и затих.

От резкого движения порез защипало, она посмотрела на руку: под засохшей корочкой запеклась тёмная кровь, а вокруг кожа покраснела и припухла.

Сна она не помнила, но впечатление внутри было такое, будто бы она снова дралась с этой Лапиной, и била её так от души, что их растаскивали, и хотелось ещё раз броситься и бить, бить, бить.

Это чувство постепенно отпускало её, вместе с успокаивающимся дыханием, и она снова постепенно осталась без сил.

Спустила ноги на холодный пол, поёжилась. Подошла к окну, откинула занавеску и всмотрелась в тёмное пространство улицы. Там, внизу, брели люди. С высоты третьего этажа они казались сонными муравьями – маленькими, жалкими, которых выгнали работать на холод и назад запустят только к вечеру. Они двигались торопливо, сгорбившись, пряча лица в воротники и шарфы, и в их движениях не было ни капли жизни – только усталая, механическая обречённость. И она, похоже, тоже превращается в одно из этих созданий.

Она отошла от окна, задёрнула занавеску.

В школу идти не хотелось. И оставаться дома с пьяной мамой тоже.

Побрела в ванную.

Включила свет – лампочка вспыхнула, зажужжала и загорелась ровным, мёртвенно-жёлтым светом. Взглянула в треснувшее зеркало – и вздрогнула.

На неё смотрела незнакомка.

Бледная, похудевшая, с впавшими, обведёнными синевой глазами, растрёпанная, в измятой, застиранной ночнушке, которая была ей велика и висела мешком. Она была похожа на призрака или на зловещую мертвячку из фильма ужасов, которые не стоило смотреть перед сном. Не мудрено, что к ней цепляются. Все такие модные в школе, нарядные, с хорошей кожей и волосами, а она… лахудра. Чучело.

Мышь.

Как смогла, привела себя в порядок. Умылась ледяной водой из-под крана. Расчесала волосы, стараясь прикрыть выстриженный клок.

Заглянула на кухню.

Там было пусто и грязно. Мыть посуду и убирать со стола мама не собиралась. И всё что там было уже начало вонять.

Хотелось есть, но рыскать по этой помойке не хотелось сильнее.

Появились мысли пошариться в карманах у этого Эдика или мамы, взять немного, совсем чуть-чуть – просто на обед в школьной столовой. Она представила, как засовывает руку в чужую дублёнку, висящую в прихожей, нащупывает бумажник, вытаскивает мятую купюру или выскребает мелочь. Но тут же отогнала эти мысли. Ловили её уже на таком.

Ладно. Что-нибудь придумается.

Из-за закрытых дверей зала послышался шум – скрип кровати, приглушённый мужской голос, мамин смех. Лера быстро засобиралась, натянула куртку, замотала шарф до самого носа, схватила сумку и выскочила прочь, в подъезд, в холод, в серое утро.

***

Она шла в школу окольными путями, петляя дворами, стараясь не выходить на открытые пространства. С этой Лапиной ещё предстояло разобраться, но сегодня у неё сил на такие встречи не было.

Почти дошла. Осталось только выйти из-за угла гаражей, пересечь школьный двор, подняться по обледенелым ступенькам, и она на месте.

Сзади раздались быстрые шаги, и пинок под зад свалил её в снег.

– Попалась, Мышь!

Было не то что бы больно, но испугалась она сильно. Утренняя ярость куда-то подевалась и спряталась, Лера оцепенела вся, и не понимала, что ей делать.

Второй пинок прилетел по заднице, подумала, что нужно закричать, но из горла возник только придурошный тонкий писк. Её схватили за шиворот, рывком поставили на колени, и тут же снова ударили. Она попыталась вырваться, но руки усатого держали крепко. Лапина стояла перед ней, уперев руки в бока, и улыбалась – нехорошей, предвкушающей улыбкой. На её щеке всё ещё краснел след от вчерашнего мяча. Громила стоял у неё за спиной, смурной и сосредоточенный, просто курил и не вмешивался.

– Ну чё, нищебродина? Думала, я забуду? Думала, тебе это с рук сойдёт?

Она замахнулась, и со всей силы дала пощечину, словно била по волейбольному мечу. В голове зазвенело, Лера зажмурилась, сжала зубы. Слёзы сами брызнули из глаз – не от боли, от унижения.

– Смотрите, ревёт уже! – засмеялся сзади усатый. – Мышь мокрая!

– Кошелёк где? – рявкнула Лапина, снова занося руку для удара.

– Нету у меня!

– Чё, даже касаря нету? – лицо Лапиной вытянулось то ли от удивления, то ли от разочарования. – Нищебродка, ё-маё! И чё с тобой делать?

