Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Раза три-четыре негромко кричали: “Горько!” Асим и Алина поднимались, целовались. Опять же скупо, сомкнутыми губами. У Асима были пухлые, яркие губы, и захмелевшую немного Алину – она прикладываться не умела, пила честно – тянуло целоваться по-настоящему. Но впиться в его губы было неудобно, неловко.

Ждала, когда закончится застолье. Чтобы Иришка, которой занималась, вернее, прятала в доме сестра Асима, уснула, и они с мужем – да, теперь уже с мужем – оказались одни в постели. И в то же время (а может, это потом наслоилось) она чувствовала: совершила ошибку. Не надо было ей выходить за этого человека. Счастья не будет.

Но если и возникало тогда это чувство, то слабое, похожее на сомнение взрослой, уже обжегшейся не раз женщины в том, что судьба дарит ту самую вторую половину. Тут впору усомниться, есть ли они вообще, вторые половины, существуют ли, возможны ли в принципе. Или это просто сказочка, в которую верят из поколения в поколение: вот найду вторую половинку, и заживём...

И ещё одно обстоятельство, привязывавшее её не только к посёлку, а теперь конкретно к Асиму, к этому двору с остеклённой беседкой, которую Асим уже пообещал отдать ей под маникюр-педикюр: хозяйка дома, который Алина снимала, резко повысила цену: людей из ставших небезопасными мест (уже нескольких) выезжало всё больше и больше.

Через несколько дней после свадьбы Алина с дочкой окончательно – точнее, на пять лет, – перебралась к Асиму и его матери.

***

Поначалу... Да, опять “поначалу”. Но таких “начал” оказалось в её жизни не одно и не два. Поначалу всё шло неплохо. Иришке отвели отдельную комнату, а мать Асима спала на кровати в углу большой, просторной кухни. Она рано вставала, поздно ложилась, обходилась без множества тех вещей, которые необходимы большинству женщин. Даже своей тумбочки или комода у неё не было. Она была уже почти старухой – Асима родила в сорок с чем-то лет, – молчаливой, сухой, суровой.

Она-то и стала причиной развала их только-только складывавшейся семьи. Словно бы выждав тот месяц, что принято называть медовым, она стала нагружать Алину работой, а потом и придираться по мелочам.

Чуть ли не каждый день ей надо было, чтоб невестка мыла полы во всём доме, её раздражали раскиданные игрушки даже в комнате дочери. Ну, а у какого ребёнка в четыре-пять лет они в полном порядке?

Невымытая сразу после еды тарелка вызывала ворчание, пустой бак для воды, сорняки на грядках, невзрыхлённая земля вокруг роз...

Да, всё больше дел по хозяйству становились делами Алины. Её работа воспринималась свекровью как забава, что ли. Хотя денег приносила – Алина вскоре заметила это – куда больше, чем зарплата мужа и пенсия его матери.

Календарной поздней осенью – но здесь было тепло и зелено – она забеременела. Сначала испугалась, а потом обрадовалась: теперь свекровь от неё отвяжется. И тут же испугалась снова: что за жизнь такая, если радуешься вот этому...

Асим, узнав, поднял её на руки и покружил. Поставил обратно на пол.

На следующий день они съездили в женскую консультацию, беременность подтвердили. На обратном пути Алина смотрела в окно на поля винограда, на колки – руслица высохших рек, – пирамидальные тополя вдоль обочины, на поднимающуюся к небу полосу моря, на висящее невысоко, не слепящее глаза солнце. И поверх всего – полупрозрачное отражение своего лица, узкого, скуластенького, с правильным носом и большими распахнутыми глазами. Короткие чёрные волосы – стрижка пикси. Длинная шея. И там, ниже, поджарое тело, размер груди А, размер обуви тридцать шесть. Она из тех, кто из девчонок превращается в старушек, минуя женщин, тётенек, тёток. Хотелось бы превратиться в старушку как можно позже.

Смотрела, думала, и не то чтобы хорошо ей было, а происходило какое-то отъединение от жизни. Вернее, не от жизни как таковой, а от этой, земной, нет – приземлённой, с массой лишних, глупых, пустых дел и забот, с раздражением, спорами – всем тем, что называют негативом.

