Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Больно? – спрашивала Ирина.

– Было бы больно… Как чужая, блин…

В середине октября заговорили о выписке. Другого наверняка бы выписали раньше, но за Вэла платили – администрации не было резона выставлять его быстрее на улицу. И все-таки больница есть больница, а дом есть дом. Домой ему хотелось.

Но где был дом Вэла? Не вписки, не съемная конурка, не материна изба, а дом…

Перед выпиской кругом самых близких ему – музыканты, несколько фанов – собрались в кабаке «Штаб», где когда-то Вэл пил пиво после концертов. Собрались, и как-то никто не выражал желания поселять его у себя. Мялись, вздыхали, утыкались взглядами в беззвучно работающие телевизоры на стенах или просяще смотрели друг на друга… И Ирина, словно проснувшись, обнаружила, что тоже мнется, вздыхает, просит взглядом одного, другого… Встряхнулась, сбрасывая это мерзкое состояние, этот взгляд, и сказала:

– Если он захочет, я заберу. Комната свободная есть.

Все мгновенно обмякли, отвалились на спинки сидений. Прошелестели, как ветерок, выдохи облегчения.

Вэл согласился. Почти равнодушно, а может, безвольно. Наверняка ожидал, что возьмут к себе не бедствующие в квартирном смысле барабанщик или скрипач. Или снимут жилье, будут по очереди помогать. Общение, тусовки в щадящем режиме, попытки репетиций. А придется жить у этой…

«Нет, – убеждала себя Ирина, будто думала не о себе, а о другой женщине, –  у доброй, заботливой, но не из его круга. Она не сделает из своего гнездышка флэт, базу для реп».

«Флэт не сделаю, – отвечала. – А репетиции – почему бы нет».

«Репы и тусы – одно и то же. Не знаешь? Это не класс в музыкалке».

Внутренний спор обрывался, стоило посмотреть на Вэла. Как он ковылял, при каждом шаге оседая к полу; санитары, крепкие парни, держали, а так бы, казалось, осыпался, как груда обтянутых кожей костей… Левая рука была согнута в локте, пальцы висели щеточкой.

Выписали. Довели до Ирининого «Ниссана». Усадили на заднем сиденье.  В багажник положили сумку со скопившимся за эти месяцы скарбом. На Вэле был спортивный костюм нелепого голубого цвета с красными полосками, купленный Ольгой или ее отцом; они обещали купить тренажер-трансформер для восстановления мышц, укрепления позвоночника. Деньги присылать. И, надо признать, сдержали обещания: тренажер грузчики привезли через два дня, приличные суммы падали на карту Вэла все семь месяцев, пока он жил у Ирины. Наверное, и потом падали – она точно не знала.

Как они прожили вместе эти месяцы? Как… Да хорошо прожили. Хорошо. По крайней мере Ирина.

Да, находилась в постоянном напряжении, но оно было каким-то благодатным, что ли, какое испытывают женщины с детьми. Вэл был ее ребенком.

Каждый день она ожидала от него нового: что вот сегодня он согнет пальцы сильнее и легче, сделает шаг шире и уверенней, сам, без помощи, переберется через бортик ванны, добавит нагрузку на тренажере еще на килограмм…

Действительно, она ощущала себя матерью, а Вэла ребенком. Не сыном, не дочкой, а именно ребенком. Ребенком, который развивается, растет, крепнет, но требует внимания и вызывает тревогу. Вдруг что.

Куклы, в которые Ирина очень любила играть в детстве, да и взрослой часто рассаживала вокруг себя, причесывала, переодевала, оживали только на время, когда ты проявляешь к ним внимание. Кот Клюша иногда удивлял, казалось, он вот-вот заговорит человеческим языком, сварит кофе, включит кондиционер, когда жарко, или хотя бы сам насыплет себе корма в миску, а не будет просить. Но он оставался котом, не больше.

Нет, кот, это немало, и все же он никогда не может стать человеком. Кот останавливается у черты и не развивается дальше. А ребенок – человек. Ребенок то по чуть-чуть, на какой-то микрон, то вдруг скачком меняется.

Вэл менялся. Всплывал, как он говорил, выше и выше.

