Текст книги "Мышь!"

Автор книги: Рост Толбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Она не понимает, что происходит, да уже и не сопротивляется. Лежит, как сломанная кукла, и только слегка, с булькающим звуком, начинает втягивать в себя воздух, чувствуя, как горло горит огнём. Она очень устала, и конец этого всего был бы приятен, наверное, но тело очень хочет вздохнуть и его уже не остановить.

Он сжимает пальцы в кулак несколько раз, крутит плечом в воздухе, будто спортсмен перед тренировкой, хмурится, пытаясь унять приступ боли и ждёт, когда снова сможет душить, чтобы довести дело до конца. У него просто свело руку. И сейчас юоль отпустит.

Дрожащие пальцы Леры находят камни. Те самые острые камни, что впивались в её тело всё это время, разрывали кожу, пока зверь терзал её. Раньше они были намертво утоптаны в землю, но теперь, пока они боролись и пока её били об эту землю, пока она корчилась, камни расшатались. Она находит один, второй, цепляет ногтями третий и слабыми, дрожащими пальцами собирает горсть.

Подтягивается наверх, словно по лесенке из боли и слабости, и изо всех сил и злобы, какие только остались, швыряет камни прямо в лицо зверю.

Он не ожидал этого.

Вздрагивает нелепо, по-птичьи, отшатывается и падает назад, освобождая её ноги. Блеск в его взгляде тускнеет, он тянется рукой к лицу, несколько раз моргает, и зажмуривается.

– Ты чего сделала? – с искренним укором и непониманием спрашивает он, словно она нарушила правила игры.

Лера подтягивает под себя ноги, шатаясь, встаёт, всё ещё судорожно хватая ртом воздух. Хочет уйти в другую сторону подвала, но он тут же оказывается рядом, всё ещё моргая и придерживая рукой повреждённый глаз. Хватает её за руку, дёргает к себе, не собирается отпускать.

Стоять она может с трудом, всем весом ложиться на него, пытается прийти в себя, а он всё не может проморгаться, трёт и трёт глаз, она мешает ему, и он нервничает, сжимает её рукой так, что снова больно.

Ударить его.

Но он же военный.

Его били сколько раз?

Не сможет она ему так ударить, чтобы свалить его, да и не даст.

И вырваться не даст.

Кричи.

Кричи.

Она задавливает волю своего тела дышать быстро и часто, втягивает в себя весь воздух, какой был в подвале.

И орёт. Прямо ему в ухо.

– ГОРИ-ИМ! ГОРИ-И-И-М!

Оглушённый её криком, он отшатывается, но не отпускает её, заносит ладонь, чтобы ударить её наотмашь, заткнуть ей рот, а она прижимается к нему, почти обнимает его сама, шепчет умоляюще из последних сил то, что пришло в голову:

– Не надо, дядя Миша... Я не такая…

Хватка вдруг ослабевает, исчезает, в его глазах что-то вроде испуга и удивления, а она, словно стрела, выпущенная из лука, уже несётся прочь. Перепрыгивает одну трубу, запинается о другую, падает, встает, бежит. Её бы только добежать до другого выхода, только бы там на двери тоже не было замка.

И у неё почти получилось. Ей казалось, что в этот момент она быстрее ветра, что ни острые камни под голыми ногами, ни трубы, ни темнота её уже не остановят.

Он ловит её за волосы и снова бросает на землю. Она воёт дурниной, бьётся, пытается вскочить, сделать ещё что-то, пока он не начал бить и душить.

И тут… впереди появляется пятно света.

Скрипит дверь, и по лестнице, быстро и ловко, несмотря на грузность, спускается дворник – крупный, лысый, полноватый мужчина с восточными чертами лица.

Он видит их, и кричит что-то на дикой смеси мата и своего родного языка – про наркоманов, про воров, про то, чтобы свалили отсюда. В темноте он, кажется, он не понимает что происходит, не видит пока смертельной опасности, но сверху вдруг раздаётся ещё один голос.

Этого мгновения замешательства её хватает. Она вырывает волосы из ослабшей хватки. Поднимается на ноги и бежит, мимо ошарашенного дворника, карабкается по лестнице вверх, вырывается к свету.