Вспомнилось то ли со школьных уроков, то ли просто где-то услышанное: “Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда...”

Да знает, знает. Все знают если не труд, то заботу. И птицы, и зайцы, и волки. А человек без забот и этих вроде бы лишних, глупых и пустых дел, которые и составляют основную часть жизни, просто замёрзнет или умрёт с голоду... Вот сейчас хорошо – тепло, на деревьях и в земле ещё остались плоды, а завтра – холод, ветер, пустые ветки. Здесь и в плюс пять можно окоченеть. И как ты без запасов, без крыши над головой или с крышей, но без печки, без тёплой батареи...

***

Надежды Алины на беременность не оправдались – свекровь продолжала придираться и ворчать, причём тон ужесточился, а частота придирок увеличилась. Они изводили, не давали душе отдыха, ощущения уюта и защищенности. Свекровь обитала в центре дома, на кухне, и её нельзя было миновать, выходя из комнаты, проходя на улицу, в беседку. Беременность ещё крепче привязала (да что там – пришила) Алину к этому дому, но не в роли хозяйки, а в роли работницы. Наверное, какая-то давняя традиция, жестокий закон управлял поведением свекрови по отношению к ней. Дескать: ну, и куда ты теперь, брюхатая, кому ты нужна...

Состояние не позволяло ей быстро и относительно легко мыть полы, следить за огородом, в общем, выполнять дела по хозяйству. И зарабатывать становилось непросто – приходилось отменять или переносить приёмы из-за токсикоза, упадка сил, апатии. Алина ложилась и лежала. Свекровь заглядывала, производила горлом звук, похожий на презрительное хмыканье.

Дочка, если это были выходные, оставалась предоставленной самой себе. Смотрела и смотрела мультики в комнате. Воспитательницы в садике говорили, что она слишком спокойная – никакой инициативы, никакой фантазии. Скажут – делает зарядку, сидит за столом и слушает чтение вслух с постным лицом, играет вяло и скучно.

Приходилось преодолевать слабость, дурноту, подниматься. Пыталась расшевелить Иришку, но получалось слабо в таком состоянии. Да и вообще, – Алина давно это поняла – материнский инстинкт у неё слабый. Покормить, уложить спать, поднять, одеть – это она может, а играть, читать, разговаривать – не выходит.

Чтобы не слышать хмыки свекрови, она уходила в беседку, делала вид, что разбирается с инструментами. Алина купила туда масляный обогреватель, рассчитывая принимать там клиентов и зимой. Правда, близкое присутствие недовольной свекрови ощущалось и там.

Находиться в таком напряжении долго было невозможно, и она стала осторожно говорить Асиму, что неплохо бы им жить отдельно от его матери.

– Так мы никогда настоящей семьёй не станем, – говорила она.

Асим вроде как соглашался, кивал, вздыхал сочувственно. Потом, после пятой или какой-то ещё по счёту попытки обсудить это, она поняла: он просто уходит от разговора.

Её терпение лопнуло, и она потребовала решения.

– У нас так не принято – матерей бросать, – неожиданно твёрдо, прекратив кивания и вздохи, ответил Асим.

– Да кто же её бросает? Просто мы отдельно будем...

– Как – отдельно? В родном селе дом снимать? Меня люди засмеют.

Алина не сразу нашлась, что ответить. Да, действительно... Но идея пришла быстро:

– Свой дом построим. Или лучше второй этаж. С него море видно будет.

Асим согласился на второй этаж. Неохотно и с оговоркой: его зарплаты на жизнь хватает, но не на стройку.

– Постараюсь одна справиться, – сказала Алина как можно мягче, хотя внутри всё клокотало. – Маму предупреди.

У неё кое-что было подкоплено. Сама нашла фирму; приехали прораб и ещё какой-то человек, кажется, инженер, осмотрели дом, вынесли заключение: надстраивать невозможно, фундамент и стены слабые. Или сносить и строить с нуля, или делать пристройку, можно и щитовую с утеплителем – нынешние зимние температуры вполне выдержит. Остановились на втором варианте, прораб пообещал в течение недели прислать примерную смету.