– Знаешь, – объяснял медленно, с усилием, но с усилием не физическим, а с тем, когда стараются вспомнить, – я ведь не заметил, как меня… как сбило. Шел, и чернота. И ничего. Ничего там не увидел. А потом стал всплывать. На секунду, даже меньше. Раз, два, сто раз, наверно… Это очень… мучительно, в общем… Потом всплыл по-настоящему, но так – одно лицо здесь, а сам остальной там еще… Я тогда как бы концами пальцев за жизнь зацепился. – Вэл смотрел на пальцы левой руки и ухмылялся. – Нет, наверно, зубами. Зубами зацепился. И теперь перехватываюсь всё дальше, выше.

Клюша вел себя странно. Да нет, поначалу ничего: когда в доме появился немощный человек, он ластился к нему, осторожно ложился на колени. Пытался лечить. Ведь кошки, даже врачи признают, вытягивают из людей болезни. Но Вэл окреп, сделался почти хозяином здесь, и Клюша принял его за соперника. Тем более после того как Вэл перебрался спать к Ирине.

Она закрывала дверь в спальню – Клюша противно мяукал и шипел, бился, скребся. Ирина не выдерживала, впускала, он заскакивал на кровать и ложился по центру, свирепо глядя на Вэла.

Раньше Ирина думала, что это байка – когда коты гадят в обувь неприятному человеку. А оказалось, правда. Клюша испортил тапки Вэла, исцарапал сидушку тренажера, наделал затяжек на спортивном костюме. Был бы не кастрированный, наверняка бы пометил всю квартиру.

Правда, однажды чудесным образом он перестал проявлять агрессивность к Вэлу. Но на Ирину продолжал смотреть без былого дружелюбия, как бы спрашивая: «Ну и когда он уйдет?»

Спать они стали вместе примерно через месяц… Вэл пришел и лег рядом. Просто лег, даже не погладил ее. А Ирина чуть не заплакала. От какого-то небывалого умиротворения. Так спокойно стало. Лежала и слушала дыхание человека. Родного.

Да, она знала, что он родной. А родные должны быть рядом, вместе. И секса не надо, поцелуев, обнимашек, ласковых слов. Вот так – вместе. Этого достаточно.

Все мужчины, которые бывали здесь, включая тех, с кем был приятен секс, кого она представляла мужем, вызывали раздражение. Раздражало, как они шлепают тапками, сопят, вообще шевелятся, что трогают ее вещи, посуду, жарят глазунью, варят кофе, занимают туалет… Ее пугало это раздражение, казалось, ни один мужчина не приживется у нее, даже если будет ее действительно любить. Она выдавит, как нечто инородное.

И вот появился Вэл, и вот он все уверенней хозяйничает, и раздражения не возникает. Наоборот, хочется, чтоб он коснулся всего, был своей частицей в каждой мелочи.

Заметила – после того как стали спать вместе, он стал по-настоящему крепнуть. Не только умом, а как-то весь захотел скорее вернуться к себе тому, каким был до больницы. Остервенело захотел.

Ирина боялась, что сделает себе хуже, организм не выдержит нагрузок. Снова сломается, на сей раз навсегда. Читала, парализованные или после травмы позвоночника, особенно молодые, почувствовав улучшение, часто торопятся и становятся инвалидами уже до конца жизни. У большинства долгой и мучительной.

Вэл крутил педали, тянул железную трубку, поднимая все более длинный столбик чугунных или каких там кирпичиков, висел на турничке, подтягивался, приседал, отжимался, мял и мял эспандер, но больше всего времени проводил с гитарой.

Репетиций не было. Вэл собрал было ребят, они попробовали вскоре после выписки, и тут же стало ясно, что пока рано: ни играть, ни петь Вэл не мог.

Ему принесли дешевенькую шестиструнку, и он стал упражняться. Вернее, учиться играть заново. Сначала по несколько минут. На большее не то чтобы не было сил – его убивала неспособность левой руки брать даже самые простые аккорды.

Но постепенно несколько минут разрослись до четырех, шести, восьми часов. Бренькал – так сам называл эти упражнения, скрывая за мусорным словом обиду и досаду – закрывшись в комнате, напевал поначалу хрипло и задыхаясь, а потом чище и звучнее свой хит:

Я смотрю на восток:

Заря прогоняет тьму.

