Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

***

Алина домой не поехала. И даже не позвонила. Отправила племяннице Валентины смс, что вынуждена задержаться по очень важным делам. Отложила телефон и больше его не проверяла.

До двенадцати часов были в номере. Съели принесённый Иваном гостиничный завтрак и выпили купленную им в баре бутылку вина. Впервые за много-много лет она ела в постели.

Почти не разговаривали уже, а смотрели друг на друга. Ей хотелось сказать, что у него глаза необычные – и карие пятнышки, и зелёные, а поле такое, желтоватое. И ему, она чувствовала, что-то хочется сказать, но он молчал, мягко улыбаясь. Уголки губ постоянно загибались вверх, и это делало его молодым и надёжным, что ли. Человек с опущенными губами – не сможет, отступит, а такой, каким был сейчас Иван, наоборот. Тянуло пойти за ним, к нему...

Да, она телефон не проверяла, а ему приходилось. И без десяти двенадцать он сказал, что надо собираться: пора освобождать номер.

Алина откинула одеяло и медленно, через силу стала надевать на себя все эти ставшие ненужными, лишними тряпки...

Потом вышли из отеля. У Ивана был при себе тощий рюкзак. У неё – сумочка.

– Пообедаем? – спросил Иван.

– Да, – ответила Алина тускло. За этим “пообедаем” слышалось дальнейшее: и будем прощаться.

Рядом была хинкальная.

– Здесь вкусно, – сказал Иван.

– Хорошо.

Сели за столик, официант, совсем молодой и блондинистый, подал листочки с меню.

– Не уходите, – сказал Иван, – мы быстро.

“Торопится”, – отметила Алина, но без злости и сарказма; понимала, что ему пора. Почти пора.

Иван заказал харчо и пять хинкалин с говядиной, хлеба, сметану.

– Выпивать не будем, ладно, – попросил. – Надо трезвым быть.

– Конечно.

– Лимонада, – обратился он к официанту.

– Стакан? Кувшин?

– Ты будешь, Алина?

Она кивнула.

– Тогда кувшин.

– Вы, девушка? – спросил официант.

Есть ей совсем не хотелось, но заказала четыре хинкали “Три сыра”.

– Возьми десерт какой-нибудь, – предложил Иван.

Она посмотрела “Сладкое”. Первым был морковный пирог.

– Морковный пирог. – Глянула на Ивана: – На двоих.

Иван кивнул.

– Всё? – спросил официант.

– Да.

Ушёл. Алина продолжала смотреть в меню.

– Мне... – хрипловато начал Иван и действительно закашлялся, будто подавился словом, а может, и действительно подавился им. – Мне через полтора часа надо в части быть. Принять там... груз для точки...

– Я понимаю, Ваня. – Она первый раз его так назвала и заметила, что он вздрогнул. – Я тоже... детей бросила, работу. Четыре заказа при... – начала говорить “пришлось”, но остановила себя, поправилась, – перенесла... Я понимаю.

Сидели и смотрели друг на друга. Иван немного, на какой-то сантиметр-другой пододвинул по столешнице к ней руку, Алина положила на неё свою. Его рука была очень горячей.

– Давай номерами обменяемся, – сказал он.

– Да, конечно.

Иван достал свой телефон, она продиктовала номер. Он набрал и позвонил. Она сбросила и написала в “Создать новый контакт” простое “Иван”. Он тоже что-то записал в своём телефоне.

Принесли еду. Стали есть. Иван ел не жадно, но торопливо. “Спешит”. Да, эти полтора часа пролетают быстро, а ему ведь надо до части ещё... Алина откусывала хинкали, из них вытекал солоноватый бульон. Начинка “четыре сыра” ей не понравилась. Может, вообще сейчас ничего бы не понравилось. Вот уж точно – кусок в горло не лез.

***

Вышли на улицу, встали под каком-то высоким, с густой листвой деревом, закурили. Время утекало, истекало. Шагали мимо люди, люди. Ехали машины, в которых сидели тоже люди. Сотни незнакомых людей за минуту. И никому нет дела до них, стоящих под деревом. Проходят, проезжают и вряд ли кто замечает их хотя бы мельком.