Глава 12

Второй дворник смотрит на неё вылезшими из орбит глазами, не понимает, что случилось и что он видит перед собой. Тоже кричит что-то непонятное, на дикой смеси мата и своего родного языка, повторяет слово «шайтан». Его лицо, смуглое, обветренное, искажено гримасой даже какой-то злобы, будто бы она в таком виде ворвалась к нему домой.

А она не может объяснить. Нет времени. Да и не понимают они ни черта. Слова застревают в горле, и сил едва хватает только на то, чтобы дышать.

Звуки доносятся как сквозь вату. И сквозь эту вату, сквозь шум крови в ушах – только одно желание, бьющееся в висках набатом: бежать. Бежать, пока можно.

Горло дерёт, ей плохо и больно, но она ковыляет босыми ногами по рыхлому снегу.

Прочь.

Прочь отсюда.

Скорее.

Скорее.

Бежать.

Сердце тяжело бьётся где-то далеко, сжимается и щемит, клацают друг о друга зубы, её трясёт всю.

А куда бежать-то?

Он сильный и быстрый, догонит её в два счёта.

В подъезд нельзя, домой нельзя, там может никого не быть, и не успеет она подняться, не то что открыть дверь ключом… Нет, ключ же остался в сумке. А сумка осталась в подвале.

Беги же.

Как ты всегда любила.

Куда-нибудь.

Нет сил. Ноги не слушаются. Сердце сейчас остановится.

Шаг, другой, третий.

Тело хочет лечь, но ложиться нельзя. Иначе умрешь.

Нельзя закрывать глаза.

Нельзя отключаться.

Не спать.

Не спать.

Помогите.

Помогите.

Вокруг же есть люди.

Почему они отводят глаза? Проходят мимо?

Они не понимают, что происходит. Не хотят понимать.

Слова крутятся в голове, но не могут сорваться с губ. Губы не слушаются. Язык не шевелиться. В горле ком. Она открывает рот, и оттуда вырывается только сипение.

Милиция.

Нужна милиция, милиция ищет маньяка, она защитит, только бы выбраться, только бы рассказать всё, только бы он не догнал.

Она идёт, еле переставляет ватные ноги, но идёт. Каждый шаг даётся с трудом, как будто она по пояс в воде. Снег под ногами хлюпает, забивается между пальцами, обжигает босые ноги, она скользит, но каким-то чудом она не падает. Вспышками накатывает то, что с ней было минуту назад.

– Лера, постой! – голос сзади, но ещё далеко.

Его голос.

Шаги тяжёлых ботинок и хруст снега от них ускоряются, они всё ближе.

Это он позади. Не бежит. Хромает. Разыгрывает свой спектакль. Боится, что его раскроют. Ведь на улице есть люди, им плевать на босую девочку в крови, но он, наверное, не может себе позволить снова начать убивать её прямо тут.

Или может?

Он всё сделает с ней, что хотел, сделает, чтобы она не ушла живой, догонит, зажмёт рот, придумает оправдание, если кто поинтересуется, и ему поверят, ведь он милиционер и инвалид, потом затащит в подъезд… И всё.

– Лера!

Не собирается он отпускать. Совсем немного их разделяет. Нет сил.

Вдруг откуда-то со стороны арки перед ней возникает яркое зелёное пятно, и она врезается во что-то твёрдое. Удар выбивает из лёгких остатки воздуха, она больно падает, судорожно пытается подняться. Перед глазами – нечто зелёное, огромное, металлическое.

Машина. Она врезалась в машину.

Шаги сзади тут же обрываются.

Он не хочет свидетелей.

Наконец, она поднимается, опираясь на капот ладонями, и пытаясь не соскользнуть. Ноги дрожат, не держат, но она заставляет себя встать и стоять.

Открываются двери – передняя пассажирская и водительская – и из них появляются два крепких парня. Один даже кажется ей знакомым.

– Ты чё такая неловкая, а? Пьяненькая что ли?

Он улыбается – широко, белозубо, с каким-то даже весельем, тянет к ней руки, то ли помочь встать, то ли схватить. И вдруг бледнеет и теряется. Видит, что с ней.

– П... – шепчет она. Губы не слушаются, язык заплетается, слова выходят смазанными. – По… моги.

