Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

3

Но когда оказались на платформе Можайска, настроение у Бориса вновь поднялось. Он распахнул кожаную куртку, поднял руки, тряся пустой бутылкой аперитива, и, показывая людям и веселому солнцу застиранную серо–белую джинсовую рубашку, громко объявил:

– О–о, вот и сошел на эту убогую землю коронованный принц Армагеддона!

– Кончай, Мускат, – одернул его Дэн, – а то загребут раньше времени. Вон менты выпасают...

Борис послушно спустил бутылку в урну.

Вслед за вышедшими из электрички мы миновали ж/д полотно и оказались на привокзальной площади. За нею, конечно, – рынок.

– Пивка для рывка?

– Зачем понижать? Лучше еще аперитива.

Взяли бутылку “Рябины на коньяке”. Пошли дальше. После рынка – узкая асфальтированная дорожка, а справа и слева болотистый пустырь. В кювете валяется то ли пьяный, то ли умерший.

– Ну и куда мы идем? – беспокоился Борис, теряя приподнятое настроение.

Дэн не унывал:

– Сейчас найдем центр, а там и все остальное.

Пустырь сменился лесочком, среди которого вкривь и вкось стоят пятиэтажки. Деревья окружают их настолько густо, что кажется – коробки домов спустили сверху на вертолете на свободные от тополей и берез пятачки.

– Можайцам ништяк здесь, наверное, – с ухмылкой сказал Дэн. – Летом зазеленеет – и сидят, как в погребе. Сейчас вон полутьма, а когда листья...

Шедшие впереди люди постепенно растворились. И вот мы одни в лесу, перемешанном с дремлющими жилищами. Прохожих нет. Мы остановились, не зная, куда направиться.

– Ну–у, Синяя Дыня, завез! – Борис разочаровывался все сильнее.

– Э, кончай меня доставать. Сам же вчера орал: поехали хоть куда из Москвы, в любое место, где есть гостиница и кабаки.

– А ты видишь здесь гостиницу и кабаки? Полный отстой...

Из–за деревьев вынырнула женщина.

– Во! Как раз спросим.

Женщина туманно объяснила, где центр Можайска.

– Пойдете еще прямо, потом направо. Там девятиэтажные дома будут. Вот это и центр.

Искали долго, упорно, но вместо центра оказались вновь на пустыре. На этот раз не болотистом, зато овражистом. И на нем как попало стояли пятиэтажки. Метрах в трехстах друг от друга.

– Вот для маньяков идеальное место, – сказал я, оглядываясь. – В темноте сел у тропинки, дождался одинокую телку и – в овраг.

– Что, Хрон, останешься? – хмыкнул Дэн.

– Я пока не маньяк. Если что, приеду сюда...

В каких–то зарослях помочились, бросили пустую бутылку из–под аперитива. Закурили. От непонятности нашего положения даже действия алкоголя не чувствовалось. Словно газировку хлебали все утро.

– Какие варианты? – нервно поинтересовался Борис. – Где кабаки, девочки, праздник?

– Вон, – первым заметил я, – девочки сами идут. Жизнь налаживается.

По тропинке в нашу сторону движутся три девушки. Как раз три, как в сказке!

Мы пошли навстречу, строя планы знакомства. Сначала узнаем про гостиницу, кабаки. Потом пригласим посидеть...

Вот поравнялись, Борис ласковым голоском спросил, где центр города. Одна из девушек махнула рукой куда–то позади себя. Мы разминулись.

– А дальше? – проговорил я разочарованно.

– Да им же лет по двенадцать всего.

– И что? Самое то!

– Я не педофил в отличие от тебя.

– Блин, еще у Достоевского, там, помнишь, Раскольников с пятилетней...

– Во–первых, не Раскольников, – учительским тоном стал объяснять Борис, – а Свидригайлов. А во–вторых, ему это просто снилось.

Спорить с Борисом бесполезно – он в литературе сечет. Но можно поспорить о другом:

– Сто лет назад это снилось, а теперь должно становиться реальностью. Человечество же прогрессирует, развивается...

Борис подвел итог:

– Вот что делает с человеком семейная жизнь.