Алине было это сейчас удивительно и оскорбительно. Она была уверена, что то, что делается в их с Иваном душах, должны чувствовать все вокруг. Она вот чувствовала, слышала клокотание в его душе. И не вздрогнула, когда он громко простонал:

– Как же не хочется ехать! – А потом заговорил строгим, торопливым голосом: – Послушай и не отказывайся, пожалуйста. Я вижу, как тебе трудно живётся. Дом строишь, дети... У тебя карта к телефону привязана? Скажи отчество... Я тебе пришлю деньги. Мне их девать некуда. Не перебивай... У матери пенсия хорошая, я ей высылаю нормально... Дом достроишь, переедете из вагончика. Извини... Мне пора, Алина. Пора идти.

Они обнялись, вжались друг в друга. А потом он отлепился, развернулся и пошёл по улице вместе с другими. И очень быстро исчез за другими людьми.

Алина стояла ещё долго. Надеялась – да, надеялась! – что он вернётся, что скажет: “А давай спрячемся. Возьмём детей и уедем далеко-далеко. И будем вместе”.

Он не вернулся. Глазам было больно от яркого света, ослепительно-белых домов. Она опустила голову и пошла к причалу.

Приехала домой, извинилась перед Валентининой племянницей. Перевела ей тысячу рублей, та обрадовалась.

Велела детям не шуметь, легла на кровать, несмотря на духоту – и кондиционер не очень-то помогал – накрылась одеялом и долго лежала лицом к стене. Силы кончились, желание жить – тоже. Даже не плакалось. Нет, плакалось, но странно – без рыданий, без спазмов. Слёзы просто текли и текли из глаз.

Когда стало темнеть, позвала Иришку и попросила приготовить ужин.

– Колбасу поджарь, яйца. Там кефир есть в холодильнике, сыр... Посмотри сама. Поешьте. Умойтесь и ложитесь.

– Ты заболела? – без сочувствия, но и без раздражения спросила дочка.

– Не знаю. Устала. Бывает так, что шевелиться не можешь... Побудь сейчас взрослой, ладно?

– Ладно.

Слушала осторожное копошение на кухоньке. Чмок резинок холодильника, звяк посуды, который гасился в ладонях. Потом полилась из крана вода, Иришка, судя по всему, стала мыть посуду.

– Не надо, – попросила Алина, – завтра домоем.

– А можно телевизор посмотреть? – дочка отозвалась вопросом. – Ещё рано.

– Да, только негромко.

Мультяшные голоса напомнили – было почти так же, когда ждала Руслана. Тоже потеря сил, дурнота, телевизор в соседней комнате, мультики... И стала накручивать себя, что опять беременна. Что в прошедшую ночь случилось.

Сделалось и страшно, и радостно. И даже силы стали возвращаться, и тошнота не так рвала глубину горла.

“Дурында, уже через сутки токсикоз словила? – засмеялась над собой. – Быстра, быстра-а!”

“Но дни-то эти самые, – стала убеждать, – и не подмылась даже... ничего”.

Да, надо сходить в душ. Вода, наверное, почти горячая. Намылиться, голову залить шампунем... И почему-то не хотелось смывать с себя следы Ивановых рук, вымывать его семя. Лежа, уговаривала, спорила. Уснула.

А утром проснулась бодрой и радостной. Всё будет хорошо. И пусть в ней вчера зачалось новое существо – прокормит, вырастит. Есть чемодан с Иришкиными вещами, сумка с одеждой Руслана. Хорошо, что никому не отдала.

И Иван вернётся. Когда-нибудь вернётся. А он хочет вернуться, и именно к ней.

Будто в подтверждение булькнул телефон. Алина увидела смс из Сбера: ей на карту поступило двести тысяч, спустя несколько минут – ещё четыреста. Просто так такими суммами не бросаются.

Нажала в “Контактах” “Иван”. Слушала гудки. Он не ответил. Поблагодарила в мессенджере.