Он одёргивает руки, как будто обжёгся. Хочет отойти от неё – инстинктивно. Но она сама уже вцепилась в его рукав мёртвой хваткой и не отпустит.

– Ты чё? – ошарашено и даже с ужасом спрашивает он, будто бы есть какой-то короткий ответ. Будто можно в двух словах объяснить, что с ней случилось, почему она выглядит так, почему вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг.

– Помоги, – снова шепчет она едва слышно. Каждое слово даётся с трудом, царапает горло изнутри. – Меня убивают.

Парни переглядываются.

Этот обмен взглядами длится вечность. Она видит, как на их лицах проступает что-то – не сочувствие, нет, скорее, досада, страх и нежелание ввязываться. Никто не хочет проблем. Это же не пожар, это же только она сейчас сгорит.

– Её это… – пожимает плечами тот, что был за рулём. – Я её в машину не посажу. Пошла она нахер. Пиздец, средь бела дня уже.

Второй, в которого она вцепилась, будто бы и соглашается, и пытается мягко отстраниться.

Но она не отпускает. Она ищет то слово, то единственное слово, которое заставит их передумать, и пытается выдавить его из себя.

– Увези меня. Гонится за мной, – говорит она уже твёрже.

– Кто гонится? – он говорит злобно, будто пытается поймать её на вранье.

– Мань… мань… – она всё не может выговорить это слово, оно застревает в горле, как кость. – Мань… як.

Он вдруг понимает. Не сразу, но он понимает – по её глазам, по ужасу, который всё ещё плещется в них, по синим следам на шее, по тому, как жестоко она истерзана. Его лицо меняется – уходит брезгливость, уходит досада, остаётся что-то похожее на страх. Но уже не за себя. За неё.

– Да, она зашкваренная, не трогай её. Отпустила моего братана, шалава, э, кыш! – снова встревает водитель, но уже как-то неуверенно.

Что-то во втором вдруг ломается. Он больше не смотрит на неё как на прокажённую, как на проблему, от которой нужно избавиться. Он видит её – просто девчонку, маленькую, избитую, перепуганную, босую, стоящую на снегу и просящую о помощи. Ему жалко, пусть и страшно.

Он смотрит на неё, нахмурившись, и вдруг кивает. Коротко, решительно.

– Ключи дай, – бросает он другу. Голос звучит по-новому – не просит, не спрашивает. Приказывает.

– Не дам, э, – водитель качает головой, скрещивает руки на груди. – Своя башка на плечах есть? Зачем тебе это надо?

– Дай, сказал, ща вернусь.

– К мусорам что ли поедешь? Ты дурак? Твоё что ли дело? А если это старшие? Чё ты им скажешь потом, э? Мусорнулся?

Он не отвечает. Просто вырывает ключи из его рук, открывает заднюю дверь, швыряет её внутрь. Обходит машину, садится за руль, заводит, пока друг продолжает призывать его к «разуму». Двери захлопываются, звуки остаются снаружи. Тихо играет музыка.

К тому, что остался снаружи, вдруг подходит дядя Миша и что-то спрашивает. Лера видит это сквозь мутное запотевшее стекло – как он приближается, почти не хромая и такой весь оживлённый и нервный, как наклоняется к парню, как шевелит губами.

Но тот, что остался снаружи, смотрит на него так же брезгливо, как и на Леру, кривиться и шлёт на три буквы. Лицо дяди Миши перекашивает – на долю секунды маска доброго дядечки сползает, и проступает то, что она видела в подвале: холодная, расчётливая ярость, но уже перемешанная с испугом и непониманием, как когда она бросила в него камни.

Мотор рычит, едва не глохнет, машина трогается со второго раза, и начинает ехать. Дядя Миша стучит по стеклу, но водителю всё равно, он не обращает внимания.

Молчит напряжённо. Его руки сжимают руль. Он смотрит прямо перед собой, не оборачиваясь на неё, не задавая вопросов. Может быть, он уже жалеет о том, что сделал. Может быть, прикидывает, чем это может обернуться для него. Может быть, ему стоит остановиться и выбросить её как мусор. Сделать вид, что он ничего не видел. Как все остальные.