– Уже и жрать хочется не на шутку, – мрачным голосом признался Дэн.

Нашли мы девятиэтажки. Стоят две, кажутся намного выше московских. В Москве–то они на каждом шагу, примелькались, а здесь – в натуре вавилонские башни среди окружающей их мелюзги.

Сначала мы, ясно, обрадовались. Борис вновь распахнул куртку и стал кричать о куражах... Но ничего стоящего рядом с девятиэтажками не было. Гастроном, банк, школа, пяток ларьков. Вот и весь центр?..

– Поехали на хрен отсюда, – решил Борис, – пока день не совсем пропал. Вернемся в Москву, забуримся куда–нибудь в клуб. Оттянемся.

– Надоели клубы, да и цены там... – Дэн кисло сморщился, покорно направляясь за Борисом в сторону железной дороги.

Я потащился следом. Как мечтал об отвязке, как готовился к ней, спешил на встречу с ребятами, а оказалось, что все впустую. Очередной облом. Из таких вот обломов и жизнь состоит. Напридумываешь кучу чудесного, сладкого, вроде и легче станет, силы и желание жить появляются, а захочешь реализовать напридуманное – тут же облом.

Вот и платформа. Мороженщица дремлет под разноцветным зонтиком.

Стенда с расписанием нет. Подходим к будке, где касса.

– Когда ближайшая до Москвы?

– В шестнадцать двадцать четыре, – отвечает женский голос из–за зафанеренного окна.

Дэн смотрит на часы на руке.

– Еще два с лишним часа! Почему так долго?

– Отменены остальные. На дороге ремонт.

– Ептать!

Отошли от кассы, стали жевать купленную по пути колбасу, пить пиво. Скамейки заняты дремлющими, готовыми к долгому ожиданию электрички людьми.

– Ну и уикенд! Ну и сказочный раскураж! – горько восклицает Борис, стягивая с колбасного кружочка пленку оболочки. – Со слезами до пенсии вспоминать буду!..

Дэн быстро съел несколько бутербродов, выглотал пиво в позе горниста и снова подошел к будке.

– Скажите, а в этом... в этом городе гостиница есть? Кафе приличные? Музей, вообще – достопримечательности?

– Да какой у нас музей... Все в Бородине... Гостиница вроде есть и кафе само собой. А достопримечательности, хе–хе... Рынок – лучшая достопримечательность.

Дэн уцепился за известие, что есть гостиница; видно, хочется ему доказать Борису, что не в полный отстойник он нас завез, что и в Можайске отдохнуть можно.

– А где они, где? Мы вот искали, ни фига ничего...

– На Комсомольской площади были? – спрашивают из будки.

– Нет, кажется.

– Вот там у нас жизнь, говорят. Вся молодежь там вечерами шнуркуется.

Долго и упорно Борис сопротивлялся новой экспедиции к центру Можайска, – он уже настроился на Москву, на ночной клуб “Свалка”, деньги в уме рассчитал: столько–то пропьет перед входом в клуб, столько–то внутри, столько–то проиграет на бильярде, на автоматах.

– Давай, Мускат, не ломайся! – уговаривал Дэн. – Если уж заехали, надо выжать отсюда все возможное. Не рушь праздника!..

– Не вижу я здесь праздника, – ворчал Борис, но все же узнал у кассирши время вечерних электричек. – Ладно, посмотреть можно, что там за жизнь. Если хрень – поеду на шестичасовой. И не позже!

На привокзальной площади слева автобусная остановка. Как по заказу – потрепанный, кособокий “ЛИАЗ”. Спрашиваем:

– Этот идет до Комсомольской площади?

– Идет, идет, отсюда все идут, – лениво бубнят из салона.

Дэн расстался с шестью рублями, взамен кондукторша дала три билетика.

Пассажиры шушукаются друг с другом. У многих сумки, пакеты – наверно, из Москвы приехали или здесь на рынке хавчиком запасались.

– Ну что, долго будем стоять? – нагло поинтересовался у Дэна Борис.

– Мускатыш, все, ты достал! Вали на вокзал – надоело!

– Ладно, не дергайся, – Борис сделал тон шутливым. – Я понимаю тебя как Благо, но что–то ощущаю постоянно как Зло.

