Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

***

До обеда продолжала злиться, понимая: злится неискренне. Вернее, не на Ивана злится, а на обстоятельства. На занятость свою работой, на то, что его увезли. Только вот встретились, только случилось и могло бы пойти дальше, развиться, завязаться, а вместо этого – пакетик с чем-то. Детям подарки... Не хотела заглядывать. Как подачка за вчерашнее... Но ведь детям, он сказал. Детям подарки.

Появился и исчез. Надолго? Может быть, и навсегда. И не по своей воле. Хоть и сравнивал с детским садом, но... Везде теперь опасно. Эти железные птицы до Москвы долетают, до Урала...

Приехала дочка. Алина ничего не сказала про пакет. В начале седьмого забрала сына из садика. И тогда уже, после ужина подняла пакет из-за кресла, поставила на стол.

– Вчерашний, – начала и споткнулась, – Иван Сергеевич, который вчера был, привёз вот. Подарки. Он на службу уехал. Посмотрим?

– Да! – оглушительно вскрикнул Руслан.

Захотелось осадить его, но ведь сама же спросила, предложила. Обрадовался ребёнок. Обрадовался ожиданию.

Достали сначала большую коробку с надписью “Руслану”. Внутри оказалась машина на радиоуправлении. Батарейки вставлены, и сын тут же стал гонять её по вагончику. Машинка жужжала, стукалась о ножки стульев, стола, кресла, о стены, шкаф...

– Иди, пока не стемнело, в новом доме гоняй, – велела Алина; вспомнила о вчерашнем, передёрнула плечами. – Только никуда оттуда. Понял?

– Ага!

В другой коробке, с надписью “Ирине”, был смартфон “Самсунг”.

– Ничего себе, – Алина кашлянула; взяла свой, быстро нашла в интернете модель подаренного. Почти сорок тысяч. – Ну и подарочки.

Увидела испуганный взгляд дочки. Сказала:

– Да бери, бери. Что я, побегу возвращать... И где его найдёшь...

Но решила написать ему в соцсеть. Поблагодарить, но и... Не такие они бедные.

В пакете был ещё сверток. Подарочная упаковка, розовая ленточка. “Как приданое новорождённым”.

Развязала, достала фотографию в деревянной рамке и под стеклом. Их компания на фоне моста. Вся – даже Валентина оказалась. Фотошоп, что ли?

Смотрела и смотрела. Позавчера всего-то случилось, а казалось... Да ничего не казалось, просто много за эти неполные двое суток произошло. В основном, внутри неё – мысли, фантазии, слёзы, которые приходилось не лить, а глотать.

***

Только загнала сына обратно, отняла до завтра машинку, пришёл Асим. Наверное, специально так поздно, чтобы никого из клиентов уже не было. Взял Руслана на руки, потискал, опустил. Вынул из кармана ветровки две большие конфеты “Джек”:

– Держи. И сестру угости.

Руслан убежал. Асим посмотрел на Алину:

– Выйдем, поговорить надо.

– Давай здесь.

– Не могу при них о таком, – Асим кивнул в сторону детской.

– Хм, ну давай выйдем.

“Часто я усмехаюсь, – отметила про себя. – Людям наверняка неприятно”. Но сейчас хотелось, чтобы этому человеку, пока ещё официальному мужу, было неприятно. Хотелось, чтобы он куда-нибудь делся из её жизни. Взял и исчез.

“Но ведь сама с ним тогда... Сама его приручила”. И снова это “хм”, правда, кажется, уже беззвучное.

Темно. И холодно. И ветер. Не сильный, но дует и дует, мешает думать. Недаром раньше люди селились в ущельях. Там тихо.

– И что ты хотел сказать?

Муж смотрел тяжело и в то же время жалобно. Может, взглядом хотел всё сказать. Но нужны были слова.

– У тебя другой теперь?

Она ответила сразу, наглым голосом:

– Да. И что?

Пусть возьмёт и ударит. И будет настоящая причина развода. Не это “охлаждение отношений”, вызывающее у судьи лишь улыбочку.

– Как – что? У нас сын. И он видит? – Асим говорил через паузы, бросал в неё эти короткие фразы-камни. – Так нельзя. Если другой – отдай сына.