Одна улица, вторая, третья, светофор, поворот во дворы. Она смотрит в окно – на мелькающие дома, на деревья, на людей, которые идут по своим делам и ничего не знают, – и чувствует, как реальность ускользает. Сил держаться нет, она снова теряет сознание, в голове шуми, она почти проваливается в темноту.

Не спать.

Ещё не всё.

Машина останавливается. Он открывает дверь, вынимает её – неловко, неумело, держит за шиворот, как котёнка, – что-то громко говорит окружающим, почти кричит. Она слышит его голос, но не разбирает слов. Они у крыльца невысокого здания. Вокруг снуют люди в форме, стоит много машин, но никто не обращает внимания, они словно невидимки.

Парень ругается, тащит её по крыльцу вверх. Ступеньки уходят из-под ног, она спотыкается, он удерживает её, продолжает тащить. Тяжёленная ржавая дверь распахивается, и их обоих едва не сносят торопящиеся люди в форме, которые на них даже не посмотрели.

И вот они внутри.

– Ну? – спрашивает дежурная через решётку, смотря на них так, будто её оторвали от обеда.

– Да это… – пожимает плечами парень, толкая Леру вперёд. Ему неловко. Он не знает, как объяснить. Он сам до конца не понимает, что делает в отделении с этой дикой, босой, избитой девчонкой. – Вот.

– Маньяк… – снова выдавливает из себя Лера. Слово выходит хриплым, едва слышным. Но дежурная слышит.

– Чего? – спрашивает она с проступившей насмешкой. Бровь ползёт вверх, губы кривятся.

– Маньяк меня… убежала. Гонится…

– Да малолетка же, блять! – орёт в окошко парень. – Позови кого-то, ну!

***

Не спать.

Лера вынырнула из темноты. Сознание возвращалось толчками, рывками – то включалось, то выключалось, как лампочка в плохой проводке.

Она всё ещё была где-то не дома, где-то где ей быть не хотелось. Кошмар не закончился. Она не проснулась.

Её посадили на жёсткую деревянную лавке в коридоре. Мимо постоянно ходили люди – одни в форме, другие в гражданском, третьи в наручниках. Где-то рядом плакала женщина, где-то кричал мужик, и тут же совсем рядом долго шёл спокойный и рассудительный разговор на пониженных тонах.

Тошнит.

Слабость такая, будто она вот-вот снова упадёт в обморок. Тело не слушается – руки и ноги чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Больно везде. Невозможно понять, что именно болит, боль стала единой, сплошной, заполняющей всё тело от макушки до пят. Болит горло – каждый вдох отдаётся жжением где-то снаружи, а внутри будто всё исцарапано. Болит голова, затылок, виски. Болит шея – там, где его пальцы оставили свои следы. Болит спина, бёдра, колени, ноги. Болит там, куда он лез своими грязными руками. Болит там, где делал с ней всё.

И куда больнее внутри, в её голове. Эта боль – не физическая, не та, которую можно измерить или заглушить таблеткой. Эта боль – как яд, разлившийся по венам, как чёрная плесень, разрастающаяся в лёгких. Она всё ещё там. В подвале. На грязных камнях. Под ним. И это не кончается. Это будет длиться вечно – что-то внутри неё понимает это с холодной, безжалостной ясностью. Даже если она выжила физически, что-то внутри неё точно умерло, осталось там.

Ей дали шлёпанцы, старые, стоптанные, с чужой ноги, на два размера больше. Какую-то простынку – прикрыться и согреться. И воду – в пластиковом стаканчике, тёплую и мерзкую. Пить хотелось, но было тяжёло даже мелкими глотками, слишком всё было плохо с её горлом.

Парень просто ушёл. Не попрощался, не дождался благодарности, не оставил имени, не стал ничего подписывать. Подгадал момент, и растворился, будто его никогда не было. Он единственный, кто помог, он ей жизнь спас. А она даже не спросила, как его зовут.

Подошёл небритый мужчина в гражданском, лет под сорок, с тяжёлым взглядом и мощными морщинами на лбу и вокруг рта, сел напротив на корточки, какое-то время просто сверлил её взглядом.

– Вы оперуполномоченного ждали? – спросил, будто это он её ждал долго и остался без сил. – Вот он я. Ну? Кто тебя так? Бандиты? А зачем поехала с ним, а?