Ночь не останется здесь,

Я никогда, никогда не умру.

Бетонным тучам меня

Не поймать, не согнуть.

Помаши мне рукой —

Я отправляюсь в мой путь…

Ирина стояла у двери, слушала, мысленно помогала.

Помогать хотела и делом, тем главным делом, для которого природа создала ее женщиной. А Вэл вряд ли в ней сильно нуждался. Да, спали вместе, но почти всегда именно спали – лежали рядом.

Сначала она объясняла себе: он все-таки болен, истощен, потом поняла – как женщина она ему неинтересна. Иногда случалось, мужчины без этого долго не могут, но происходило без страсти, без россыпи поцелуев. Это напоминало онанизм, в котором собственную руку заменяет другой человек.

Тогда и стала себя убеждать, что секс – не главное. Они ведь родные. Не по крови, а чему-то большему. Секс будет только принижать, грязнить эту их высокую родственность. Убеждала, понимая, что обманывает. Секс в таких отношениях необходим: мужчина и женщина примерно одного возраста не могут быть только друзьями, их должно влечь друг к другу. Если они это влечение по одной из многих причин подавляют, это, наверное, правильно, а если кто-то из двоих его не испытывает, то это не дружба. Признательность, благодарность, симпатия, но не дружба. Вэл не испытывал.

Наутро после близости он был мрачен, стеснялся ее, почти весь день проводил в комнате. Зато когда просто спали рядом, поднимался бодрым, приветливым, веселым. Они завтракали, шутили, Вэл рассказывал забавные случаи из гастрольных кочеваний, а потом шел к себе и занимался на тренажере или мучил – опять же его словцо – гитару. Но вечером делался раздражительным, явно томился, не находил себе места. И в итоге ложился к ней в кровать.

В конце зимы стал выходить из дома. Сначала вместе с Ириной, затем – один. Сидел на скамейке, как старичок, гулял по детской площадке, делал одно, другое подтягивание на турнике.

В начале апреля первый раз поехал в центр. Ирина хотела его сопровождать, он отказался:

– Не надо. Я на такси. Постою на Плотинке, погуляю там…

Через два часа вернулся тихий, но светящийся радостью, будто выполнил трудную необходимую работу, прошел сложное испытание.

Перед сном объявил:

– С пятницы начинаем репать.

– Правда? – Ирина прижалась к нему. – Классно!

Да, она была рада. Искренне рада. И одновременно испугана; в голове застучало, как метроном: «Ну вот. Ну вот. Ну вот».

Ну вот и заканчивается их жизнь вместе. Вдвоем. Вэл вырос – окреп – и готов вылететь из гнезда. Хорошо, если круг сделает, перед тем как исчезнуть.

«Куда он исчезнет, – с горьковатой усмешкой, но усмешкой там, за губами, внутри, успокоила себя. – В городе останется, и всё продолжится, как до аварии».

Наверняка продолжится. Он будет поблизости. Но нынешний, ее домашний Вэл исчезнет.

И через недели две случилось. Надо же было совпасть им на том перекрестке Ленина и Мамина-Сибиряка. Хоть и центр, но Ирина без машины не бывала там ни разу за последние годы – не ее маршрут, – и вот оказалась. «Ниссан» сдала на переобувку, смену масла, диагностику после зимы, а сама решила проверить, так ли хорош новый маникюрный салон, который все хвалили.

Маникюр ей понравился, и еще мелькнула мысль, что Вэл заметит, похвалит. Шла такая радостная к трамвайной остановке – давно не каталась на трамвае. Тепло было, хорошо. И тут увидела Вэла и девушку.

Сначала подумала, что та самая Ольга. Тоже светлые волосы, тонкая фигура, отшлифованное личико… Нет, эта была моложе, взгляд наивный и счастливый, щеки пухлые и тугие, как бывает только в юности. И у Вэла счастливый взгляд. Он что-то увлеченно сыпал, быстро-быстро, без всякого усилия. Ирине он никогда вот так ничего не рассказывал – даже шутки, забавные ситуации все равно получались у него с пробуксовкой. Она объясняла это травмами, слабостью.