В животе у Леры вдруг громко зарычало то ли от голода, то ли от страха.

Лапина замерла, прислушалась. Потом расхохоталась – громко, заливисто, запрокинув голову.

–Это чё такое щас было?! Ты что, на меня рычишь, Мышь! Фу! Плохая Мышь!

Леру снова ударили – на этот раз по затылку, несильно, но обидно, так, что голова дёрнулась вперёд. Она уже не плакала – просто стояла на коленях в снегу, опустив голову, и ждала, когда это кончится.

И тут раздался голос – ленивый, с хрипотцой, совсем близко:

– Э, вы чё тут творите?

Лера подняла глаза. В нескольких шагах от них стоял Костя – тот самый неформальный парень с последней парты. В руке он держал незажжённую сигарету и смотрел на происходящее с выражением брезгливого любопытства, словно увидел что-то отвратительное, но уже не может отвести глаз.

– Чё палишь-то? Иди отсюда! Мешаешь! – гавкнул на него лысый громила.

– Чем мешаю? – без страха отмахнулся от него Костя. – А чё трогаете-то её? Мышь же. Самим-то не стрёмно?

– А ты чё, впрячься за неё хочешь? – громко пробасил лысый, угрожающе набычившись.

– Да больно надо мне, – холодно улыбнулся Костя. – Нам с ней ещё весь день сидеть. А вы её в грязи валяете тут. А если обоссыться? Нашли бы кого хоть с деньгами, или кто за себя постоять может. Стрёмно же.

Громила переглянулся с Лапиной. В их глазах мелькнула неуверенность – Костя был не из их круга, но обладал какой-то странной, непонятной им силой. Он не был здоровее или сильнее, просто не боялся их.

– А ты чё, запал на неё? – вдруг выпалила Лапина, окинув Костю оценивающим взглядом.

– На Мышь?! – Костя рассмеялся – искренне, громко, от души. – Ну уж щас! Дурная что ли?

Лапина не нашла, до чего докопаться. Она перевела взгляд на Леру, всё ещё стоявшую на коленях в снегу, и её лицо снова исказила злоба. Где-то в глубине школы прозвенел звонок.

– Ну? И чё нам с тобой делать, Мышкина? – Лапина схватила её за воротник и села на корточки напротив.

Лера молчала, чуть наклонив голову, готовая закрываться, если её снова ударят. Она не знала, что говорить. Любые слова сейчас только разозлили бы их сильнее.

– Значит так, – Лапина присела перед ней на корточки, заглянула в глаза. – За тобой косяк. А за косяки надо платить. Завтра принесёшь мне пятнашку. Для начала. А там посмотрим.

– У меня нет, – выдавила из себя Лера. Губы её дрожали, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

– Так ты найди. У родаков спроси, друзей, бабки, дедки, внучки, мне насрать. Не принесёшь – хуже будет. В унитазе поплаваешь, а там уже дорога одна... Скажешь кому – считай, похоронили тебя. Одно дело – Мышь, другое дело – Мышь-Полёвка. Уяснила?

Лера кивнула, не поднимая глаз.

– Ну бывай, Мышкина.

Лапина выпрямилась, кивнула своим, и вся компания, гогоча и перебрасываясь шутками, удалилась в сторону школы. Костя пошёл вслед за ними, а Лера осталась отряхать снег и собирать вещи.

Прозвенел звонок.

***

Чтоб привести себя в порядок она выбрала туалет рядом с директорской. Во всех школах он был самым нелюбимым у учениц, меньше шансов с кем-то столкнуться. Лера подошла к зеркалу и едва не заплакала снова.

С трудом уложенные утром волосы были растрёпаны, и выстриженный клок торчал во все стороны. На левой щеке и на шее – следы ногтей, красные, воспалённые. Губа разбита и припухла, под глазом наливался синяк. Куртка в грязных разводах, колготки порваны с внутренней стороны.

Так идти нельзя.

Только слепой не заметит, что её побили.

В коридоре раздался шум шагов и голоса, громкие и девчачьи. Лера метнулась к крайней кабинке, вжалась в угол, прикрыла дверь.

Вошли три девочки, вроде бы она видела их на физре. Встали у зеркал, начали поправлять макияж, красить губы, и, конечно, болтать. На руках у них были повязки дежурных.

– …Я тебя умоляю, какая стрелка, кто за неё впрягаться будет? Всякий мусор к нам начали принимать, а когда-то была элитная гимназия.

– Ха, элита нашлась, ты сама с помойки! – заржала третья.

– Это ты с помойки! Я – коренная.

Они засмеялись – не зло, а как-то обыденно, будто обсуждали погоду или новый сериал. Лера стояла в кабинке, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Девочки ушли, оставив после себя запах дешёвых духов и лака для волос. Лера выждала ещё пару минут, потом вышла из кабинки, подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Слёз уже не было, их словно выключили, и внутри всё замёрзло.