– Нет. Я его родила.

– Я пойду в соцзащиту. Они заберут.

Она не то чтобы испугалась угрозе. Не верила, что даже если приедут проверять, решат забрать. Тем более у неё есть аргумент – муж ничего не даёт на содержание сына. Но поняла: лучше изменить тактику. Смягчиться.

– Асим, послушай, я не могу с тобой жить. Говорила и повторяю... Не люблю. Извини. И с твоей мамой уж точно – она меня гнобит просто. Вообще прошлого не вернёшь. Давай разведёмся, пожалуйста. И будем жить как соседи. И Руслана буду отпускать чаще.

– Кто этот... новый? – спросил Асим, будто не было её просьб, признаний, предложений.

– Солдат. Воюет. За нас, и за тебя тоже.

Асим отвёл взгляд, помялся.

– Пожалуйста, давай разведёмся, – продолжила Алина. – Дай согласие. Видишь, я тебе неверна. Никаких претензий у меня нет ни к пристройке, ни к чему. Сама пошлину оплачу. Давай?

Он повернулся и пошёл по улице. Как-то слишком прямо шёл, как во сне или как ослепший. Она хотела его окликнуть, но испугалась. Услышит, очнётся, придёт обратно и схватит за горло. Раздавит.

***

Завтра был новый день, потом ещё и ещё... Каждый был длинным, вроде бы много в себя вмещающим, но оглянешься и увидишь: все они сливаются в безликое одноцветье.

Конечное, кое-что происходило. И дом постепенно строился, и дочка приезжала из школы не сказать, чтобы весёлая (весёлой она почти не бывала), а в хорошем настроении, а то и грустная или вовсе заплаканная. То двойка, то шутка какого-нибудь одноклассника… Сын иногда капризничал, не хотел идти в садик, а потом не хотел уходить: “Я ещё поиграю”. Клиенты и клиентки что-нибудь рассказывали, казалось, интересное и важное, которое через полчаса забывалось.

Самой ей рассказывать было, в общем-то, нечего. Первые недели упоминала об Иване, что вот познакомилась с хорошим человеком, а он через день уехал на службу. За подарки она его, конечно, поблагодарила; заглядывала в мессенджер и видела, что её сообщение он не прочитал. В сети не появлялся. Исчез. И она стала мысленно называть его ”Мимолётный”.

Ветер прекращался, бывало, на сутки и больше, и тогда становилось в природе совсем хорошо. Ещё не пекло, солнце было милосердно, воздух будто замер. Такая тишина, что, кажется, лечит собой нервы, душу, даёт силы, желание жить дальше. И как раньше, как в первое время здесь смотришь на горы, как на сказочную страну, хочется забраться повыше и море увидеть... Вот достроят дом, и будет видеть его каждый день. Специально выбрала проект с балкончиком и комнаткой под кровлей, где будет спать, когда позволит погода. Не слишком холодно будет и не очень жарко. А потом, даст Бог, сможет позволить себе для этой комнатки кондиционер.

А пока что купила бак на двести литров, шланги, и рабочие сколотили кабинку, водрузили на крышу бак. Получилась душевая. Вода закачивалась в бак из водопровода, согревалась, и можно было ополаскиваться. Слишком размываться не стоило – ямы под душевой не было, вода просто впитывалась в землю или стояла под деревянным поддоном...

В свободное от работы и домашних дел время копалась на участке. Заказала машину перегноя, сделала четыре грядки и посеяла редиску, морковку, свёклу, лук-батун, посадила клубнику, огурцы, арбузы. Купила на рынке в городе тридцать корней разных помидоров, посадила в то место, которое летом будет в самую жару часа два-три в тени от дома. Потом нужно будет купить укрывной материал, натянуть на колья, чтобы прятать посадки от солнца.

Мечтала, что вот достроят дом, вывезут мусор, и на оставшейся территории посадит она плодовые деревца. И появятся у них свои персики, свои вишни, черешни, гранаты...

Но мечтания очень часто омрачались воем сирен и голосом: “Внимание, воздушная тревога”. Следом булькал сообщением мобильник: “Угроза атаки БПЛА!” Паники и даже острого беспокойства уже не возникало – привыкла, но сон – а сирена обычно начинала выть поздно вечером или ночью – отбивало. И поневоле начинала думать о неприятном, тяжёлом. О чём же ещё думать под сирену?