Они выходили с бульвара на перекресток, а Ирина двигалась им наперерез.

Сейчас Вэл оторвет от этой взгляд – нужно ведь будет переходить улицу – и наткнется на нее. Ирина резко развернулась, встала к ним спиной. Сделалось странно неловко, точно это она совершила плохое и ее сейчас поймают… Да, он вполне может решить, что следит. А она не следит. Случайно. Или это судьба такая – получать удары на улице: тогда про манок услышала от шедших рядом тёток, теперь это…

Не заметил, прошли мимо, перебежали на красный свет через Ленина, повернули направо в сторону Исети. Там, на набережной, сейчас много людей. Много счастливых людей. Гуляют после рабочего дня. А она… Она одна снова.

Вэл пришел домой вечером. Не поздно, часов в девять. Сперва выглядел обычно, но, кажется, заметил что-то в Ирине, изменился.

– Слушай, я сказать хотел, – присел к столу на кухне, за которым она пила чай, а вернее, делала вид, что пьет: нужно было показать, что у нее все хорошо – заварник с цветочками, джем, печенюшки в вазочке; бергамотом пахнет, клубникой…

– Да? – Она изобразила удивление. – Что-то случилось?

– Да нет, не случилось… Мне просто… – Вэл мялся, скулы подрагивали от желания и боязни произнести важное; ей вспомнился он тот, в реанимации, скулы у него подрагивали так же, но тогда от отсутствия сил, физических сил. – В общем, пора мне, Ир. Извини, ухожу, в общем. Пора.

Встретились взглядами. Его глаза просили: «Можно?» Ее – она хотела верить – были спокойны. Мудры. Внутри, конечно, клокотало, но как-то не очень. Она думала, будет больнее, будет так, что не сдержится… Нет, сдержаться не требовало больших усилий… Может, если бы он не сказал этого, а пошел играть на гитаре, вечером лег с ней рядом, она бы взорвалась, превратилась в визжащую бабу. А может, и нет.

– Знаешь, я с девушкой познакомился… У нас, – Вэл заторопился, – у нас не было ничего. Да. Но я… я влюбился, по ходу… Нет, не в этом дело. Пора просто. Извини, Ир.

«По ходу» вставил наверняка специально. Мог бы другое слово подобрать, но выбрал это. Из их лексикона. «По ходу», «в натуре», «кайфово»…

– Понимаешь, Ир?

– Да, я понимаю. – Она услышала, что голос у нее деревянный; кашлянула, кивнула на чайник: – Будешь?

– Не хочу… Я тебе очень благодарен, Ир. Очень, без дураков! Если б не ты…  Я тебе песню посвящу – я уже начал писать. Девушка со струной. Это ведь метафора целая… Ир… Спасибо тебе.

Он взял ее руку, сжал в своей и отпустил.

– Я пойду.

– Конечно.

– Да?

Ее развеселило это детское «да?», и давящее на плечи, сгибающее спину в горб свалилось.

– Володя, что ты спрашиваешь? Как маленький. Можно, конечно. Я рада, что ты здоров. Что вернулся. Мне было хорошо эти месяцы, точнее, мне это было нужно. Я поняла, что я сильная.

– Ты сильная, Ир, – с готовностью подтвердил он с излишней даже  готовностью. – Ты удивительная. – Снова взял ее руку, щупая пальцами костяшки, перебирая их, как чётки. – Я и не знал, что такие бывают. Правда! Все ведь, знаешь… Не знаю… Спасибо тебе.

Собрался он быстро. Гитару, тренажер оставил. «Потом, может, ладно?» Через десяток минут стоял в прихожей с рюкзаком на плече… Ирина вспомнила, что рюкзак он купил с неделю назад. Она тогда не поняла зачем – решила, просто понравился.

– Да, я признаться хочу, – сказал после того как они не очень-то крепко, как знакомые, обнялись. – Я тогда твоего кота побил. Ну, когда он совсем уж…  И пообещал, что уйду скоро. И он перестал…

Ирина улыбнулась и кивнула. Поцеловала его в щеку и толкнула к двери.

Он вышел, растерянно постоял на площадке, будто забыв где что, а потом торопливо пошагал по лестнице. Лифт вызывать не стал.