Она умылась, попыталась пригладить волосы мокрыми руками, стёрла кровь с губы. Стало чуть лучше, но всё равно – следы побоев были заметны. Особенно синяк под глазом, который набухал с каждой минутой, наливаясь лиловым.

Вместо урока отправилась к выходу из школы, торопясь и прислушиваясь, чтобы больше ни с кем не столкнуться.

Миновала пустой пост охраны, прошмыгнула мимо гардероба, открыла дверь, спустилась с крыльца, почти миновала двор, как увидела, что догоняет Костю, так же идущего прочь из школы. Он почему-то обернулся, пригляделся, остановился через пару шагов, и стал ждать, пока нагонит.

– А ты чё не пошла на урок? – спросил он.

– Не хочу. А ты?

– Настроения нет. Терпеть не могу эту химичку, докапывается вечно до меня, – ответил он монотонно и без эмоций, прищурился как-то странно, наклонил голову. – Родаки дома у тебя?

– Скорее всего, – пожала плечами Лера, ей стало немного не по себе. – Мне домой нельзя сейчас.

– И мне нельзя, – Костя вдруг усмехнулся, расслабленно и по-доброму. – Ну, пойдём гулять, чё. Чего тут стоять, как сычи.

– Холодно, – неуверенно сказала Лера.

– Это на улице холодно, – странно сказал Костя. – Темноты боишься?

– Нет... вроде.

– Вот и славно.

Он пошёл впереди, не оглядываясь, пиная носком ботинка попадавшиеся под ноги ледышки. Лера плелась сзади, кутаясь в шарф, и молчала.

Они прошли несколько домов, свернули в арку, потом ещё в одну, и оказались перед обшарпанной дверью подъезда старой девятиэтажки. Костя толкнул дверь плечом, и она со скрипом отворилась. Они поднялись до лифта, двери которого выглядели ещё хуже, чем в подъезде у Леры.

Костя вызвал лифт, и они вошли внутрь. Он ткнул кнопку последнего, девятого этажа, двери с лязгом закрылись, и кабина, дёрнувшись, поползла вверх. Внутри было грязновато, но Лера не подала виду.

На восьмом этаже лифт остановился, двери открылись, и Костя вдруг дёрнул её за руку, останавливая, когда она собралась выходить.

– Да стой ты. Смотри.

Он достал из рюкзака толстую, потрёпанную тетрадь, подождал, пока двери начнут закрываться, и в последний момент сунул тетрадь в щель. Её зажало дверьми, и свет в лифте погас. Кабина застыла между этажами.

– Во как, – важно сказал Костя.

Она ощутила, что в темноте он подошёл ближе, так близко, что она почти упёрлась лицом в её грудь. Она даже немного испугалась, и отступила к стенке, его руки потянулись куда-то её за спину, и она услышала за спиной странное «шлёп».

Вдруг он отступил, чиркнул в темноте зажигалкой, и странно мотнул ей головой. Она оглянулась и увидела позади себя лежащий у стенки лифта его рюкзак.

– Да, садись, ты, не стесняйся, – с улыбкой произнёс он, а сам прислонился к соседней стене и съёхал вниз, оказавшись на корточках.

Лера неуверенно приняла приглашение. Костя достал сигарету, прикурил её, погасил пламя зажигалки. В темноте было слышно только их дыхание и шипение сигареты, когда он затягивался. Где-то несколькими этажами ниже кто-то бил по кнопке вызова и грозно матерился, вызвав у Кости тихий смешок.

– Вот такое местечко есть, – сказал он в темноте, и Лера услышала в его голосе улыбку. – На чердаке, сука, щас холодно, и птицы там всё засрали. А тут хоть моют иногда.

– А люди не злятся, что лифт не работает? А если поймают? – спросила Лера, всё ещё слыша ругательства.

– Подвигаются, – хмыкнул Костя. – Будут зато ценить, что имеют. Да и мы недолго посидим, чего тут делать? Просто перекантоваться. Курить будешь? Я тебе оставлю.

– Не, спасибо, дома спалят.

– У меня тож мамка строгая, но курить меня уже поздно останавливать, запариться. Музыку-то какую слушаешь?

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

– Да… не знаю. Чего есть, то и слушаю. По телевизору чего покажут, по радио.