Почти всегда тревога оканчивалась ничем. По крайней мере, в их районе. Иногда слышалось отдалённое грохотание, и было непонятно, взрывы ли это или где-то гроза. Убеждала себя: гроза, совпало с тревогой... А однажды случилось.

Завыло часа в два ночи. Алина находилась в так называемой фазе глубокого сна, долго не могла из неё выбраться: сначала казалось, что сирена ей снится, даже какой-то сюжет сновидения, с ней связанный, стал возникать. Потом поняла: наяву, но ещё какое-то время цеплял её сон, не сновидение уже, а именно сон, такой приятный, такой сладкий, ласковый. Подушка, одеяло, тепло...

Застучало, перекрывая сирену. Нестрашно, негромко, но как-то мощно, с оттяжкой; сразу пришло на ум: распарывая воздух. И громыхнуло. Громыхнуло намного сильнее, ближе, чем обычно. Но и не так, чтобы вскочить с постели.

Лежала с открытыми глазами, слушала. За шторой поблёскивало размытым светом, словно размахивали где-то в степи громадным бенгальским огнём. Глаза устали, прикрыла. Стала задрёмывать под сирену и стук, как она поняла, зенитных очередей. И тут громыхнуло снова. Оглушительно, резко: стекла задрожали. И потом – шипение. И уже почти беспрерывный стук зениток.

Сын заплакал, дочка звала:

– Мама!

Алина оказалась в их комнате – не осознала, как вскочила, как побежала.

Обняла Руслана на его кровати, потом обхватила правой рукой Иришку. Как защиту, пыталась натянуть на них троих одеяло.

Выло, стучало; пищали, ухали, верещали сигнализации машин.

Грохнуло ослепительно, оглушительно, казалось, над самой крышей вагончика. Иришка завизжала.

Что делать? Куда деться?.. Мелькали в голове инструкции: укрыться в том месте, где нет окон, сесть под несущей стеной... Нет у них несущих стен: стены и потолок из тонкого железа. Сейчас горячий кусок пробьёт его и вонзится сюда, в них – в комочек тел под одеялом...

И ещё грохнуло, но уже дальше. И сигнализации стали умолкать одна за другой. И стук сделался короче и реже. А потом и сирена с этим строгим голосом: “Внимание, воздушная тревога!” – прекратились.

Так они и уснули на одной кровати.

***

В конце мая у дочки закончился учебный год. Много троек оказалось. Плохо, конечно, но ругать её или читать нотации Алина не стала. Во-первых, сама училась не очень, а во-вторых, условия не вполне – мягко говоря – подходящие для выполнения домашних заданий, чтения, да и нормального отдыха. Тесно, часто посторонние люди, резвящийся после садика брат.

Что ж, переедут в новый дом, будет у неё отдельная комнатка, тогда можно и требовать.

Наутро после того налёта Алина всерьёз решила уезжать. Подальше, куда не долетают эти железные птицы, ракеты. Стала гуглить, где безопасно, и натолкнулась на новости – старые и свежие, – что тревогу объявляли за тысячу и больше километров от них. И долетало туда, поджигало заводы, разрушало жилые дома. Были убитые и пострадавшие.

А в Знойном ночного кошмара вроде и не заметили. Здоровались и шли дальше по своим делам. Никаких обсуждений ни в магазинах, ни в чате посёлка. Действительно, будто и не было. Может, из-за того, что всё и все уцелели. Погромыхало, как природная стихия, и улеглось. И вот снова яркое солнце, птицы заливаются, воздух чистый и вкусный.

И чувство необходимости бежать стало гаснуть, гаснуть. Она пыталась снова разжечь его, раскочегарить, но посыпались доводы против. И все разумные, весомые. Начиная с того, что если и продаст участок, за который ещё и не полностью расплатилась, с недостроем, то за сущие копейки, и кончая тем, что по-настоящему безопасного места сейчас найти, наверное, невозможно. Разве что в глухой Сибири, где нужно будет как-то и в чём-то зимовать.

Детский садик, слава Богу, на лето не закрывался. Просто четыре группы слили в две: младшую со средней, старшую с подготовительной.