Ирина закрыла дверь, повернулась лицом к квартире. Двухкомнатной и тихой. Но что-то где-то мягко шлепнулось, и из спальни, подняв хвост, выбежал Клюша.

3

Двадцать пятого мая в клубе «Дом печати» группа Вэла давала первый концерт. Не сольный – выступала перед знаменитой «Курарой» – но все равно это было событием. Настоящим возвращением, считай, с того света или, уж точно, из тюрьмы инвалидности. Мало кто верил, и вот случилось.

Ирина, конечно, пошла.

Во дворе толклись знакомые и незнакомые, одни традиционно обсуждали внешность вокалиста «Курары», другие – ту уже давнюю аварию, удивлялись, как Вэлу удалось выкарабкаться. Некоторые были в курсе как и приветливо-благодарно кивали Ирине, шепотом, слышным ей, объясняли, кто это…

Стали запускать. Ирина купила билет, пробралась ближе к сцене. Постояла, оглянулась – зал был почти полон. Наверняка из-за Вэла.

На сцену вышли барабанщик, басист, скрипач. Занялись инструментами. Сыграли короткий джем, заодно подстраиваясь. Потом появился Вэл. Такой же, как год назад. Высокий, с золотистыми прядями, крепкий, сильный. Легко поднял прислоненную к монитору гитару, перебросил ремень через плечо, поправил микрофон и стал говорить:

– Как вас много. Спасибо! Я вернулся, чуваки!

В зале радостно засвистели, заулюлюкали, захлопали. Вэл остановил шум поднятой рукой:

– Я хочу поблагодарить вас всех, что верили в меня, не забыли. Я хочу сказать спасибо Ирине, которую многие из вас знают как Девушку со струной. Если бы не она… Она меня спасла, короче. Реально. Я хотел написать о ней песню, но пока не нашел таких слов, чтоб выразить. Я просто хочу сказать ей: «Девушка со струной, спасибо, что я живой!» Спасибо, Ирина… А сейчас наши старые и новые вещи. Поехали!

Ирина стояла внизу, в толпе, и улыбалась.

Мимолётный

Повесть

Жить в одном посёлке с бывшим мужем тяжело. Особенно если бывший муж формально – не бывший. Добрые чувства прошли, а обида накатывает каждый раз, когда его видишь. Порой начинает тянуть к нему, нелюбимому, обидевшему, плохо с ней поступившему; хочется, чтобы кто-нибудь приласкал, так почему бы не тот, кто ласкал раньше.

Алина приехала сюда десять лет назад. При ней была двухлетняя дочь Иришка и чемодан на колёсиках. Местность, где они жили, стала небезопасной, и Алина решила её покинуть. Выбрала юг.

И прежняя была не севером, но хотелось настоящего юга. Юга с большой буквы, юга, где снег – удивительная неожиданность.

Искала недолго – за окнами бухало и рвалось. Увидела на карте: посёлок Знойный. Погуглила: статус – внутригородское муниципальное образование, то есть формально – часть полумиллионного города, от центра которого Знойный в трёх десятках километров. А до моря километров семь-восемь...

Принято считать, что почти у каждого человека множество родственников. Так называемая родня. Иногда, конечно, бывают крайности – круглые сироты, детдомовцы. У Алины же было нечто среднее. У неё была мама, которая умерла от рака, дотянув Алину до совершеннолетия и окончания медучилища. Был и папа. Где-то. Папой его Алина помнила смутно, в раннем детстве. Потом он исчез, потом, когда она уже училась в школе, появлялся несколько раз, сидел на кухне с виноватым видом. Называть его папой у Алины не получалось.

В общем, мама родила её от женатого, пыталась сделать своим. Не вышло. Алиментов не требовала – забеременела сознательно, по уговору. Папа чувствовал свою вину, навещал (а может, тянула к Алининой маме понятная мужская потребность), и однажды снова исчез. Уже навсегда.

Так же, будто по примеру матери или какому-то заклятию, родила и Алина. От немолодого, семейного. Он походил к ним с дочкой, а потом перестал.