Лера замотала головой. Движение отдалось болью в шее, перед глазами поплыли тёмные круги. Её ответ – этот отрицательный жест – не понравился мужчине. Он нахмурился сильнее, глубокие складки вокруг рта стали ещё глубже.

– Заяву писать будем, позориться, да? Или домой пойдёшь? Маме, может, позвонить, чтоб забрала тебя, а?

Она попыталась проглотить комок в горле. Комок был огромный, колючий, он застрял где-то между горлом и грудью и не хотел проглатываться. Говорить почти не могла, мычала, сбивалась. Слова путались, мысли разбегались, она начинала фразу и забывала, чем хотела закончить. Мужчина навис над ней и быстро терял терпение – он встал, хрустнув коленями, и уже собирался то ли уйти, то ли врезать ей пощёчину.

Ледяной голос приказал сразу перейти к главному, и она перешла. Она рассказала – коротко, рублеными фразами, но по делу. Что маньяк затащил её в подвал, сделал с ней всякое, что она едва ушла, и что он других девочек, которых они ищут, он убил и смыл в канализацию. Сказала, кто он, и в каком доме живёт.

– Чего, блять? – ошарашено переспросил опер.

– Убил девочек, смыл в канализацию. Меня хотел. Убежала. Камни в него швырнула.

– Так погоди, кто кого убил, кого смыл, ты чё несешь вообще? – на его лице застыла маска удивления, неверия и непонимания. Он пытался уложить её слова в голове, и у него не получалось. Это было слишком. Слишком дико, слишком страшно, слишком неправдоподобно.

– Маньяк, – просипела Лера. С каждым разом слово это давалось ей всё легче. – Убил девочек, смыл их в канализацию, поэтому найти не можете, меня убить хотел, вырвалась. Дядя Миша. В моём доме живёт.

Его взгляд изменился, стал хмурым и задумчивым, как у того парня из зелёной машины. Он услышал. Он поверил – или, по крайней мере, допустил, что это может быть правдой. Он бесцеремонно прикоснулся к её подбородку, задрал голову, увидел там страшные чёрные борозды, которые ещё горели. Следы пальцев.

Покачал головой, что-то прикинул в голове, поднялся с колен, остановил какого-то паренька в форме, проходящего мимо. Паренёк был совсем молодой, с прыщавым лицом и бегающими глазами, стажёр или что-то вроде того.

– Петрова мне сюда, быстро.

– Он на участок ушёл.

– Так верни его, по рации вызови. Живо!

– Да нет у него рации, – отмахнулся молодой, а потом под взглядом мужчины вдруг согнулся весь, съёжился, стал меньше ростом. – Ладно, щас экипажу маякну, найдут его. Всё равно там по разбою катаются.

***

– Какой, нахуй, дядя Миша? – заорал участковый, когда она всё рассказала и ему, уже в кабинете. – Ты чё как шлюха вырядилась? Чего думала будет, если шляться так, а? Я же говорил, блять, лично тебе говорил!

– Так, стой, – осадил его опер. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на коллегу. – Чё за дядя Миша? Сиделец или чё?

– Дядя Миша? Шадрин, который? Хромой, да? – судорожно спросил участковый у Леры, она кивнула. – Ничо не попутала, а?

Она промолчала. Участковый нахмурился, тоже задумался – впервые за всё время, похоже, действительно задумался, а потом отбросил эти мысли будто что-то ненужное, и снова посмотрел на неё с ненавистью.

– Сама под него легла что ли? А ему там разве не оторвало всё?

– Он только притворяется, – едва слышно сказала Лера.

Участковый рассмеялся ей в лицо, будто она рассказал шутку. Опер оттащил его в сторону, в угол кабинета, и они начали переговариваться вполголоса, но она всё равно слышала каждое слово.

– Ну и чё? – спросил опер. – Чё за дядя Миша-то? Мог он?

– Да ну нахуй, – пожал плечами участковый и нарисовал пальцами крест на груди. – Он ОМОНовец, блять! Быть не может. Да и после ранения. Он еле ходит, какой маньяк из него? Чего только она на него взъелась, я хер его знает, и разбираться не буду... Хотя, слушай… Вот тебе версия. Парни местные могли, да, были заявы. А ей угрожали и сказали, чтоб на мента всё валила. Запугали, короче. Коли её, давай, да домой отправляй, чё за цирк, не понимаю, а то мне работы мало на участке, ещё сюда дергают.