***

Постепенно, натужно стала разгоняться жизнь после тех двух неполных, но огромных дней в городе. Поначалу – да, снова это “поначалу”! – было тяжело, тоскливо, стыдно. Случайно касалась своих сосков, и сразу вспоминалось, как их касался, ласкал Ваня. И тянуло снова касаться, уже как бы случайно. Касаться и вспоминать, и переживать заново, и страдать. Страдать было приятней, чем входить в ту колею, что была до знакомства с ним, в те месяцы, когда он исчез и она прозвала его Мимолётным.

Но колея была необходима – иначе вылетишь, закувыркаешься, и всё пойдёт прахом.

Иван так и не отвечал на звонки, на сообщения, на благодарность за деньги. Выждав недели две, Алина позвала прораба, обговорила с ним следующий этап строительства дома, стоимость материалов, сроки. Прораб, заметила, приятно удивился, когда сказала, что располагает полумиллионом. Ещё сто тысяч оставила в резерве – всегда получается дороже, чем рассчитываешь первоначально...

Август навалился ещё большей жарой. Не только природной. Число регионов, где было смертельно опасно, увеличилось. Люди бежали в глубь страны, некоторые пропадали, терялись. Об этом, пусть сдержанно, сообщали официальные телеканалы, говорили по радио, писали и показывали в интернете.

У них здесь по-прежнему часто выла сирена и раздавался голос: “Внимание, воздушная тревога...” Слава Богу, почти не слышался грохот взрывов, стук зениток. Или где-то в стороне взрывалось, сбивалось, или тревога была ложной.

Готовила Иришку к школе – вот и восьмой класс; Руслан переходил в садике в старшую группу. Подозрение беременности оказалось ложным – ну, и хорошо... Выбирались на море. Купались на мелководье, справа от набережной, загорали на коврике, лепили крепости из песка и камешков у самой воды. Обычно волны чуть-чуть не доставали до них, но раз в несколько минут две-три оказывались сильнее предыдущих и слизывали стены, башенки, размётывали ряды камешков, обозначающих хижины.

Тоже вот, приходило Алине на ум, какая-то закономерность есть, частотность – или как правильно? – что примерно в одно и то же время приходят такие волны. И именно две-три, не больше.

Накупавшись, наигравшись, шли к остановке мимо установленных недалеко от пляжа бетонных будок с надписями “Укрытие”, дожидались автобуса, возвращались в Знойный. Вечером могла быть ещё работа – ногти или стрижка; на другой день снова ногти, стрижка, окрашивание...

Однажды без записи примчалась женщина и попросила сделать эпиляцию интимных мест. Алина отказалась: скоро должна быть клиентка по записи.

– Пожалуйста! – со слезами в голосе просила женщина. – За двойную цену.

– У меня день расписан. Давайте завтра в три – будет окно.

– Мне сегодня нужно. Полимером быстро ведь... Тройная цена. Пожалуйста! От этого, может, жизнь зависит...

“Жизнь”, – повторила про себя Алина.

Женщина была немолодая, некрасивая. Нет, глаза были красивые – яркие, чёрные. Или сейчас они такие, когда она молит...

– Подождите минуту.

Алина вышла на улицу, позвонила той клиентке, что ожидалась минут через сорок, попросила, если есть возможность, приехать на час или полтора позже.

– Тут у дамы от процедуры одной жизнь зависит.

Клиентка согласилась.

***

В свободные минуты, а то и во время работы, если была короткая пауза, заглядывала в телефон. Что там пишут в телеграме, в дзене, нет ли сообщения от Ивана во ВКонтакте… Сообщения не было.

Заходил время от времени муж. Сидел на кухне, молчал, держал на коленях сына, взглядом тянул Алину обратно, к себе и к своей матери...

Август кончился, начался сентябрь, но жара продолжалась, степь за окном была выжжена до серости. Казалось, уже никакие дожди не оживят траву, сбросившие листву деревья. Даже виноградники пожухли.