Пока ходили, пока обсуждали, Алина натыкалась на взгляд свекрови. Свекровь смотрела так, словно это не строители, а покупатели, которые сейчас вручат Алине деньги и выгонят её, хозяйку, со двора.

Когда прораб с инженером уехали, Алина собралась с духом и подошла к ней:

– А вам Асим не говорил?

Свекровь взмахнула руками и со стоном или рыданием убежала в сад. Асим в это время был на работе.

Вечером, когда он вернулся, разыгралась сцена. Не скандал ещё.

Свекровь стонала и что-то говорила на своём языке, Асим её успокаивал. Тоже на своём.

– Нельзя так, – сказал потом Алине. – Нельзя чужих вот так пускать.

– Но ведь мы договорились! Я начинаю строить, а ты предупреждаешь мать.

– Маму, – поправил муж. – Маму.

Затем спорили о доме. Он говорил, что согласился на второй этаж, а пристройка – это неправильно, это как отделение от мамы, от семейного очага. Алина убеждала: дом старый, рано или поздно придётся строить другой. Что, если уж он так боится мнения соседей, можно сделать общую крышу. Его это, кажется, немного успокоило, но выяснилось, что придётся срубить два абрикоса, и он тоже застонал, как мать.

– Ну, а что делать?! – не выдержала и повысила голос Алина. – Ребёнок родится, как мы впятером в двух комнатах и кухне будем? Объясни, пожалуйста.

– Да, будет тесно... Да. – Асим обернулся к матери: – Ана, можно? – Наверно, специально сказал слово “мама” на своём языке, чтоб было душевней.

Свекровь дёрнула плечами. Неопределённо, как часто делал он: вроде и согласна, а вроде и нет.

***

Так или иначе, начали строиться. Казалось, и мужа увлекла идея хоть и относительного отъединения, а может, хотел, чтоб скорее всё закончилось, – иногда с зарплаты или аванса переводил ей десяток тысяч. (Потом ей это припомнилось.) Сама же стоимость пристроя по смете составила почти семьсот тысяч, не считая сантехники.

До самых родов Алина стригла, красила, ламинировала, эпилировала по десять часов в сутки. Схватки застигли её в беседке. Так и не успела докрасить ногти на ногах женщине из села Каменистое; больше та женщина к ней не приезжала.

Родился мальчик.

Это не стало сюрпризом – узнали за четыре месяца до этого на УЗИ. Здоровенький, рост и вес в норме. Асим радовался и первый раз перепил. Алину это даже обрадовало – таким душевным, хорошим стал, мягким. Поплакал немного. И всё повторял:

– Сын, наследник. – И на своём языке говорил, наверное, то же самое.

Назвали его нейтрально – Русланом. С одной стороны, как героя сказки Пушкина и известного шахматиста из родного Алине края, с другой – как местного деятеля, уважаемого в том числе и мужем, Руслана-аги.

Дали Алине отлежаться, прийти в себя, и продолжилось молчаливое, вернее, ворчливое давление: дом, огород, хозяйство.

И она взбунтовалась. На ней и так грудной ребёнок, дочка, стройка, на которую нужны деньги и деньги. Не может она через день да каждый день полы во всём доме намывать, рыхлить, рвать сорняки, мести двор, подсыпать крупу курам, следить, есть у них вода или нет.

Асим пытался убедить, что так принято, что жена сына обязана.

– Да в каком мы веке живём? – перебивала Алина; не кричала, а старалась убедить, что традиции не всегда бывают во всём разумными, что время изменилось. – Я ведь тоже работаю и, извини, получаю больше тебя.

Муж по своему обыкновению неопределённо шевелил головой и бормотал-гудел:

– Да, так. Но это нехорошо.

– Почему?

– Это нас отдаляет. Ты не совсем жена получаешься. Отдаляешься.

– О Господи...