Строители достелили крышу, почти закончили с утеплителем стен. Нужно было покупать сантехнику и инженерию; Алина экономила каждый рубль.

Муж после того разговора не приходил больше месяца, и это было хорошо, порой она про него забывала. Ну и пусть не даёт развод, проживут и так. Надеяться ей, скорей всего, уже не на что. Тридцать пять, с двумя детьми... К тому же, если с Асимом и его матерью что случится, то она станет одной из наследниц.

Мысль эту она гнала от себя, стыдилась её, хотя и убеждала: а что, это жизнь. Да, это жизнь.

Появился Асим, как всегда, без звонка, вечером. Но солнце ещё не зашло, даже припекало.

– Можно?

– Да, – Алина только что покормила детей, убирала со стола, дочка мыла посуду. – Проходи.

Он прошёл, достал из кармана две конфеты “Джек”, угостил сына, положил на стол для Иришки. Присел. Руслан не отходил, и Асим посадил его на колени.

– Извините, что не был давно. Работаю с утра до ночи. Виноград корчуем.

– Заболел? – без особого интереса спросила Алина.

– Кто?

– Виноград.

– Да нет... Старый, пора. Но кто его знает, что там дальше. – И он тяжко вздохнул.

– В смысле? – поневоле Алина стала втягиваться в разговор.

– Говорят, приватизировать нас будут. И совхоз, и завод. Законы поменялись, теперь государству нельзя арендованное использовать, а у нас, оказалось, много чего в аренду взято. Техника, винификаторы... – Алина отметила, как он без запинки произнёс это неведомое ей слово. – Теперь думаем, что там дальше, кому нас продадут. Может, и корчуем для того, чтоб тут что-то строить стали. В перестройку все виноградники извели, директор соседнего совхоза повесился. Много про это в детстве слышал... Теперь вот опять, может, то же...

Алина почувствовала жалость к этому большому, неумному, но работящему и неплохому вообще-то человеку. Конечно, их жизнь нельзя назвать счастливой, правда, во многом её испортила мать. Его. Она тоже, наверное, не столько плохая, сколько со своими правилами, традициями. А Алина не хотела их соблюдать.

– Чаю выпьешь? – спросила.

Муж поднял на неё большие усталые глаза.

– Не хочу чаю. Руслан, иди поиграй. – Спустил сына на пол, тот убежал в соседнюю комнату. – Хочу, чтобы вы вернулись.

И Алинину жалость сразу залило раздражение.

– Давай не будем опять... Я сказала: мы не вернёмся. Если хочешь, – неожиданно для себя предложила, – помоги дом достроить, и будем в нём отдельно. Без твоей матери, сами по себе.

– Мой дом там. Там и отец жил, и дед. Дед его построил для меня, моей семьи. И это позор, если я уйду.

– Ну видишь… А я не хочу жить по вашим правилам. И давай не будем больше поднимать этот вопрос. Закроем раз и навсегда.

– Не закроем, – с угрозой ответил Асим. – Мой сын будет жить в моём доме.

– Может, и будет. Когда меня не будет, – зло сказала Алина, потом уж осознав, что как бы намекнула мужу на возможность разрешения их конфликта так: чтоб её не стало.

После этого несколько дней ходила, оглядываясь, спала беспокойно, тревожно.

***

Ну а что, начинало свербеть внутри, может, это самый подходящий вариант. И та тоска, что часто нападала, кусала, придавливала, лишая сил, обрела словесное обличье: надоело. Действительно, ей надоела эта ежедневная борьба, повторяющиеся снова и снова дела, движения, мысли. Ногти, натоптыши, мозоли, волосатые или плешивые головы, лохматые уши, щетина на ногах... Иногда, но всё чаще и чаще, тянуло что-нибудь вытворить, выбрить, например, на затылке букву “х”.