Опер нахмурился, что-то ещё прикинул в голове, кивнул, жестом отпустил участкового, вернулся к Лере, снова усталый и раздражённый. Что-то в нём изменилось – огонёк, загоревшийся было в глазах, потух. Он снова стал тем, кем был в начале: уставшим мужиком, который хочет чтобы от него уже отстали.

– Так чё значит, насиловали тебя, да, так было? Заяву будешь катать? Душил кто?

Она не удержалась, всхлипнула и кивнула.

– Парни, кто? Бандиты? Нерусские? Со школы? Кто блять?

Это было невыносимо.

Силы Леры кончались, почти как тогда, когда он душил её. Это было другое удушение – медленное, не физическое. Её душили неверием. Обвинениями. Равнодушием. Вопросами. Взглядами. Почему эти люди, почему обвиняют её, почему не могут выполнить свою работу и защитить её? Защитить других? Она же всё рассказала, правду, и то, что было очень стыдно рассказывать. Она всё рассказала. Почему они хотят убедить её, что всё было не так?

– Давай маме твоей позвоню, заберёт тебя просто, ну?

Ей и правда хотелось уйти, перестать говорить со всеми этими уродами, и просто оказаться уже дома. Но как можно уйти, если это чудовище всё ещё там, и его никто даже не начал ловить?

Соберись.

Она подняла на опера взгляд – не молящий, не жалкий. Твёрдый. Холодный. Такой, каким она сама не знала, что умеет смотреть. Она собралась вся – по кусочкам, по осколкам, – и посмотрела так, чтобы он понял: она не отступит.

– Душил кто?

– Дядя Миша, – холодно ответила Лера, голос снова показался ей чужим. – С моего дома.

– Насиловал кто?

– Он же.

– Убить хотел? А ты ему чего сделала? Сказала, что расскажешь? Почему убить хотел? Пьяный был?

– Сказал, что только его буду… Что всех остальных убил. Хотел убить.

– Ну точно пьяный. Он афганец или кто там? Заявление будем писать?

– Буду.

– Точно будешь? А то такие катают, а потом забрать пытаются. И если дядя Миша этот не при делах, то у тебя проблемы будут. За ложное тебя притянем, сама сидеть будешь. Ну?

– Вы меня защищать должны, суки, – процедила сквозь зубы Лера, и слёзы проступили в её глазах.

– Ну смотри сама, – раздражённо вздохнул опер. – Надо экспертизу, видимо, и побои снять. Тут сиди, машину организую и направление выпишу. А знаешь куда направление? А? Что такое экспертиза знаешь?

Лера покачала головой.

– Разденут тебя, и будут смотреть комиссией, как насиловали тебя или сама дала. Хочешь такого? Или мама пускай тебя заберёт лучше?

– Пусть смотрят…

– Ишь какая, пусть смотрят, я туда сначала позвоню и бумагу выпишу, может, у них там завал, только через день-два поедешь.

Она промолчала, ей было всё равно. Он остановился в проходе, словно ожидая, что она его остановит. Что она передумает, откажется, попросится домой.

– Мама-то твоя где? Дозвониться не можем.

– Работает, наверное… или пьяная лежит… можете ей не звонить…

Он «понимающе» кивнул, куда-то ушёл и вернулся довольно быстро.

– Машина будет только минут через сорок. Пока показания дашь и заяву накатаешь. Но только давай по делу, кто чё делал, сколько человек было, где и так далее. Обманывать нельзя. Усекла?

Её отвели в другой кабинет, поменьше, где сидели две женщины. Одна – постарше, с усталым лицом и пучком седых волос на затылке, за печатной машинкой. Вторая – помоложе, с ярким макияжем и цепким взглядом, – на стуле у окна.

– Говори как было, – буркнула та, что за машинкой. – Ну? Не молчи.

Лера начала говорить, а та начала печатать.