Но действительно, переселившись в пристройку – две комнаты, крошечная кухня и душевая, – они стали явно отдаляться друг от друга. Асим всё чаще ночевал в их бывшей спальне. Сначала этому находилось нормальное объяснение: ребёнок часто просыпается, плачет, а мужу к восьми на работу. Здесь, на юге, рабочий день хоть в организациях, хоть у себя на участке начинался рано. Летом – так и вообще с пяти-шести утра люди выходили на поля, в сады, ехали на рынок... Потом же, когда сын подрос и его можно было укладывать в отдельной комнате (Иришка осталась в старой части дома), Асим по-настоящему в пристройку так и не переселился. С Русланом играл редко и недолго. И вообще, выглядел раздражённым, почти не разговаривал с ней.

Алина не вызывала его на выяснение отношений. К тому времени убедилась: мужа не любит, но и не ненавидит. Что ж, многие так живут, и она постарается. По крайней мере, от этой душащей тесноты избавились, у каждого есть свой закуток, у неё – своя плита, где хозяйка только она.

Да, в тот момент она была готова жить с Асимом почти раздельно. Пусть его недовольное лицо, пусть почти механический, как справленье нужды, секс раза три в неделю, разрывание между работой и детьми, готовкой еды. Терпимо. Но от этого “терпимо” часто хотелось плакать...

Наверное, есть счастливое однообразие. Одинаково хорошие, спокойные, тёплые дни. Без встрясок и неожиданностей. Да, наверное, существуют люди, тихо радующиеся такому однообразию. Хотя куда чаще однообразие плодит несчастных людей. Их однообразие делало Алину несчастной.

Эти осуждающие глаза свекрови при каждой встрече, напоминающий робота Асим... Её поражала его жизнь. В свободное от работы время он даже телевизор не смотрел, ничем не увлекался. Не пил, не курил. Хоть бы уж верующим был, ездил в мечеть по пятницам... Чаще всего он сидел во дворе под вишней и смотрел... Да непонятно было, куда он смотрел. В забор, что ли, на бродящих за сеткой-рабицей кур? Алина ловила в такие часы его взгляд: когда он не видел её, когда словно бы забывался, взгляд его был абсолютно пустым, как у неживого. Алине становилось не по себе, и она понимала: нет, долго это не терпеть не удастся.

***

Так продолжалось четыре года после рождения Руслана.

...Может быть, она решилась бы раньше, но не было сил и попросту времени. А в три годика сына взяли в садик, появилось время хотя бы подумать, выстроить план, начать готовиться.

Сначала хотела переехать в другое место. Были дальше от моря сёла и деревни, где сдавали жильё пусть и не дёшево, но посильно для неё. Листала объявления, прикидывала. Но тут (будто кто-то потусторонний услышал её мысли) увидела там же, в интернете: “Продаётся участок, 4 сотки, посёлок Знойный”. И номер телефона. Позвонила, дозвонилась, узнала: продают всего-то за полтора миллиона; участок на самом дальнем от центра и трассы краю посёлка. Владельцы давно там не бывали. Купили когда-то, живя за пять тысяч километров отсюда, думали строиться, но так и не надумали.

– Материалы золотые, без самолёта нам и не добраться – почти неделю на поезде, – говорила женщина в трубке с каким-то привычным сожалением. – Мы уж и забыли про землю. Наверное, она там теперь дороже стоит...

– Цены подросли, да, – осторожно подтвердила Алина.

– Ну, не жили богато, нечего и начинать, как говорится. Только – оформление всё за ваш счёт, если решите.

– Да, я понимаю.

И начался сбор бумаг. Межевой план, выписки, справки. Владелица земли, которую приходилось Алине беспокоить, раздражалась, вздыхала.

– Ох, когда это было... Постараюсь найти... Мы уж и забыли совсем...

“А земельный налог вам не приходил?” – хотелось спросить Алине. Но, может, не приходил. Тут особый регион, со сложной историей последних десятилетий. Да и покопаться если – а она пробовала копаться в прошлом, – сложным он стал ещё в древнегреческие времена.

Полутора миллионов у Алины, конечно, не было. Не было даже трехсот тысяч. Жалела денег, потраченных на пристройку – жила здесь теперь, как в опостылевшем съёмном углу... Можно, наверное, вложить в землю материнский капитал (но она решила его приберечь на строительство дома), взять кредит, правда, полтора-то миллиона ей нигде не дадут. Обратилась в один банк, в другой… В итоге одобрили восемьсот тысяч под шестнадцать процентов на семь лет. Без согласия супруга.