Дети… Она их, конечно, любила. Нет, не так, неподходящее определение. Кошка вряд ли любит своих котят, корова – своего телёнка, курица – цыплят. Здесь не любовь, а нечто, наверное, более сильное... Она не представляла сейчас и в ближайшие многие годы своего существования без них. Но когда-то это закончится, они уйдут в свою взрослую жизнь. И она останется одна. Будет с этой проклятой тоской ждать, когда навестят, привезут своих детей, если, конечно, решат их завести. А если не уйдут, то ещё хуже. Она станет – куда от этого денешься? – кем-то вроде Асимовой матери, а её Руслан – кем-то вроде Асима…

Ну вот мечта – дом достроить, участок облагородить. На это тратит большую часть денег, которые достаются ей тяжело. Да, тяжело. Сжигает её эта работа по десять – двенадцать часов. Мозг сжигает, вытравляет его. И физически устаёт – руки всё чаще болят и отекают. Полезла тут в интернет, вычитала, что это симптомы периартрита. Может, и не он. Нужно собраться, съездить на приём к врачу. В платную. В бесплатных такие очереди повсюду, или талончики на два месяца вперёд разобраны.

В городе она с того апреля была раза три. Два раза с детьми – погулять – и раз-другой – за инструментами, лаками, спреями. Доставкой, ясно, дешевле, но тот случай с гель-лаком приучил изучать всё на месте, покупать у проверенных поставщиков. Проверенные и настоящей санкционкой торговали.

Валентина погулять в город её больше не звала, хотя, кажется, сама ездила. Но безрезультатно, а может, с тем же результатом, что и у неё, Алины... Ольга с Андреем тоже не сошлись: Андрей пропал вместе с Иваном. Мимолётные…

Самой же, одной, отправляться охотиться, сниматься, как это называли в школьном подростковье хамоватые пацаны (идут девочки по улице, и какой-нибудь осклабится навстречу: “Шо, сымаетесь?” – и хохот в спину...) Да, ездить с такой целью было стыдно и противно. Лучше уж одной. Или с Асимом. Нет, без. Нельзя переступить этот барьер, который установила для себя когда-то. Ушла и ушла. Но, может, после смерти его матери… Да, может быть...

Но такие долго живут. А ей тридцать пять. Ещё несколько лет, и никто уже не будет нужен.

Нет, постой, сколько случаев, когда и старики сходятся, женятся. Любовь в шестьдесят и позже... Ну, там уж, наверное, какая-то духовная близость, а не телесное влечение. Но – спорила она с собой – откуда ты знаешь? Всяко бывает. И эти чертовы половинки когда встретятся – неизвестно. Вернее, известно где-то там, высшим силам. Могут и позабавиться, столкнув их в семьдесят лет.

Вот ей показалось – нет, она была уверена, – что встретила половинку в Иване, а он взял и пропал. Не по своей, кажется, воле. Обстоятельства.

 ***

Может, от того, что нагнетала в себе эти мысли, постоянно то злясь, то грустя, то тоскуя до ломоты в скулах и слёз там, за глазами, где-то в глубине головы, он объявился. Написал ответ на её благодарность за подарки спустя почти три месяца:

“Здравствуй. Прости, увидел только сейчас. Был в командировке. Сегодня вечером приезжаю в город на два дня. Увидимся? Очень прошу. Остановиться есть где. Если хочешь – отдельно. Мне очень важно тебя увидеть, поговорить”.

Первой мыслью было: “Объявился!” И увиделась в себе усмехающаяся тётка, блудный муж которой дал знать о себе, поскуливая под дверью.

Нет, это не её муж, и она не тётка. И разве неясно, что не по своей воле он исчез на такой срок. “Командировка” – теперь за этим словом очень многое может скрываться. И страшное тоже.

Она вышла из вагончика. На улице было пекло. Сухой жар давил, как в банной парилке с сухой каменкой. Вышла покурить, обдумать ответ, вообще решить, поедет или нет. И если да, то с кем детей оставит. Но от такого жара мысли остановились, хотелось одного – спрятаться.

Зашла за вагончик. Здесь была тень, но короткая – туловище в ней, а голова на солнце. До той тени, что отбрасывал дом, идти было попросту страшно, казалось, сгорит по пути. Присела на корточки. Закурила. Дым с трудом лез в горло, был горький, вонючий. И во рту стало горько. Наверное, не от сигареты всё-таки, а от волнения.

Что ж, надо ехать. Надо хотя бы для того, чтобы поставить точку. А то действительно какое-то многоточие с середины апреля.