Стук клавиш, механический и ритмичный, сопровождал её рассказ, как странный аккомпанемент. Когда пошли подробности – о том, как он притворялся хромым, как заманил её в подвал, как сказал, что он никакой не дядя Миша, а маньяк, женщина несколько раз прерывалась и смотрела на неё долго и задумчиво, словно пытаясь определить, врёт ли она, и можно ли такое придумать. А потом и вовсе начала спрашивать и переспрашивать её. Вторая подключилась и начала задавать странные вопросы: выпивали ли они, понравилось ли ей, много ли дядя Миша зарабатывает, какая у него машина. В какой-то момент Лере даже показалось, что это она преступница, и что они пытаются понять, как она докатилась до такой жизни и зачем хочет разрушить жизнь дяди Миши.

Под конец этого интервью Лера была выжата ещё сильнее, если это было вообще возможно. Вышла одна страничка печатного текста – одна-единственная страничка на всю её историю. Леру заставили расписаться в нескольких местах, она мельком прочла текст и поняла, что многое изменилось. Её слова – те самые, которые она подбирала с таким трудом, – превратились в сухие, казённые формулировки, и многое, очень многое исчезло вовсе, и согласно этой бумажке, она чуть ли не сама во всё виновата.

Снова вызвали опера, он ворвался в кабинет, вырвал листок бумаги, начал его читать и вертеть, хмурился ещё сильнее.

– Так, не понял, какой подвал ещё? – буркнул он недовольно. – Зачем ты туда полезла? Со взрослым мужиком? Е-маё. Совсем отбитая что ли?

Лера подумала упомянуть про туфельку, но осеклась. Никто не поверил тогда, в школе, когда она пыталась рассказать. Не поверил Костя, не поверили менты, не поверили Лапина с компанией. И сейчас не поверят, только больше вруньей будет выглядеть.

Нужно как-то сделать так, чтобы они приняли то, что она пытается им донести. Что дядя Миша – монстр, и что его нужно ловить.

– Он затащил, – соврала Лера. – Силой, когда домой шла. Там не было замка. Рядом с моим подъездом.

– Ты вроде чё-то там про туфельку упоминала? Когда мы с тобой разговаривали? – напрягся опер.

– Да, он сказал, что другую девочку убил, и туфли от неё красные остались, – соврала Лера. – Нам в школе говорили, что одна из пропавших так и была одета, имя её не помню

– Ясно-ясно, – пробормотал опер. – Алкоголь был? Презервативы? Там что-то осталось?

– Он мне вещи порвал, обувь там, сумка школьная, – пробормотала Лера.

– Придётся лезть туда, – с досадой заключил он. – Ну, дописывай в показания, поищем мы твои вещи.

Потом опер и девушки попили чай, ей не предложили. В горле у неё изрядно пересохло, она попыталась отпроситься в туалет попить, но ей запретили под предлогом скорой экспертизы. Она сглотнула вязкую слюну и стала ждать.

Её посадили в УАЗик. Долго везли,– и высадили в каком-то скверике рядом с невысоким корпусом больницы. Завели через дверь без надписей, и снова оставили ждать довольно долго в холодном коридоре.

Потом за ней пришла холодная, полноватая женщина в приспущенной медицинской маске и белом халате и повела за собой.

Было даже хуже, чем сказал опер.

Её раздели – полностью, донага, в холодной комнате с кафельными стенами и ярким, безжалостным светом. Её крутили стоя – поднимали руки, опускали, поворачивали спиной, заставляли наклоняться. Подлазили с рулеткой – измеряли каждый синяк, каждую ссадину, каждый кровоподтёк, – и фотографировали.

– Ребро сломано, – сухо заключила врач, когда Лера скривилась от их манипуляций. – Дышит нормально, вроде.

Вспышка резала глаза, оставляя перед ними тёмные пятна. Её тело, избитое, поруганное, грязное, выставили на обозрение и фиксировали на плёнку. Врач задавала вопросы: что делали, как делали, сколько раз, чем. Она отвечала – монотонно, без эмоций, потому что эмоций не осталось.

Потом её положили на стол, и изучили там. Снова было больно, мерзко, унизительно. Она лежала, глядя в белый потолок, на котором горели длинные лампы дневного света, и старалась думать о чём-то другом. О чём угодно.