Документы готовились, а ещё полмиллиона нужно было где-то найти. Буквально найти. Заработать она не успевала, просить в долг не у кого... Взяла и спросила у одной из клиенток во время сеанса. Как раз сидели и ждали, когда корни волос у клиентки, прокрасятся.

Нет, не то чтобы спросила, а заговорила даже без мысли о долге:

– Замучилась я здесь, Светлана Павловна.

Светлана Павловна, немолодая, но моложавая, всегда хорошо одетая, приезжавшая на огромном “Лендровере” (жила в большом селе Бурлюк километрах в сорока отсюда), огляделась:

– Да, не ваш уровень. Вам бы на центральной улице настоящий салон. И учениц.

Алина грустно усмехнулась:

– Я не об этом. Верней, и об этом. Но... Замучилась со свекровью, с мужем, который у неё на поводке буквально.

– Пилят?

– Скорее, точат. Как жуки эти...

– Да-а, – Светлана Павловна вздохнула; по ней не видно было, что её кто-то может точить. А может, и точили.

– Хочу с детьми переехать. Нашла участок здесь же, возле оврага, но... но денег не хватает. Вот не знаю даже...

– А дорогой участок?

Алина замялась. Вот скажет, и Светлана Павловна купит его. Не себе, а для того, чтоб перепродать в полтора или два раза дороже. Не исключено, что этим она и живёт, и живёт неплохо... Да, могла бы спросить, сколько не хватает, а она – сколько стоит.

Но собралась с духом, назвала цену.

– А не хватает сколько?

– Пятьсот. – Голос Алины вдруг сел, получился какой-то сип.

– Пустяки. Могу одолжить. Обычно я против, но тебе – готова. Надо тебе действительно выбираться. Будешь строиться?

– Да. Собираюсь... – Алина была поражена таким разрешением непреодолимой, казалось, проблемы. – С земли надо начать, а потом и домик.

– Ты сможешь. Завтра привезу.

– Спасибо... Я верну...

– Надеюсь, что вернёшь. – И Светлана Павловна посмотрела ей в глаза и добро, и в то же время жутковато. И захотелось вернуть уже сейчас, чтобы больше с этим взглядом не встречаться.

***

Тайком от мужа купила участок, тайком арендовала жилой вагончик. Привезли, установили, подключили к водопроводу, который кончался шагов за двадцать до участка. Для этого пришлось купить бухту поливного шланга – на первое время и шланг сгодится.

Рабочие выкопали яму в углу будущего участка, сколотили из занозистых досок сортир...

Покупала, договаривалась, наблюдала, как устанавливают и колотят и всё ожидала, что муж заметит. Заметит и спросит: “А что происходит?” И она ему всё выскажет. Но он не замечал. Или не хотел замечать. И его мать тоже. И неужели никто им не сообщил, что делается на окраине их посёлка, в нескольких сотнях метров?

И вот приготовления закончились. Самое удобное время для переезда – май месяц. Осталось главное: сказать.

На работе у Асима была страда. Что-то сеяли, боронили ряды меж виноградом, персиками. Уходил он рано утром, возвращался поздно вечером. В такие периоды времени и сил у него не оставалось даже на любимое сидение во дворе. Приходил, здоровался с Алиной, трепал волосы сына, ел что-то у матери и валился спать в их бывшей комнате в старом доме.

Алина потерпела несколько дней и заказала “Газельку”. За эти дни накачалась и раздражением на равнодушие мужа, и жалостью к нему, в прямом смысле слова упахивающемуся так, что и душ принять не может. Как тут встревать с разговором, объявлять, что съезжает, забирает свои вещи, детей. Решила без разговоров и объявлений.

“Газелька” подъехала часа через два после того, как он ушёл на работу. Грузчики стали выносить стулья, стол, тумбочки. Свекровь застонала.

– Я своё забираю. С чем приехала, с тем и уезжаю.