Дэн отвернулся к окну, а Борис переключился на меня:

– Кстати, еще вспомнил из Одинокого!

– Ну? – Я не против разнообразить ожидание отъезда.

Перед тем как декламировать, Борис кашлянул, слегка закатил глаза. В это время в кабину влез водитель, завел мотор...

Пищи сладкой, пищи вкусной

Даруй мне, судьба моя, —

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я.

В сердце чистое нагажу,

Крылья мыслям остригу,

Совершу грабеж и кражу,

Пятки вылижу врагу.

Я свернусь бараньим рогом

И на брюхе поползу...

– Быдляцкое, – перебил, повернулся от окна Дэн. – Мускат, ты же, помню, ненавидел быдло больше всего, а теперь...

– Это не быдляцкое! Быдло не пишет таких стихов. Оно вообще молчит, а вякает только в стае. А эти стихи – откровение индивида! Экзистенциальный кошмар!

– Дерьмовые стихи. – Дэн уперся.

– Зато честные, – сказал я. – Я б тоже написать такие не отказался.

– Ах–ха–ха! – захлебнулся Дэн в хохоте. – Вот Хронышу как раз они подходят! У него как раз об этом все мысли: выжрать, пожрать и свалиться.

– Ну уж ты у нас интеллигент чистоганный!..

Автобус вроде только начал свой рейс, а уже, заметили, оказался среди полей.

– Э, а когда Комсомольская площадь? – забеспокоился Дэн.

– Уж проехали, – ответила одна из пассажирок.

– Да что за непруха!..

– С твоими приколами, Мускатыш, вечно в дерьмо вляпываешься, – злобно сказал Дэн, когда мы оказались на свободе.

– Да кто б вякал! Кто нас вообще сюда затащил!..

– Да иди ты, урод!

– Ладно, хорош, – как мог, стал тушить я их перебранку, – пошли, до праздника недалеко.

Гуськом, между проезжей частью и кюветом, двинулись обратно к Можайску. Навстречу нам то и дело проносились на бешеной скорости самосвалы “КАМАЗы”.

– Сука, еще собьют, – жался Борис ближе к кювету; его, видимо, все еще жгла фраза, что этот Одинокий – быдляцкий поэт, и Борис продолжил доказывать обратное: – Он в десятые годы одним из самых модных был, писал стихи крайне эстетские. Ну, муру, по большому счету... А потом понял... Это же, это крик человека, до предела уставшего от нищеты. От тотальной нищеты! Все в ней пребывают, только большинство скрывают ее, брыкаются, пытаясь закормить ее хренью духовных ценностей, а единицы честно говорят... Одинокий сказал вот, один из немногих взял и сказал. Крикнул, показал свои язвы, которые есть у всех. Но все их гримируют, прячут под одежонкой...

– А ты гримируешь? – язвительно спросил Дэн.

– Приходится... Мой идеал – анархия, голый человек на голой земле. Но это несбыточно. Все мы рабы государства, пешки... Вот я. Я получаю в месяц три с половиной штуки. Если бы не снимал квартиру, было б вообще неплохо. Но какой ценой я имею эти три с половиной штуки?.. Целый день вынужден петь о красотах Египта, Кипра, где никогда не был. Выучил все курорты, отели, знаю, где как кормят, где какой вид из окна. Должен стараться изо всех сил, чтобы клиент раскошелился. И как бы ни старался, лишь один из пяти клюет и выкладывает башли, а четверо послушают и уходят. За день бывает человек двадцать... И всем я рассказываю, всем улыбаюсь... И так везде, на любой работе. Любой человек торгует собой, стремится продаться дороже... Как раз как у Одинокого:

Все на месте, все за делом,

И торгует всяк собой:

Проститутка – статным телом,

Я – талантом и душой.

Дэн снова подкалывает:

– Да какой у тебя талант? Все потерял.