Радовало, что дом почти готов к заселению. Пусть не облицован, нет отливов, водостоков, вместо крыльца – деревянные поддоны, и внутри ни плитки, ни ламината на полу, но перезимовать можно. Отопление готово, стеклопакеты вставлены, двери повешены. Радость, правда, была с горчинкой – не сказала спасибо за деньги, не ведает, что с ним, где он. Но ведь говорил про отпуск.

Говорил. До ухудшения обстановки. Полыхало и рвалось на всё большем пространстве. Алина и раньше часто держала радио включённым, а теперь не могла без него. Обычно это была станция “Звезда”. Интересные познавательные передачи, нераздражающие песни, несколько раз на дню – подробные новости о том, что происходит на том пространстве. Слушала и загадывала: пусть в следующий раз скажут, что всё закончилось.

За работу клиенты обычно платили безналом – переводили деньги на карту. И Алина не сразу увидела перевод в триста тысяч. От Ивана. Задохнулась не от того, что капнуло столько, а что объявился, жив. Нажала его номер. Почти сразу там ответили:

– Алло. – Не его голос или так изменился...

– Это кто? – спросила дрожащим голосом.

– Капитан... – неразборчиво. – Вам нужен Хвощинский Иван?

Алина пискнула:

– Да, – уже понимая, что значит этот не его голос, говорящий в его телефон.

– Очень сочувствую, но вынужден сообщить: он не вернулся с задания. Ничего конкретного сообщить не могу. Есть вероятность благополучного варианта. – Капитан помолчал и сказал: – Алло.

– А... давно он... давно не вернулся?

– Не могу сказать.

– А деньги от него пришли...

– Он попросил в случае чего отправить на ваш номер. – Молчание. Слова: – Если что-то станет известно, мы сообщим.

– Да...

Экран телефона погас, а она стояла и смотрела в него. Видела там своё отражение. Страшное лицо с морщинами, каким-то большим подбородком, с неопрятной, вроде как кривой бахромой волос... Шевельнула телефоном, и экран осветился. Время, число, день недели. Попыталась понять, сколько времени, но сосредоточиться не получалось. Осторожно, медленно, как немощная, опустилась на стул.

 ***

И снова нужно было выцарапывать себя из апатии и бессилия. Теперь уже и боли не было, и тоска не душила и не грызла. А были именно апатия и бессилие. Хотелось (да не хотелось, не то слово!) лежать и дремать, и не то чтобы вспоминать, а вот бывает так – сновидение перемешивается с воспоминанием. Часто получаются очень приятные истории, которые потом долго греют сердце.

Так и теперь. Лежать, закрыв глаза, покачиваться между сном и бодрствованием, смотреть истории. Что вот они с Ваней едут в бухту, плывут на яхточке дальше, дальше и высаживаются возле пещеры. Вход в пещеру прямо из моря. На крошечный кусочек суши – золотистый песок – сгружают вдруг оказавшиеся на яхточке вещи. Парень-капитан машет им рукой: “Счастливо!”

Ваня уносит рюкзаки, чехлы, мешки в глубь пещеры. Алине хочется удивиться, но она откуда-то знает, что так правильно, так и должно быть. И с детьми всё будет хорошо. Она долго теперь с ними не увидится, но всё будет хорошо.

Идёт вслед за Ваней. Темно, низко, сыро. И неожиданно (на самом деле ожиданно, она знала, что не будет всё время темно, низко и сыро) оказывается перед огромным, природой созданным залом. Светло, хотя свет проникает через крошечное отверстие в потолке, тепло, при этом надувает свежий ветерок. Деревья пышные, с плодами, трава густая и мягкая, разноцветные птицы, а по центру – домик со вторым этажом. Мансардой или мезонином – Алина не помнит, как это правильно называется, но сейчас это и неважно.

Вот здесь они будут жить вдвоём долго-долго и не надоедят друг другу. И всё у них будет. И общие дети... ”А как же Иришка с Русланом?”– всё-таки тревожится душа или часть души, и другая отвечает: ”Всё будет хорошо, хорошо...”