Были – со стороны мамы – бабушки и дедушки, родные и двоюродные, тёти и дяди. Правда, связи с ними как бы мерцали поздравлениями с праздниками, а после смерти мамы стали рваться. И совсем оборвались, когда их местность стала небезопасной. Большинство жили друг от друга неподалёку, но каждая семья решила выбираться по отдельности. Так, наверное, легче.

Выбрались в разные стороны. Дядя, мамин старший брат – единственный, кто довольно часто у них бывал, дарил Алине конфеты и дешёвых (из киосков, как она потом поняла) кукол Барби, а потом иногда помогал ей продуктами и не претендовал на квартиру после смерти мамы, – уехал со своими вообще на другой континент.

Мама умерла давно, когда было хорошо и спокойно. По крайней мере, таким сейчас то время казалось. Алина поработала медсестрой в поликлинике, потом перешла в салон красоты недалеко от дома. И зарплата выше, и не надо ездить семь остановок на автобусе.

Обитала в квартире, полученной дедом и бабушкой от государства, радовалась крошечным коммунальным платежам. А когда началось, когда из их городка побежали жители, выяснилось, что квартира не приватизирована. Продать нельзя, а приватизировать времени не было. Да и перестали у них там покупать квартиры – кому нужно жильё в таком регионе...

Алина отключила воду, вырубила свет, заперла дверь и с самым необходимым отправилась в Знойный. Оправдывалась перед собой тем, что спасает Иришку.

Сняла дом из двух комнат и кухни. Тогда со съёмом на долгий срок было ещё неплохо. Хозяйка жила в городе, ездила сюда, на родину, как на дачу, ухаживала за плодовыми деревьями, розами, виноградом, продолжая дело родителей, а потом заболела, муж и дети тяги к земле не имели, и вот решила сдавать. Выставила объявление на “Авито”, на которое наткнулась Алина.

Единственным строгим условием было поливать и подкармливать посадки.

***

Знойный был посёлком немаленьким – полторы тысячи жителей. Благоустроенные двухэтажные дома, даже две пятиэтажки. Но странно – школа находилась в соседнем селе Михайловке, в нескольких километрах от Знойного. Там же была и администрация. А акушерско-фельдшерский пункт был, наоборот, в Знойном. Впрочем, детей в школу исправно возил специальный автобус, а заболевшие или нуждавшиеся в какой-нибудь справке добирались из Михайловки до Знойного и наоборот на рейсовом, который курсировал между городом, посёлком и селом каждые сорок минут.

Так как и Знойный, и Михайловка считались частями города, билеты стоили, в общем, копейки. Постепенно дорожали, но так… с ценами на межрайонные не сравнить.

Лежал Знойный в степи. Но степь была не скучная, однообразная, от горизонта до горизонта. Если чуть приподняться – на второй буквально этаж – можно увидеть море.

Алина до переезда часто бывала на море. И в детстве мама возила, и потом сама ездила. Одна и с подругами. И была уверена – море опускается туда, где Земля закругляется. Но если смотреть издали, то возникает ощущение, что оно поднимается к небу. Странно и красиво.

Море было в северо-западной стороне. А в юго-восточной – горы. Их видно хорошо, и подниматься никуда не надо. Горный хребет... Говорят, в Женеве швейцарской так: в городе розы цветут, а на горах, которые над ним нависают, снег. И в Знойном нечто подобное. Алина не могла удержаться, чтобы не фотографировать розы и поля маков на фоне снежных вершин.

К середине июня снег тает, а в середине октября некоторые вершины снова белеют.

На горы тянуло смотреть и смотреть. И в первое время Алина буквально зависала – делала что-нибудь во дворе и неожиданно, не желая того, ловила их взглядом и обмирала. Вернее сказать, созерцала.

Для неё, выросшей на равнине, где и десятиметровые бугры – поросшие травой терриконы – называют холмами, а с недавних пор – высотами, горы были чудом. Не меньшим, чем море...

На юго-запад от Знойного тянулись овраги и балки, по склонам которых рос виноград. На северо-восток же уходила настоящая степь. Правда, недалеко: проедешь километров двадцать, и тоже начнутся овраги, спуски-подъёмы, русла высохших рек, а вдоль них – сёла, деревеньки, теплицы, поля клубники, персиковые, сливовые рощи... Нет однообразия, нет бесконечности. И хорошо.