– Ха! А думаешь, легко человека развести на полштуки баксов?! Знаешь, как надо расстилаться, чтоб он согласился?! – Замолчав на минуту, пропуская ревущий самосвал, Борис опять перешел на тему быдла: – А быдло... Рабочие, вот это – быдло. Они мне всегда напоминают алкашей, которые по пьяни отморозили себе пальцы, стали инвалидами и злятся. Так же и эти – мозгов ни на что не хватает кроме как работать физически, а еще и вякают: условия нам создавайте, денег давайте больше. А пойти туда, где нормально платят, но мозгами надо шевелить, – на это как раз у них мозгов–то и нет. Тогда вот пусть и не вякают...

– Как бы ты без них жил? – спрашиваю. – Они же все материальное производят, кормят тебя, говно твое убирают.

– Да пусть они существуют. Но нельзя их допускать до состояния морлоков... Помните, у Уэллса?.. Не хочешь на заводе вкалывать – мотай в другое место, а не можешь мотать – рот закрой... Вот моя позиция.

Дорога пошла в гору, говорить стало трудно. Борис заткнулся.

4

Воздух посвежел, солнце сбавляло свою активность, когда мы в конце концов нашли эту Комсомольскую площадь.

– Поистине центр! – с ироническим изумлением воскликнул Дэн. – Тут тебе и гостиница, и Дом культуры, и всевозможные кабаки, и памятник. Все под боком.

Здания в основном невысокие, этажа два–три, каменные, по возрасту – времен Обломова.

Борис предложил было выпить наконец–то водочки, но Дэн таинственно произнес:

– У меня есть лучший вариант. Пойдем куда–нибудь в спокойное место.

Чуть в стороне от площади – церковь. Не особенно грандиозная, но все–таки притягивающая к себе... Шагали к ней под непрерывные вопросы Бориса:

– Синь, что у тебя есть? А? Да погоди ты, затрахал!.. Зачем мы туда премся? Ты можешь ответить, скотина?! Ну, Синь?..

В ответ Дэн упорно молчал.

Прочитали табличку возле ворот: “Ново–Никольский собор. Возведен в 1779–1812 гг.”.

– Хе! – я усмехнулся. – Тридцать с лишним лет строили!

Дэн перекрестился в воротах и пошел дальше.

– Слушай, с меня хватит! – потерял терпение Борис. – Еще по этаким местам не хватало шлондаться! Я и в Москве даже в Василии Блаженном не был... Надо тебе грехи замаливать, так зачем нас таскать с собой?!

– Ладно, Мускат, не гунди. Вон, смотрите, за собором что, – Дэн махнул рукой, – вид охренительный. И людей никого. Пошли, говорю.

Расположен собор красиво, спору нет. На самой кромке крутого склона. Внизу, метрах в пятидесяти, – одноэтажные домики, огороды; дальше – перелески, поля, серо–желтые, пока неживые. Еще дальше – речка какая–то, полузамерзшая, по берегам белеет лед. За речкой снова поля, холмики, рощи... Не помню, когда в последний раз видел такое приволье, чтобы горизонт был далеко–далеко, взгляд не упирался в близкий лабиринт зданий, в деревья зеленой зоны, зажатой кишащим машинами и людьми городом... Даже оторопел я на минуту.

– Ну и что? – Борис первым подает голос. – Будем теперь стоять и любоваться до понедельника?

– Тут как раз перекурить приятно. – И Дэн присел на остатки кирпичного столба от снесенной церковной ограды.

– Да, перекурим, – согласился я. – А потом надо в гостиницу все–таки.

Борис, расстроенно кряхтя, опустился на корточки:

– Ох, кретины–кретины...

Я закурил “Союз–Аполлон”.

– На фильтровые перешел? – спрашивает Борис.

– Да это так, – признаюсь, – ради праздника. Дороговаты для каждого дня.

– А сколько у тебя в среднем выходит?

Слегка привираю:

– Гм... две штуки так... две триста. Смотря сколько точек обойду да как товар в целом реализовывается.

По правде–то у меня зарплата за месяц тысяча шестьсот—восемьсот. Двух еще не было.

– Нормально, – пожимает плечами Дэн, – а все, свинья, бедным прикидываешься.

– Семья, – говорю, – квартиру снимаем...

– Да–а, как писал Ван Гог: семья сжирает любые деньги... Дите–то растет?

– Растет, что ему... Хоть и вижу его по вечерам и в выходные, но мозги успевает высушить... Нет, конечно, и радость доставляет...