– Эх ты, деревня! – Костя вдруг потянулся вперёд и легонько, но ощутимо врезал ей по плечу кулаком. Удар обжёг кожу даже через куртку. – Вы ж в своей Тьмутаракани ни рока, ни металла, наверное, не слышали, сельпо одно! Ха! Ничо-ничо, подруга, я тебе притараню пару кассет, просветишься хоть! Ты бы ваще в гости ко мне зашла при случае, когда мамки не будет, посидим, потусим, просвещу тебя, выпьешь, может, чего. Ты же пьёшь? Или совсем монашка? Коньяк, виски, кола? А?

– Коньяк пробовала один раз, на Новый год, – вспомнила Лера. – Папа налил чуть-чуть. Всё равно, что водка. Пью я, не монашка.

– Эх, вы бы, девчонки ещё чего-т понимали в жизни…– голос Кости вдруг оборвался, и в лифте стало как-то мрачновато. Он вздохнул и уже совсем другим голосом сказал: – А у меня бати нету, Помер. Давно уже.

– С-соболезную, – прошептала Лера.

Они помолчали. В тишине лифта было слышно, как где-то далеко внизу снова заругался мужик, а потом хлопнула дверь подъезда.

***

С Костей время пролетело незаметно.

Сначала просто бродили по району, потом Костя купил в ларьке бутылку «Пепси» и пакетик солёных орешков, и они сидели на детской площадке, на скрипучих качелях, мерзли и болтали. Вернее, говорил в основном Костя – о музыке, о фильмах, о местах в Москве, о книгах, которые Лера никогда не читала. Она слушала, кивала, иногда вставляла робкие фразы, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он был грубым, резким, мог врезать по плечу или обозвать «деревней», но в его грубости не было злобы. Кажется, она ему была интересна и приятно, и это был первый человек в этой Москве, с которым хотя бы немного заладилось.

Потом они ещё прошлись, и он проводил её до дома.

Уже стемнело, зажглись редкие фонари, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Они остановились у поворота к её подъезду, он потянулся к ней, но вместо объятий вдруг не сильно толкнул её плечом, хохотнул и побрёл прочь, сунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи. Лера смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках.

Она постояла ещё немного, развернулась, собираясь идти домой, но вдруг замерла.

На балконе их квартиры, на третьем этаже, стоял Эдик, облокотившись на перила, и смотрел вниз, прямо на неё. В зубах у него тлела сигарета, и в темноте её огонёк казался зловещим, как глаз хищника. На его лице играла лёгкая, неприятная улыбка – он её заметил.

Идти домой сразу перехотелось.

Мусорные баки так и стояли на улице, перегораживая половину прохода, и Лера представила, как они с мамой выкидывают этого Эдика прямо туда, и как мусоровоз забирает его и увозит.

Дверь мусорокамеры была открыта, там горел свет, и Лера увидела очертания лестницы, ведущей вниз. Ей даже стало любопытно, что такого в этом подвале огромного дома, явно не похоже на деревенский подпол.

Эдик докупил, швырнул бычок вниз. Лера ещё постояла в нерешительности, потом развернулась и пошла к скамейкам у соседнего подъезда. На одной из них, сгорбившись, болезненно сгорбившись сидёл одинокий мужчина.

Сначала она приняла его за старика, но подойдя ближе, узнала в нём дядю Миша, которого не так давно сбила. Сбавила шаг, подумала развернуться и уйти, чтоб снова не раскраснеться от стыда, но отступать было поздно, он её заметил и, кажется, даже узнал.

– Здравствуйте, – неловко пропищала Лера.

Он просто кивнул ей, вымученно и выстрадано, и ей вдруг стало жалко его. Она села на соседней скамейке, стараясь не смотреть на него, но украдкой разглядывала.

– А вы на войне были? – не удержалась и спросила Лера, кивнув на его ногу.

– Угу, – выдавил он из себя. – А ты чего тут? Поздно уже. Мамка, небось, волнуется.

– Да там хахаль её, – буркнула Лера, снова отводя взгляд. – Не хочу идти.

– Понятно, – тяжёло протянул дядя Миша. – А тебя как зовут-то?

– Лера. Я тут недавно, только переехали.

– А, видал тебя, да. Меня Мишей зовут, – ответил он без всякого энтузиазма, словно хотел, чтобы она отвязалась.

– Пойду я, наверное, – вздохнула Лера, поднимаясь. – А то, и правда, поздно.

Он кивнул, и снова уставился вдаль.

Она пошла к подъёзду, поднялась на свой этаж, отперла дверь. Быстро стащила сапоги, бросила куртку на вешалку, прошмыгнула мимо кухни, откуда доносились голоса, и юркнула в свою комнату, закрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, выдохнула, села на кровать, начала раздеваться.

Без стука вошла мама. Скрестила руки на груди, прислонилась к косяку и уставилась на Леру укоризненно.

– Ну и где шлялась?

– Гуляла после школы, – буркнула Лера. – С одноклассником.