История обрывалась – приходила Иришка, начинал играть будильник в телефоне, стучался Асим, ударяло в голову: ужин готовь. И нужно было подниматься и жить наяву. Готовить, стричь, отвечать мужу, что всё останется, как сейчас, ничего она не передумала, идти за сыном, идти в магазин... Нужно было жить, зарабатывать, выплачивать кредит, возвращать долг Светлане Павловне. Хорошо, что вагончик вернула – больше не платила за аренду. Мастерскую оборудовала в доме – в первой от прихожей комнате. Это была самая уютная комната. По крайней мере, пока.

К пришедшим трёмстам тысячам не прикасалась. Пусть лежат. Почему-то казалось: если начнёт их тратить – призн’ает, что Ивана больше нет. Пусть лежат пока. На чёрный день. Вернее, на крайний случай.

В середине октября к дому подъехали две машины. Зеленовато-коричневая мятая “буханка” и белая легковушка. Из машин вышли мужчины в военной форме. Пятеро.

Алина наблюдала за ними из окна. И за несколько секунд внутри неё всё – мозг, сердце, кишки – несколько раз перевернулось, перекрутилось, как бельё в машинке. В первый момент решила: Иван вернулся или заскочил по пути, потом – что военные заблудились, потом – что приехали за ней. На опознание? Арестовывать? И радость, и страх, и недоумение слиплись в горькую тошноту, в резь внутри. Присела, схватившись за живот и открыла рот, стараясь освободиться от рези, тошноты, этого слипшегося кома...

Стук в дверь. Выпрямилась. Лицу было холодно от пота, ноги дрожали. Хватаясь за стены, за спинку стула, за угол шкафа, пошла на стук.

На пороге стояли двое мужчин. Молодых. Парни, лет двадцати семи, а не мужчины. Камуфляж, оружия нет, лица приветливые, но без улыбок.

Ближайший к ней, с тремя звездочками на пятнистых погонах, “офицер”, назвал её имя, отчество и фамилию.

– Да, это я, – глотая горькие, натекающие в рот слюни, ответила Алина. – Что случилось? Вы от Вани... Ивана Хвощинского?

– Да, – ответил офицер, и сердце Алины окуталось тёплым, как от тех историй в полуснах. Всего лишь на миг окуталось, так как офицер продолжил: – Косвенно. Проп’устите? – И приподнял руку с папочкой для бумаг.

Алина посторонилась. “Ну вот – допрос. Сбежал? И меня потащат... соучастница...” Теперь не церемонятся… Она читала в интернете: часто арестовывают шпионов, террористов, проверяют на помощь им. Вот и её если не арестуют, то будут проверять. И слух пойдёт...

– Дело в том, что Иван оставил вам дарственную, – заговорил офицер, положив на стол папочку, – дарственную на автомобиль “Тойота Камри”. Автомобиль мы пригнали, вот документы. Оформите сами, хорошо? Посмотрите там в сети...

– Автомобиль? – Алина не вполне понимала, что происходит. – С чего? Зачем? Я и водить не умею...

Уголки губ потянулись у офицера вверх. Почти как у Ивана тогда...

– На’учитесь. В городе автошкол полно. Или продадите. Машина новая почти, а сейчас на них спрос.

Алина стояла в прихожей, офицер – в кухне-столовой над папочкой, второй военный – на крыльце из поддонов.

– А что с Иваном? – выдавила она.

Губы офицера опустились. Посмотрел на Алину честным, безнадёжным взглядом. Ответил:

– Мы не знаем. Извините. Мы из новой волны. Недавно прибыли. – И перевёл взгляд на дверь. – Давайте машину поставим, где удобней. Вижу, у вас стройка. Чтоб не повредить.

Вслед за военными Алина спустилась во двор. Четыре шага сделала вниз по ступенькам поддонов и почувствовала, что задыхается. “Как старуха...” Или она действительно становилась старухой... Старуха – это не только возраст…

Теряясь, путаясь, всё же указала, куда перегнать красивую, чистую “Тойоту”. Перегнали, из неё выпрыгнул солдатик, аккуратно захлопнул дверь.