– Погоди, подрастет, тогда и устроит тебе истинный Армагеддон.

– Вполне может быть...

Наступает вечер, солнце висит на краю неба. Земля теряет свои небогатые апрельские краски до следующего утра. Зато на рассвете солнце увидит их больше, этих красок, – с каждым часом они все ярче, сочнее, богаче. А пока, пока холодает, но холод уже не мертвый, не злой, а скорее освежающий землю после почти жаркого дня.

– Вот и зима кончилась, – лирически вздыхаю я. – Ничего не случилось... Когда–то зимой самое время у меня было рабочее – каждый день красил, рисунков делал штук по пять. А теперь как–то...

– И на хрена ж ты молчал?! – вскрик Бориса; в голосе обида, недоумение. – Цел–лый день пойлом травились, когда у тебя такой колобок! У тебя мозги есть, а?

Точно, у Дэна в руках баш плана граммов на пять. Этого на неделю хватит, чтоб нам троим в себя не возвращаться, точнее – из себя не выходить, не распыляться в окружающем хаосе... И Дэн только сейчас раскрылся – целый день в кармане таскал. А теперь сидит себе на пеньке кирпичном спокойненько и срезает с баша ножом коричнево–зеленую стружку.

– А где б мы стали курить? – отвечает. – На платформе, в электричке? Вот, самое достойное место.

– Нет, Дэнвер, ты глумишься просто, с утра глумишься, – уже миролюбивее ворчит Борис и совсем уже изменившимся тоном, жадной скороговоркой засыпает Дэна вопросами: – А где брал? Почем? Как торкает? Сколько здесь граммов?

Меня же укуриваться не тянет сейчас ни капли. Каждому кайфу, я считаю, свои условия хороши. Водка – для двухчасового буйного веселья, пиво – для неспешной беседы самое то. Экстази и кокс – где–нибудь на концерте нужен, где хочется с ума ненадолго сойти. Кислота и грибы – для глюков, чтоб пресную реальность разукрасить; герыч – единственное средство для глобального путешествия внутрь себя. А гашиш – чтобы работать... Было время, я его плотно потреблял, вот тогда и красил по–настоящему. Курнешь, воткнешься в темку, и пошел, и пошел. Голова с руками связана одной нервной горячей трассой, по этой трассе мысль мчится, не отвлекаясь на всякую шнягу. И через кисть – прямо на холст. Вот тогда и бывали удачи.

Но сейчас, сейчас мне хочется водки. Снять номер в гостинице, пойти в кабак и жахнуть там как следует. А потом – как–нибудь повеселиться.

Борис подсел к Дэну, наблюдает, как тот не спеша, с любовью забивает косяк.

– Эх, зря ты не сказал раньше, – досадует. – Я б купил поллитровку “Пепси”. Через бутылочку–то лучше курить. Торкает целенаправленней.

– Тебе и так не покажется мало, – хмыкает Дэн.

Косяк готов. Дэн проглаживает его пальцами, тщательно раскуривает. Сделал пару глубоких тяжек, передал Борису. Тот сосет шумно, чмокая, как печка с открытой настежь заслонкой. Наполнив грудь до отказа, закатывает блаженно глаза... Теперь моя очередь.

Гашиш начинает действовать. Голова становится легкой и чистой; каждая извилина мозга – на месте. Тело мягчеет, оно, кажется, вот–вот растечется по земле и в то же время может взлететь, как воздушный шар... Борис прилег на траву на склоне, положил руки под голову. Смотрит вдаль. Каждый в себе, в своих мыслях. Да и природа соответствует, подталкивает задуматься.

Тихо так, непривычно тихо. В Москве так и по ночам не бывает, там вечно гул, суета, завыванье. Уши привыкли к шуму, им сейчас его не хватает, и в них вместо шума звенит. Они в этой тишине напряжены сильнее, чем при грохоте; с готовностью хватают любой шорох...

– Красиво, да? – спрашивает Борис.

– Ничего пейзажик.

– А что там за речка?

– Море, – уверенно, с показной серьезностью объявляет Дэн. – Помнишь, Хрон про Можайское море гнал. Так вот оно.