О том, как они с папой ходили на рыбалку. О том, как он учил её насаживать червяка на крючок. О том, как он говорил: «Не бойся, он не чувствует боли, а если его на две половинке разделить, будет два червяка. Вот бы нам так, да? Я бы тоже разделился, один бы на работу поехал, а другой бы сарай бы наконец починил, а то мамка меня сожрёт твоя скоро, ха». Воспоминания ускользали, разбивались о реальность – о холодные пальцы, о металлические инструменты, о тихие голоса врачей, обсуждающих её тело так, будто она не человек, а экспонат.

Они закончили, когда стемнело. За окнами больницы уже горели фонари. Её повезли обратно в отдел.

Мама уже ждала там, на тех же скамейках, где начался опрос. Она сидела, сгорбившись, закутанная в старую шубу, и смотрела в одну точку. Когда дверь открылась и Лера вошла, мама подняла голову. Их взгляды встретились. И Лера увидела в её глазах – не жалость, не страх, не облегчение. Злость.

– Я же тебе говорила! – заорала на неё мама, вскакивая и бросаясь к ней. – Говорила тебе!

Глаза мамы забегали по её порванной одежде, синякам, тапкам. Она смотрела на следы пальцев на шее, на разбитую губу, на синяк на скуле. Но даже это не смогло подавить злость.

– Зачем ты бумажки эти подписала, дура малолетняя? Теперь все узнают, позорище, мне как соседям в глаза смотреть? А? Ты вообще без меня ничего не должна была подписывать! – мама заметалась по коридору, и вдруг прыгнула к проходящей мимо сотруднице. – Девушка, девушка, а как нам заявление забрать?

Молодая девушка, жующая жвачку, с чёрными тенями на глазах, сонная и усталая, подняла голову, посмотрела на них. Ей было всё равно.

– Об износе? Да никак. Если уже в базу внесли и осмотр провели. Можете у опера попросить дело не заводить, ещё показания дать, что всё по обоюдке было, но только завтра, он уехал уже на следственные.

– Да чтоб тебя, Лера.

– Заткнись, мама! – вырвалось у неё, будто это и не она сказала.

***

Домой их привезли ближе к полуночи. Мама молчала всю дорогу. Лера тоже. О чём было говорить?

Они поднялись по лестнице, и мама долго возилась с ключами, не попадая в замок. Наконец дверь открылась, и Лера вошла в квартиру. Всё было так же, как утром, сто лет назад: грязная посуда в раковине, полная пепельница, пустая бутылка на подоконнике. Ничего не изменилось. Мир не перевернулся. Квартира не исчезла. Жизнь продолжалась – как будто ничего не случилось.

Она зашла в ванную, закрыла за собой дверь.

Подошла к раковине, подняла глаза на зеркало и просто попыталась выдержать этот взгляд.

Из зеркала на неё смотрела незнакомка.

Словно кого-то выкопали из могилы, и поставили перед этим зеркалом.

Не может так выглядеть живой человек.

Не может она выглядеть так.

Но она выглядит именно так.

Всё это случилось с ней.

Открыла воду. Кран издал звук, похожий на вздох облечения. Полилась вода – сначала тонкой струйкой, потом сильнее, наполняя ванну ровным, монотонным шумом.

Она начала снимать с себя то, что осталось от её одежды. Она старалась двигаться аккуратно, не задевать ссадины и не растягивать гематомы и синяки, но получалось плохо.

С трудом и хныча от боли, она села в ванну. Потянулась за мылом и мочалкой, положила их рядом с собой. Зарыдала.

Казалось, что в ванной лежит кто-то другой, не она, а она осталась там, всё ещё там, и уже оттуда не выберется.

Она не хотела вспоминать, но не могла остановиться, прокручивая каждый кадр у себя в голове.

И плакала.

Когда слёзы кончились, она взяла мочалку и начала тереть кожу. Яростно. Тщательно. Смывая грязь, кровь, прикосновения, страх. Кожа краснела, горела, было больно, но она продолжала. Потому что это было единственное, что она сейчас могла сделать.

Очиститься.

И жить дальше.

Глава 13

Никто его не арестовал.

Никто не приехал с мигалками, разрывая тишину двора воем сирен. Не было телевидения с микрофонами и камерами, и толп обеспокоенных граждан, требующих справедливости и мести. Никто не извинился перед ней, за то, что не слушали её и были не справедливы.