– Никита, – окликнул его офицер, – не забудь ключи отдать хозяйке.

Солдатик протянул Алине ключи с брелоком.

– Это сигнализация. Вот замочек, видите, закрытый? Нажмите. – Она механически нажала, и машина вскрикнула. – Закрыта. А если открыть – на открытый. – Снова короткий вскрик. – Отлично! Держите.

“Какой приятный... Никита, – постукивал в голове пульсик. – И он тоже... мимолётный... Из новой волны...” Раньше “новая волна” означала что-то музыкальное.

***

Уехали. Машина осталась белеть слева от будущих ворот. Она очень раздражала Алину. На следующий день она рулеткой измерила её параметры, съездила в город, купила чехол. Накрыла, скрыла от своих и чужих глаз.

Постояла, встряхнулась. Так, надо дальше... Жить дальше. Скоро – посмотрела в телефоне время – приедет клиентка. Маникюр, педикюр. Снятие, покрытие. Подготовиться...

– Добрый день! – вошла свежая, улыбающаяся Серафима из Михайловки.

– Добрый. Давно вас не было.

– Вот приехали с месяц назад. Зиму переживать. В Петербурге такие зимы – с постели встать не могу. Хорошо, что работаю дома.

“Я тоже дома работаю, – подумала с невольным – не хотела его – раздражением, – а с постели приходится то и дело вскакивать”. А вслух пригласила:

– Присаживайтесь.

Серафима оглядывалась:

– Как у вас хорошо. Поздравляю с новосельем! И как всё в тон, свежо.

– Спасибо. Извините, можно я радио включу, тихонько.

– Конечно, – не обидевшись, согласилась клиентка.

– Сводки слушаю, новости...

– А, понимаю... Как вы? Мы ведь с апреля не виделись.

Алина пожала плечами:

– Много всего. И хорошего, и не очень... “Алиса”, радио “Звезда”.

– Включаю “Звезда”, – ответила “Алиса”.

– А вот была история, – раздалось из колонки.

– Громкость пять, – велела Алина.

Голос стал тише.

– Ну что, приступим?.. В Петербурге прошлый делали? Хороший гель.

Радио о чём-то рассказывало. Из истории. Потом зазвучала песня. Её Алина слышала уже десятки раз – на “Звезде” гоняли одни и те же песни, – слышала, но в смысл не вслушивалась.

В этот раз вслушалась. Само собой случилось. Слух будто обострился и звук усилился.

...Вдруг она просыпается от кошмара, как пьяная,

Отдышалась, включила свет.

Горько плачет и кутается под двумя одеялами.

Слава Богу, скоро рассвет.

А потом всё по-прежнему: и заботы домашние,

И соседей сочувствие...

Алина остановила работу, уставилась на стену позади Серафимы. Не хотела, но ловила припев.

Женщина, женщина… Шум деревьев и ветра ворчание.

Наверное, будет гроза.

Женщина, женщина… Впереди километры отчаянья,

Закрывает глаза...

И она зажмурилась и зарыдала. Наверное, впервые в жизни вот так открыто, громко, не стесняясь и не сдерживая себя. Даже руки к лицу не поднесла.

Клиентка что-то говорила, спрашивала. Потом в губы ткнулось прохладное. Кружка с водой. Алина глотнула, вода в горле натолкнулась на рвущееся из груди, она захлебнулась, рыдание смешалось с кашлем.

Когда успокоилась, покурили, стала рассказывать Серафиме о том, что случилось за эти полгода. Не о событиях больше, не о мимолётном, но таком родном Иване, не о деньгах и машине, а о том, что с ней делалось. О надежде и тоске, счастье, печали, апатии, об этих качелях жизни, на которых сидела она эти месяцы, теряя голову то от одного, то от другого.

Маникюр-педикюр перенесли на другой день. Серафима, приговаривая, что нельзя ставить точку, что всё может неожиданно обернуться чудом, уехала.

Дома она, кое-что упустив и опустив, присочинив, пересказала мужу-литератору, а он, тоже кое-что упустив, опустив и присочинив, записал.