– Почему? Зачем уезжаешь? – Свекровь очень редко с ней говорила, о чём-то спрашивала; Алина и забывала, какой у неё голос… Грудной, оказывается, красивый…

– А как в такой обстановке жить? Я не девчонка вам. Я тоже хозяйка.

Снова стон, свекровь убежала на кухню, и раздался её же, но совсем другой, повизгивающе-хрипловатый, голос: на своём языке она что-то рассказывала по телефону сыну. Повторялось “Асим”, “Руслан”.

Загрузились быстро. Какие-то мелочи, косметические инструменты Алина перенесла в вагончик в предыдущие дни сама... Свекровь спряталась где-то, попрощаться не получилось, да и не хотелось. С дочкой и с сыном за ручку Алина пошла вслед за “Газелькой”.

Муж пришёл вечером. Она ожидала скандала, готовилась дать и физический отпор, если потащит насильно обратно, станет отбирать Руслана. Но Асим был по-прежнему сдержан и малословен. Просил вернуться, натужно говорил, что всё ведь у них было по-людски, извинялся, вернее, объяснял: мало внимания им уделяет потому, что работа тяжёлая, устает. Кончатся дни посадки, вспашки, будут чаще на море ездить, в город, “куда скажешь”.

– Невыносимо мне там, Асим, – ответила она. – И тебя я не люблю. Не могу с тобой. Извини. Давай разойдёмся.

Он досадливо закряхтел, потёр тёмной, грубой рукой лицо. Постоял и пошёл в сторону своего дома. С тех пор или раза два в неделю, или раз в месяц, раз в два месяца приходил и просил. Получал одинаковый ответ и уходил.

***

Как только Алина съехала от мужа и подала на развод, у неё появились жалельщицы. До того все годы стригла, пилила, выщипывала почти в молчании и при молчании (нет, радио с позволения клиентов, бывало, работало – музыка, новости, снова музыка), а тут потоки утешительных и сочувственных слов.

Оказалось, что семью Асима недолюбливают, особенно его мать. Ну, и отец был крутой, вообще жили как бирюки. Дочери повыходили замуж и родителей почти не навещали, лишь одна из четырёх осталась в посёлке; у Асима была невеста, окунулась в атмосферу их дома и убежала.

– Представляем, представляем, сколько ты там натерпелась, – говорили жалельщицы. – Да что там – видели, ты сама не своя была в этой беседке...

“Ну, а что же не предупредили, когда замуж собиралась? Видели же!..” – хотелось закричать Алине.

Но она терпела – на работе нельзя.

– И как ты теперь? Бедная... Дом отсуживать будешь?

Она отвечала уклончиво. Не потому, что не хотела откровенничать, а сама не знала, будет или нет, и куда оно всё теперь повернёт… Вот и участок, если что, делить придётся – совместно нажитое в браке. Как его делить?

Да, ужасно – выброшенный на ветер почти миллион (теперь радовалась, что не успела обшить, вместо паркетной доски купила ламинат, не заказала кухонный гарнитур со встроенной техникой). Ужасно оказаться в вагончике, разделённом надвое: в одной половине – дети и её топчанчик, в другой – мастерская и кухня. Но земля под вагончиком уже её. Построит новый дом. Что ж...

Работала. С утра до ночи. Слава богу, дети росли, требовали меньше заботы. Покормила, одну отправила в школу на автобусе, другого отвела в садик. После школы дочка шла в Дом культуры, где сидела в библиотеке или занималась в кружке рукоделия.

Наведывался муж. Сначала однообразно просил вернуться, не позорить их с матерью, а потом перешёл к угрозам забрать сына.

– С какого хрена ты его заберёшь? – фыркнула как-то Алина; она огрубела за последние годы, сама кололась об иглы, наросшие в душе.

– С такого, – забурчал Асим. – С такого: живёте, как свиньи в сарае. Ни воды, ни туалета. Антисанитария, – выговорил это сложное слово с трудом.

– Вода на участке, сортир за времянкой. Не волнуйся, это ненадолго. Один дом построила, и второй построю.

Асим угрюмо настаивал:

– Пусть Руслан у нас живёт. Поживёт. Он мой сын.

– Нет. Не знаю, как ты, а мать... мама твоя его настраивает против меня. Приходи, играй, а туда не пущу. Нет.