Или позвонить... Ну да, номера она не знает, и он тоже. У Валентины мог спросить, у Ольги. Их контакты у него есть – рассылал фотки. Но наверняка не спросил. Может, не хочет афишировать свой к ней интерес. Или что? Нет, правильно, что не спросил. Пусть их отношения останутся между ними. По крайней мере – пока.

Отношения. И снова хмык. И эти корточки. Окурок меж пальцев. Ох, Господи...

Бросила окурок, тщательно затоптала в сухой, ломкой траве. Потом, подумав, подняла и отнесла в пепельницу. Вернулась в вагончик, постояла под кондиционером. Как хорошо, что купила. Прошлым летом почти не пользовались, а это навалилось такой вот нестерпимой жарой.

Так, ну что... Что ответить... Спросить, какой у него номер телефона и поговорить? Нет. Надо встретиться, посмотреть, увидеть глаза и тогда уже говорить. Эти телефонные разговоры, с кем бы ни были, начинаются обычно дружелюбно, с доброжелательного любопытства: “Приве-ет! Как дела?” – а потом постепенно накачиваются раздражением и нередко завершаются бросанием трубки.

И она написала: “Рада, что жив и, надеюсь, здоров. Долго же ты молчал. Могу приехать завтра, скорее всего, на день. Сообщи, где встретимся”.

Нажала на стрелочку в кружочке – письмо улетело.

“На день”. И сама понимала, что вряд ли днём обойдётся. Вряд ли сможет сесть в катер, в автобус, если он будет настаивать остаться.

Позвонила Валентине и спросила, сможет ли её племянница побыть с детьми. Добавила:

– Иришка вроде и взрослая, но иногда так растеряется, особенно если что-то неожиданное... Лучше пусть кто-нибудь взрослый присмотрит.

– А ты куда? – спросила Валентина.

– Да вот... – Алина замялась, – Иван написал. Вернулся из командировки. В город пригласил... побыть.

– Ясненько. – Голос Валентины сделался холодным, колючим. – Ты к кобелю, а девчонка должна твоих стеречь. Ловко, подруга, придумала!

И в телефоне наступила тишина. Не такая, какая бывает, когда там молчат, а такая, как когда отключились. Вот оно – бросание трубки…

Алина не успела разозлиться, даже усмехнуться: “Завидуешь, коза”, – как телефон запиликал. На дисплее: “Валя-соседка”. Алина нажала зелёный кружок.

– Алло, Алин, извини, – жалобно сказала она, – что-то шарахнуло. Нервы... Ну, понимаешь... Конечно, спрошу Эльку, ну, племяшку, а если она не сможет – сама посижу.

Представилось страшное: Валентина с ножом над её спящими сыном и дочкой. И теперь голос Алины стал жалобным:

– А ты ничего не сделаешь?

– Что?

– Ну, с детьми... Я только поговорить поеду...

Валя засмеялась грустно, с сочувствием. К ней или к себе.

– Да не бойся ты! Я всё понимаю и желаю тебе счастья. Ты и так столько всего... Дурочка. Даже не думай.

На другой день утром Алина поехала в город. За детьми обещала присмотреть Валина племянница. Прийти часов в двенадцать с чипсами и соком. Алина перевела ей пятьсот рублей.

***

Иван ждал почти там же, где они познакомились, – на бульваре, возле кафе “Момо”. На этот раз был в джинсах и белой рубашке. В одной руке – бейсболка, в другой – букет розовых и белых роз.

– Привет! – заулыбался и пошёл навстречу. И даже руки слегка расставил, будто готовясь принять её в объятия.

Она ограничилась поцелуем в щёку. Щека была выбритой, пахла туалетной водой. “Подготовился”.

– Привет-привет! – ответила тоже с улыбкой, но вроде как (хотела, чтоб так получилось) с укоризной. – Куда эт ты пропал? И ни слуху, ни духу.

– Командировка... Дежурство, точнее, – сказал тише.

– Покурим? – Алина решила не церемониться.

Сели на лавочку под лапами то ли ели, то ли какого-то другого дерева с мелкой колючей хвоей. Достали сигареты, закурили. Некоторое время сидели молча. Мимо проходили люди, много людей, и все такие разные, и все незнакомые.