Борис не засмеялся, а досадливо сморщился:

– Вот жизнь, бля... Проживешь и моря настоящего не увидишь. Сколько раз собирался съездить в Ялту или в Сочи куда–нибудь, когда возможность была, а теперь... Полтора года без отпуска. И работу не поменяешь, везде прописка нужна.

– А ты без прописки сейчас?

– Ну. Устраивался, была регистрация, но теперь давно уж просрочена. Вот ожидаю, вдруг проверка – сразу же выпрут. Знаю одну контору, регистрируют, только надо полторы штуки отдать, за полгода.

– Что делать, – вяло издевается Дэн, – домой поедешь.

– Хрен на рыло! В прошлом году побывал, смотался в свой Саратов на выходные. Мрак там... Два дня еле выдержал... Если б жил там постоянно – дело одно, а так... Я же до Суриковки в банке работал, кончил три курса финансовой академии, да вот крышу снесло – решил, что художник. Академию бросил, из банка уволился, все связи порвал. Куда там теперь? Все ниши заняты... Может, ребята пристроят куда, а может, и пошлют просто...

– Я тоже, – говорю, – думал, что без живописи жить не смогу. С десяти лет серьезно занимался, каждый день. В Москву приехал с таким багажом. Десять холстов приволок!..

– Помню, помню, – усмехается Борис. – Развесил в комнате в общаге, думал, все охренеют.

– Да и скажи, не хренели? – Мне становится слегка обидно от Борисовой усмешки. – Ходили, как в музей, поначалу. Потом уже я сам стал разочаровываться.

– А на меня вы тогда как смотрели! – подключается к воспоминаниям Дэн. – Как на левого среди гениев. А оказалось – все левые. Я просто с самого начала знал, что все это шняга, а вы только после диплома...

Борис перебивает:

– В живописи можно добиться чего–то серьезного, лишь когда в натуре одной ей живешь. Все остальное как фон чтобы, как придаточное. А если еще и жить хотеть по–человечески более–менее, то живопись сразу... – Борис отмахивается. – Выбирать надо: или искусство, или жизнь.

– Да вообще, – говорю, – почти все гении сифилисом болели. Доказано, что при запущенном сифилисе мозг начинает иначе работать. Масса примеров...

– Зато кончается это параличом и кретинизмом, – усмехается Дэн.

А Борис мечтательно вздыхает:

– Лучше сорок лет гением прожить, чем так шестьдесят... кое–как.

На дне склона начали горланить петухи один за другим.

– Кур спать сзывают, – говорю.

– Может, еще косячок? – Борис поворачивается к Дэну. – Только–только цепануло вроде и отпускает.

– Давайте сначала дела устроим с гостиницей, тогда и раскуримся уж как следует.

Я согласен с Дэном. Первым поднимаюсь.

– Вдруг, – говорю, – там номеров нет свободных. Придется думать.

– Да с чего их нет? – Борис тоже встает на ноги, но нехотя, с кислой миной. – Одни мы, как придурки, приперлись. Туристы.

– А что, скажи, здесь плохо?

Снова начинаются препирательства между Борисом и Дэном.

Гостиница, конечно, убогая. На желающих в ней пожить смотрят, как на инопланетян. Да и кто здесь, действительно, что забыл, в этом беспонтовом городишке...

С большими проволочками нас оформили на сутки и запустили в трехместный номер.

– Ну ничего, – оглядывая его, оценил Борис, – почти как в общаге. Клопов, надеюсь, нет.

Я хмыкнул:

– Какая же гостиница в русской провинции без клопов...

Пожилая, унылая горничная принесла белье. Сунула все три комплекта в руки Дэна.

– За семьдесят рублей можно бы и застелить, – пробурчал тот.

Горничная стала еще унылей, ответила кое–как:

– Сейчас ключ принесу. – Вышла.

– Это тебе, Синь, не “Измайлово”, – объяснил Борис, понюхал простынь. – Пять лет в шкафу лежало – плесенью отдает.

Помялись в номере, не зная, что делать. Наполнили графин водой, выпили по стакану. И как только горничная выдала нам ключи, отправились совершать то, зачем забрались в этот Можайск.