– Где тут играть? Шагу не сделаешь. Кровати одни...

– Что ж, тесновато. Пока.

– Взял тебя... с ребёнком, поселил. Думал, жить будем. Прописал.

– Я отдала паспорт на выписку. Не беспокойся.

Примерно такие были их разговоры. Десятки разговоров. Коротких, без крика, но жёстких, холодных, будто эти люди не жили вместе пять лет, не целовали друг друга, не говорили друг другу ласковых слов.

***

А за пределами их разъединения и тлеющего конфликта разрастался конфликт большой и по-настоящему страшный. И то, от чего когда-то убежала Алина сюда, приближалось вновь. Будто искало её и её детей.

Сначала о его разрастании было известно лишь из новостей и сводок Минобороны, потом появились беженцы со своими жуткими рассказами, потом, иногда, по ночам, грохотало где-то вдали, как в грозу. А однажды завыло у них в Знойном, и мужской голос в громкоговорителях стал повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Выскочила из вагончика. Стояла в ночи, смотрела на небо, на посёлок с тёмными окнами спящих домов, судорожно пытаясь сообразить, что делать. Что делают при воздушной тревоге? Вспомнилось из фильмов про войну – надо в укрытие, бомбоубежище, подвал. Но нет у них здесь ничего такого. Некуда бежать, негде спрятаться.

Там, откуда Алина была родом, она сирен не дождалась – уехала раньше...

Сирена умолкла, голос прекратил повторять про тревогу. Наутро всё было как обычно. Алина сунулась с рассказами про свой испуг, смятение, но люди реагировали на это так, словно она говорит что-то неприличное. Лишь один из соседей объяснил коротко:

– Тут ведь аэродром недалеко. Туда летели. Сбили их ещё в море.

Были новые тревоги, и их она пугалась всё меньше и меньше. Гул и грохот, неизменно далёкие, тоже почти перестали тревожить. Действительно, что им тут надо, в маленьком безобидном посёлке? Дорогие дроны тратить на них...

Настоящий ужас она испытала тогда, когда, казалось, уже привыкла к тревогам, к ощущению, что небезопасно пусть где-то относительно близко, но их не тронут.

Ковыряла киркой глинистую, с камнями, землю под грядку, услышала жужжание, почти как у насекомых, а вернее, как у мотовеликов из её детства.

Многие пацаны из небогатых семей, где не могли купить мопед или скутер, сами или с помощью старших цепляли на свои “Туристы”, “Мински”, “Прогрессы” и даже “Орлёнки” моторчики, баки для бензина и гоняли по дворам. Потом на таких стали ездить старенькие мужчины.

Окунувшись в воспоминания, тёплые и мирные, немного смешные, Алина не сразу поняла, что звук идёт сверху.

Выпрямилась, щурясь, взглянула наверх – небо было белым от солнечного света – и стала искать источник звука. И увидела маленький серебристый самолётик. Он летел медленно, как авиамоделька из детства (в Доме детского творчества у них был кружок, где дети клеили самолётики, а потом запускали на тросиках над футбольным полем), без сбоев жужжал и жужжал. Но теперь жужжание было зловещим, оно несло смерть, разрушение. Алина инстинктивно присела.

А самолётик, будто заметив её, сделал дугу и стал приближаться.

“Меня? За что? Я ничего...” – замелькали вскрики в голове, а в горле стало горько и едко.

Отбежала подальше от дома-вагончика, где был сын, присела, накрыла голову руками. Ждала с ужасом и любопытством, как это будет... Как что-то там оторвётся, полетит к ней, ударит…

И одновременно прошлое проносилось в памяти. И так жалко было всего, так не хотелось черноты, конца. Не хотелось обрывать свою невесёлую, нелёгкую жизнь. Детей бы ещё раз увидеть, запомнить, ведь не запомнила навсегда...

Жужжание стало тише, и Алина удивилась, что её не убили. Зачем повернул тогда? Приподняла лицо – самолётик удалялся в сторону холмиков, за которыми был аэродром.