– Как у вас дела? – спросил Иван с искренним, как послышалось ей, интересом, или участием.

– Да ничего, живём.

Алине и хотелось говорить, много что ему рассказать, о многом спросить, но внутри словно расщеперилась какая-то колючка и говорить мешала, а доброе, душевное – тем более.

– Это хорошо. Жить. Ты сердишься, что всё так случилось тогда. И что я на связь не выходил...

– Да нисколько, – перебила Алина, а Иван продолжил медленно и как-то так, что снова перебивать ей больше не захотелось:

– Я никогда не верил в высшие силы, но встреча с тобой – это оттуда. Это высшие силы так сделали. Я как будто знал тебя уже, в другом измерении или в жизни другой. И вот ты опять появилась. А я вынужден был уехать. Опять же не по своей воле, а... – И он усмехнулся очень похоже на то, как усмехалась она. – Не знаю, по воле высших сил или каких-нибудь низших. Если бы я тогда не уехал, если не уеду завтра, меня или насильно увезут, или посадят. И как быть... Никак, получается. Надо подчиняться этой силе. Она нас и познакомила... свела, то есть. Иначе сидел бы у себя в Сибири. Завтра снова разведёт, надолго или нет... Бог весть… Но я, – и ещё усмешка, теперь такая, грустно-добрая, – как в песне прямо: я хочу быть с тобой.

Алина сидела ошеломлённая. Вообще-то она ещё в тот вечер в середине апреля поняла, что это не просто встреча, что что-то оттуда, сверху, их столкнуло, что они действительно были знакомы, близки в другое время, в другом измерении, но то, что это он сейчас говорит, повторяет её ощущения буквально слово в слово, её, конечно, удивило и потрясло.

– Там, куда я уезжаю, нельзя иметь смартфоны. Да и кнопочные нежелательно. Я не знаю твоего номера и не хотел узнавать. Я действительно плохо по нему говорю, ещё ляпну что-нибудь... Спасибо, что ты пришла. Я так мечтал провести с тобой хотя бы день. Погулять, поесть мороженого, в кино сходить на какой-нибудь глупый фильм. Давай устроим такой день?

И они устроили. Пообедали всё в том же “Момо”, потом Иван вызвал такси, и они помчались в бухту. Неподалёку от города находилась знаменитая бухта. Вернее, она, как и Алинин Знойный, входила в территорию города, но, наверное, мало кто даже из коренных горожан считал её городской частью. Нет, это был отдельный мирок, созданный самой природой укромным, потайным. Вокруг – действительно вокруг – скалы с руинами сторожевых башен, а внизу, у самой воды, налеплены здания. Рыбачьи лачуги соседствуют с дворцами князей, советские многоэтажки с домами дореволюционных купцов. Ресторанчики, закусочные, кафешки... Здесь моря не боятся. Оно здесь смирное и маленькое; даже и не увидишь проливчик, которым связано с тем, открытым морем.

Алина давно мечтала побывать в этой бухте с детьми, но поездка представлялась ей тяжёлой. На одном автобусе, потом на другом. Потом надо как-то выбираться... Конечно, если бы твёрдо решила – поехали бы, конечно, и вернулись, ничего бы с ними не сделалось. Но всё откладывала, говорила себе, что пусть Руслан подрастёт, да и покупаться в Михайловке можно, а там, в бухте, и пляжа, кажется, нет.

А сейчас, когда машина, попетляв по каменистой гористой степи, въехала в зелёную долину, а потом открылась внизу похожая на овальный бассейн бухта с домами и домишками, с десятками яхт и яхточек у причалов, когда увидела цвет воды в бухте-бассейне, живописные осколки башен и стен на вершинах, ругнула себя, что до сих пор не побывала в такой красоте. Не красоте даже, а в таком временн’ом и природном заповеднике, что ли. И ведь таких мест в их краях множество, они же сидят в посёлке и считают событием поездку в Михайловку или в город, вернее, в тот райончик города, который ближе всех к катеру и автобусу в Знойный.

Иван почти всю дорогу переписывался с кем-то в телефоне, и это Алину слегка раздражало. Но оказалось, он заказывал кораблик для прогулки. И только они вышли из машины, колоритный большой человек, то ли грек, то ли ещё из каких-то тех народов, что обитали здесь с древних времён, встретил их, как старых друзей:

– О, здравствуйте! Всё готово, прошу сюда.