В Знойном Алина занялась тем же, чем занималась дома, – маникюром, педикюром, эпиляцией, стрижкой. Открыла собственный салон.

Ну, “салон” – это громко сказано: принимала клиентов у себя. Для этого оборудовала одну из комнат.

Пришлось побегать, чтобы получить лицензию. Спасибо медобразованию и опыту работы. Оформилась индивидуальным предпринимателем на упрощёнке, и понеслось...

Да, на её удивление – понеслось. Оказалось, до неё никто в округе этого не делал. Даже парикмахерской в Знойном не было, женщины и мужчины ездили в город. А тут специалист появился под боком.

Сначала – местные, потом поехали жители Михайловки, за ними – из более отдалённых сёл. В итоге график сложился такой плотный, что руки немели. Хорошо хоть Иришка росла спокойной – сидела в соседней комнате, играла с игрушками или смотрела мультики. А в три года Алина отдала её в садик.

Впрочем, пыталась не зарабатываться. На первых порах часто бывали на море. Подстраивались под автобус, который заходил к ним, а потом ехал в Михайловку. А от остановки в Михайловке буквально несколько минут медленным шагом – и пляж.

Путь к морю через парк, живописный, с кипарисами, туями, платанами. Даже в жару в парке сохранялись тень и прохлада.

Возле пляжа в сезон работали ресторанчики, закусочные. Потом, в ковид, закрылись, а когда он пошёл на спад, произошли другие события, из-за которых отдыхающие, готовые сорить деньгами, сюда не ехали. Отдыхающие были, но или пенсионеры по программам долголетия, или школьники-юнармейцы. В общем, ресторанчики, будочки “Вода, янтык, чебуреки” стояли брошенные и жалкие...

Да, в то время бывали на море раз в неделю, а иногда и чаще. Алина расстилала на песке пляжный коврик, дочка училась бросать в воду камешки, копала совком песок. Море накатывалось на берег мелкими и ленивыми волнами. Правда, раза два попадали в шторм: в их Знойном – тишина и спокойствие, в парке Михайловки – тоже, а спускаешься на пляж и видишь: море буквально бесится. И ветер там, и зябко, и даже солнце куда-то делось. Но и шторм был прекрасен.

Море Алина любила. Вернее, была уверена, что любит, когда жила от него в нескольких сотнях километров. А теперь... Считала его чудом, не меньшим, чем горы; каждый раз, видя его даже издали, испытывала удивление, восторг, но когда стала часто бывать возле него и в нём, хотя бы и у самого берега, сказать: “Люблю море”, – вряд ли смогла бы. По-честному, искренне. Любят его наверняка только те, кто вырос рядом с ним. Да и то...

Это чудо, чудо, конечно. Как-то раз в марте Алина увидела вдали дельфинов и завизжала, как девчонка, подхватила дочку, тыкала пальцем в ту сторону, где выпрыгивали из воды чёрные дуги их спин. Но это не аттракцион, не место развлечений и сюрпризов – море, это другой мир, иногда откровенно, а часто скрытно враждебный. Во всяком случае, мир, не предназначенный для человека. Человеку дана суша, и то не вся, а плоская или с пологими горами. Море же – царство другой цивилизации. Сухопутные существа для него чужаки, оно их может заманить, а потом обязательно постарается погубить. И словно говорит другим: “Не лезьте ко мне”.

Раньше мало кто селился на побережье – слишком часто вода приходила валом, смывала поселения. Если уж строили причалы, дома, то в укромных бухтах, заливах, где стихия особенно не разгуляется. А купание в море – это вообще, как она где-то вычитала, недавняя мода. До того или огораживали часть мелководья, или везли морскую воду в бочках в бассейны и ванны. С моряками, рыбаками прощались, как с отправляющимися на верную гибель.

Да не только стихия пугает. Море вытягивает из человека силы. Посидел, полежал на берегу, покупался, а потом хочется спать, всё из рук валится... Отдых на море – это сомнительный отдых. Отдых, – скорее, воспоминание о днях, проведённых на море, а не сами дни.