Встала. Ноги были тяжёлыми и дрожали, пальцы рук колол страх, в груди ещё билось и сосало, а мозг уже радовался, ликовал, что не случилось... Что вот стоит она и может смотреть, может кирку поднять, может побежать и обнять Руслана.

Но стояла и смотрела в ту сторону, куда улетел серебристый самолётик. Вот сейчас, сейчас полыхнет, загремит. И завоет сирена, и этот строгий голос начнёт повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Взрыва не было. Ни через минуту, ни через пять, ни через семь минут. Кудахтала несушка двора за три отсюда, противно кричала сидящая на проводе горлица. И Алине подумалось: “Зачем такой красивой птице природа дала такой голос?”

Опомнилась, побежала в вагончик.

Вечером выяснилось: это наши учатся управлять дронами. Алина возмутилась было – надо предупреждать! Зачем летать над жилыми домами! – но заметила, что все вокруг спокойны или делают вид, что спокойны, и замолчала.

Да, люди сохраняли, может быть, и большим усилием воли, спокойное течение жизни. Вернее, не спокойное, а... Но ведь есть такой призыв: “Соблюдайте спокойствие!” Вот люди его соблюдали. Но в каждом чувствовалась натянутая струна. Южная открытость, шутливость если и не исчезли совсем, то приглушились, заслонились этим самым наряженным спокойствием. Нет, точнее – напряжённой спокойностью.

Но хотелось снять её. Порыдать или повеселиться. И когда одна из клиенток, вдобавок и односельчанка, Валя Коваленко предложила поехать завтра ближе к вечеру в город, Алина сразу согласилась. И поняла – ждала от кого-нибудь этого самого приглашения-толчка.

– Только детей с кем оставить? – спохватилась. – Руслана боюсь со старшей оставлять. Вдруг что, она тоже ещё ребёнок...

– Давай я свою пришлю, – сказала Валя: у неё была племянница лет пятнадцати. – Она любит с детьми возиться.

***

И вот они поехали с Валей и ещё одной Алининой клиенткой, Ольгой, в город. Всем немного за тридцать, все безмужние, хотя Алина со своим ещё не развелась. Но уже и не жила с ним больше года. И так ей стало хорошо и легко в этом неказистом “Богданчике”, будто она в лимузине, нет (люки в потолке были приоткрыты, и надувал свежий воздух), – в кабриолете мчится к морю. И она молодая, и всё хорошо.

В городе она бывала часто, но всё по делам, а тут ехала отдохнуть. Племянница Вали останется ночевать у них, если что. Обратно вернутся – договорились – на такси. Так что можно отдыхать до поздней ночи.

Конечной остановкой автобуса была площадь Захарова. Наверное, какого-то адмирала. Здесь, в городе и его окрестностях, всё было связано с флотом, сражениями, войнами. И в бухте всегда стояли окрашенные в цвет штормового моря военные корабли.

Площадь Захарова – это окраина. Или, скорее, центр окраинного района. Своего рода выселки, что ли, отделённые от настоящего города широкой бухтой... Вокруг площади магазины, парикмахерская, отделения банков, рынок, а в центре – автостанция.

Для обитателей ближайших панелек и коттеджиков на склонах горок, мысов, балок это, наверное, сердце их местожительства. Большинство же выходящих из автобусов вроде бы и не замечают магазины, рынок, сами дома, торопясь на катер, который увезёт их на другую сторону бухты, в настоящий город.

До переезда сюда Алина была уверена, что катер – это большая моторная лодка, которая летает по волнам, задрав нос. А здесь катерами называли вместительные, неспешные теплоходики, которым больше подходило определение “речной трамвай”.

Ходит по расписанию одним и тем же маршрутом, внутри – сотня пассажиров. Примерно пятнадцать минут, и ты на другом берегу бухты. Катер-трамвай принимает другую сотню пассажиров и уходит обратно.

Алине досталось место у окна, и на протяжении этих пятнадцати минут она наблюдала, как вдалеке, на выходе из бухты в открытое море, ведётся строительство. Краны, баржи... Не сразу поняла, что, видимо, продлевают молы. Защищают бухту. Наверняка не запечатают совсем. Но ощущение возникло: запечатывают, отделяют от простора, от большого мира.