Они прошли с полсотни шагов и оказались у синего кораблика с маленькой верандой – или как это называется на корабликах? – по центру. На веранде стоял стол, вокруг него – сиденья. На столе – чаша с фруктами, блюдо с шашлыком, в ведерке – шампанское.

Колоритный большой человек передал их худому и высокому, похожему на самого Ивана парню. Тот дружелюбно провёл их на кораблик. Стал отвязывать верёвку, но остановился:

– Можно будет поплавать. Плавки, купальники есть?

– Нет, – сказали почти одновременно Алина и Иван.

– Если хотите – вон магазинчик. Купание с яхты очень советую.

Побежали в магазинчик, купили, переоделись по очереди тут же, за шторкой.

***

Вечером лежали в кровати гостиничного номера. Устали от поездки, впечатлений, от тех ласк, что дарили друг другу. Это была хорошая, сладковатая усталость, она потом, утром, превратится в ту силу, какая поможет жить дальше без ласк, новых впечатлений, радости общения нравящихся друг другу мужчины и женщины.

А сейчас лежали рядом голые, прикрытые тонким летним одеялом. Хотелось курить, но в номере это было запрещено: на потолке помигивала красным пожарная сигнализация.

– И ты сегодня снова уедешь? – спросила Алина и услышала в своём голосе простую, без подтекста и лишних интонаций грусть.

– Да. В пять вечера машина.

– Надолго?

Вместо ответа Иван как-то кряхтнул, коротко и болезненно. Потом всё же сказал – ведь надо было разговаривать:

– Может быть, на месяц или два. Отпуск раз в полгода положен, но не всегда дают вовремя. А я прошлый раз в марте отгулял... Знал бы, что встречу тебя, отложил бы. – И теперь тихонечко засмеялся.

– Да, если б знать… – отозвалась Алина.

Если б знать, многое совершать не стоило. И она призналась:

– Я замужем. Уже больше года вместе не живём, но не развелись. Он против.

– А я женат, – спокойно сказал Иван. – И тоже с женой давно не живу. Отношения такие – развестись не можем. Как увидит или услышит – истерика.

– Чем-то ты её обидел, наверно…

Алина почувствовала, как он пожал плечами:

– Может быть. Скорей всего, надежд не оправдал. Выходила замуж за ипэшника – я тогда хорошо краской для машин торговал. А потом санкции, лазейки, чтоб закупить, привезти. Бросил, закрыл ИП и пошёл интернет устанавливать. Связист-монтажник. Ну, и взъелась она на меня. Я плюнул, уехал к матери. Она в другом городе, в общем, живёт. – Иван замялся или запутался в пересказе невесёлых событий. – Недалеко...

– И вот встретил ипэшницу, – сказала Алина шутливо, чтоб поднять настроение. – Причём более-менее успешную. Судя по налоговым вычетам.

– Ты вообще... Дом строишь, детей тянешь. А там: дай денег, дай денег. Причём и детей у нас нет...

Алине от этих слов стало как-то легко: вот, хоть и с формально женатым, но бездетным. Всё нормально, никого несчастным она не сделает.

– А теперь на развод уж точно не пойдёт, – продолжал Иван.

– Почему?

– Ну, случись что со мной, ей ведь деньги придут как законному наследнику.

– Что с тобой может?.. – Алина не договорила, всё вспомнила и прижалась к нему. – Ты ведь говорил, что у вас там, как в детском саду.

– Ну да, ну да. – И он снова посмеялся. – Кстати, прочитал тот рассказ, “Юшка”. Сильный. Андрей Платонов написал.

Она не сразу поняла, о чём он, занятая своими мыслями. Потом угукнула.

Тревога разрасталась. Стало неуютно, колюче – знакомое ощущение, которое очень редко отпускало. И вместо того, чтобы заговорить о другом, хорошем чём-то, спросила:

– А где твой друг, кстати, Андрей?

– Андрей? С которым тогда сидели? – вопросы были неискренние, он словно тянул ими время, чтоб найти ответ на её вопрос: – Его на другое место перевели. Военная тайна...