И если поначалу Алина узнавала, сдаётся ли в Михайловке подходящее ей жилье на долгий срок, то вскоре оставила идею нового переезда. Хорошо знать, что море неподалёку, раз двадцать за лето и в сентябре съездить к нему на несколько часов, но жить вблизи не стоит.

*** 

А на третьем году произошли события, крепко привязавшие Алину с дочкой к степному Знойному.

Комнаты в доме, который снимали, были обставлены старой, в основном самодельной мебелью. Алина договорилась с хозяйкой, что привезёт свою, а эту уберёт в сарай. Наняла машину, грузчиков и, смотавшись на два дня на родину, привезла диван, шкаф, стулья, посуду... В общем, полфургона “Газели” вещей.

Когда собирала, когда грузили, везли, мучила совесть – вот, разоряет родное гнездо, – а буквально через две недели пятиэтажка, где она выросла, перестала существовать. Превратилась в груду кирпичных осколков, стекла, обрывков обоев… И совесть успокоилась. Наоборот, появилась радость, такая жутковатая радость: хоть что-то спасла…

А ещё месяц спустя за Алиной стал ухаживать Асим, тракторист местного хозяйства, которое до сих пор называлось совхозом. Непьющий, аккуратный, какой-то степенный, несмотря на свои тридцать с лишним.

Сочетание имён – Асим и Алина – ей понравилось.

Он был одним из первых её клиентов. Пришёл постричься, остался доволен и с тех пор приходил раз в два месяца. И вот через год с небольшим решил – или решился – завязать более тесные отношения.

И Алина ответила.

Потом, спустя время, то винила себя, то оправдывала... Если судить по книгам или по фильмам, то надо, конечно, влюбиться, потом долго испытывать и доказывать любовь, а в жизни... Всё сплелось в тот момент ответа: и желание быть с мужчиной, и неустроенность, и потеря квартиры, которую она до сих пор считала настоящим своим домом. И одиночество, и усталость от одиночества...

Она жила здесь почти в полном одиночестве: три-четыре клиента бывало у неё за день, а поговорить было не с кем. Даже с дочкой не поговоришь – она говорить только учится, да и не скажешь ей всего… Ещё какую-нибудь психотравму нанесёшь…

Асим жил в маленьком доме, как почти все местные. Приземистом, традиционно из двух комнат и кухни. Жил с матерью. Как обмолвился в одно из первых свиданий, чуть не женился, но невеста в последний момент уехала на поиски лучшей жизни. С тех пор ни слуху, ни духу. “Пропала”, – подытожил он с жестинкой в голосе.

Сам он эти поиски явно не одобрял, был трудягой. Немногословный и, как казалось Алине, надёжный. Пахал, боронил их каменистую рыжеватую землю, таскал прицепы с удобрениями, сеном, урожаем. И большего не хотел.

Может, оно и правильно...

На пятом или шестом свидании Алина не удержалась и перешла грань. Сама, первая. Погладила, потянулась... Потом ей это аукнулось.

Ещё через два месяца сыграли свадьбу. Скромную, почти стыдливую. Гостей мало, самые близкие, да и то только со стороны Асима. Её родные и подруги юности находились далеко, а здесь подруг она не нажила.

Боялась, что предстоят какие-то национальные обряды, а может, эти глупые и несмешные конкурсы под руководством пошляка-ведущего, но ничего такого не было. Съездили в город, расписались, выпили шампанского на крыльце загса, вернулись в Знойный.

Сидели за столом во дворе под старой корявой вишней, на которой висели последние поздние ягоды... Алина, против воли отключаясь от того, что происходит вокруг, наблюдала за этими ягодами. И две за время застолья сорвались, упали, слабо разбрызгав на посуду и скатерть багровый сок. “Отстирается со скатерти?” – подумалось зачем-то.

Были тосты, короткие, нечастые. Остро пахло тушёной бараниной, которую Алина не любила: у нее дома ели говядину или свинину, а в основном курятину; пили скупо, как бы ради приличия, лишь потому, что на свадьбах принято выпивать. Прикладывались, а не пили. И никаких поговорок и анекдотов, неизбежных на свадьбах драк и скандалов… Всё тихо, мирно, при этом безрадостно.