Текст книги "Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

5

– Кур–раж–мураж! – провозгласил Борис, завидев на противоположной стороне площади бар “Бородино”. – О, как долго я ждал!

Уже почти стемнело. По тротуарам и прямо по проезжей части не спеша шли люди. Видимо, с наступлением вечера и здесь принято отдыхать.

– Сейчас выпьем по паре стопок, и надо мутить овец, – планирует Дэн, закуривая свой “Пэлл Мэлл”.

– А может, лучше по гашу? – Борис вдруг приостанавливается и задерживает Дэна. – Что такое водка, когда гаш есть. И бабы на него лучше клюют...

– На овец гаш изводить?! Сдурел, идиот?

Мне не очень–то в кайф идея Бориса – я уже твердо настроен как следует долбануть. Говорю торопливо и твердо:

– Нет, только водку! Какое веселье с гаша? Воткнется каждый в себя и будет сидеть грузиться. Давайте нажремся, повеселимся!

– Видишь, Мускат, – Дэн пожимает плечами, – Хрон против... Да и надо было тогда уж в номере закумарить. Где здесь–то?..

Борис прямо извивается – понятно, курнуть ему с каждой минутой хочется все сильней и сильней. Чуть ли не визжит:

– Да Хрон и есть Хрон, ему лишь бы залиться! Сейчас купим бутылочку колы, пойдем на то место, где склон, высосем по две точки – и самый ништяк! – И тормошит, наседает на Дэна: – Дав–вай!..

– Я укуриваться однозначно сегодня не буду, – заявляю, видя, что Дэн колеблется. – Завтра с утра – другое дело.

Спорим яростно. В основном я с Борисом. Дэн же помалкивает, потягивая “Пэлл Мэлл”. Наконец устает слушать нас:

– Короче, так: заваливаем в “Бородино”, пьем по сто пятьдесят, ужинаем как следует и снимаем овец. А там разберемся, пить дальше или курить.

– Ну, я же так не могу, – морщится Борис. – Если уж глотну водки, меня понесет.

– И хорошо, и хорошо! – я радуюсь. – А утром гашем похмельнешься как раз.

Чтоб не мелочиться, Дэн с ходу заказывает пузырь “Праздничной” за шестьдесят рублей, каждому по салатику. Выпив по первой, изучаем меню.

– Гля, даже бифштексы у них есть! Попробуем?

– Жесткие стопроцентно. Последние зубы от них потеряешь...

Беру себе тефтели с картофельным пюре, Дэн – бифштекс и рис, а Борис пельмени с кетчупом и вдобавок бутылку кока–колы.

– Вам разлить в бокалы? – осведомляется бармен тихим, но внятным голосом.

– Нет, нет, мы сами! – Борис хватает бутылку, и я вижу, что ему не терпится опустошить ее, прожечь в боковине отверстие и, напустив внутрь гашишного дыма, засосать в себя.

– Ну ты наркот, Мускатыш! – говорю.

– Угу, наркот... Уже забыл, когда и укуривался. Кокс с герой легче курить, чем гашиш. А как без него? Вся мудрость Востока, да и Запада последние два века была порождена именно гашем...

В баре полутемно, столики пусты, кроме одного, где бесшумно наслаждается каким–то вином и друг другом влюбленная парочка.

Под потолком висит телевизор, крутят клип старого, заигранного хита группы “Кренберис”.

– Вот правильная песня, – говорит Борис.

– О чем?

– О зомби. Что человек к двадцати пяти превращается в полного зомби. По юности трепыхаешься, а потом... – И Борис подпевает коротко стриженной, страшноватой девушке на экране: – Им ё хэд, им ё хэд, зомби, зомби...

По тротуару вышагивают две неплохие вроде бы девушки. Фигуры, по крайней мере – что надо.

– Подгребаем?

– Их две всего...

– А сколько надо? Хрон и сам с собой покуражит. Купим ему водяры, пускай в холле заливается.

– Слушай, Мускатина!.. – Борис меня всерьез бесить начинает.

– Ладно, прибавляем газу. – На ходу Дэн оправляется, как петух, намереваясь курицу потоптать.

Девушки идут медленно. Мы без особого труда их нагнали.

– Добрый вечер! – улыбается Дэн, заглядывая им в лица.

Я тоже успеваю оценить. Одна, слева, чернявая, ничего, мягко говоря. Я не против... Правда, выше меня на полголовы, но это даже к лучшему – женщину такого роста мне поиметь еще не доводилось.

– Отдохнуть не хотите, девчата? – Дэн завязывает разговор.

– Мы и так отдыхаем.

– Ну, поинтересней. В баре вон посидеть, выпить винишка хорошего...

– Соглашайтесь, чего вы! – вставляет Борис. – Гарантируем ослепительную ночь!

– Мы как–нибудь так, – говорит та, что справа, светловолосая и страшненькая; лучше бы ее вообще не было.

– Вместе–то интересней, – Дэн подмигивает симпатичной. – А?

Которая справа – морщится:

– Отвалите, парни. У нас тут везде знакомые, так что лучше...

– Ну, мы ж по–хорошему.

– Мы тоже...

Останавливаемся, овцы неспеша удаляются. На меня вдруг накатывает жуткая злоба.

– Лесбиянки, блин! Твари, – говорю им вслед громко.

– Э, – пихает меня Дэн, – кончай. Сейчас в натуре приведут своих гопников...

– А что, я подраться не против.

Борис пугается:

– Иди ты на хрен! Мне рожа для работы нужна... – И видя, что никакие гопники к нам не бегут, снова принимает отвязный вид: – Ну, где оглушительный праздник? Где афинские ночи?!

– Надо так, – вспоминаю. – Я когда в армейке в увал ходил, в Петрозаводске, так там ленинградцы телок снимали запросто: покажут штамп в военнике, что они из Питера, что, мол, иметь будут в виду насчет жениться, если понравится...

– И как, получалось?

– Еще бы! Каждая третья клевала!

Ну, это уж я сочиняю. Видел, что показывали запись о прописке, но велись ли телки на это дело – не знаю.

– Во, у Синьки как раз подходит, – смеется радостно Борис, – регистрация постоянная, холостой. Давай, Синь, начинай.

– Отвали... Лучше в “Трактиръ” зайдем. Пора еще накатить.

С девчонками так и не выгорело. Не соглашались даже посидеть с нами за столиком, даже на разговор не отвечали... Дэн, потеряв терпение, предложил одной бумажку в двадцать долларов – она убежала без оглядки.

– Надо было все–таки в Москве оставаться, – признается Дэн. – У меня у дружка мастерская есть, обставлена почти как хата. Он там живет почти постоянно...

– Забухали б, – вздыхаю, – со всеми удобствами!

– И забухали, и шлюху бы сняли, к нему привезли. У меня полтос баксов есть, Мускат бы дал кое–что.

– На это ясно дал бы, – уверенно подтверждает Борис. – Вот, не слушали меня, а могли б такую ночь провести! – И он начинает мечтать: – Возле магазина “Людмила” такие экземпляры есть, просто супер! Я на днях снимал. Одна мне вообще понравилась, дорогая только – семьдесят грин, и ни цента меньше. Я в машине сижу, все башли собрал из карманов. Не хватает какой–то сотни нашими. Думал, у водилы занять...

– Он бы тебе занял, ха–ха!

Борис не слышит подкола, с грустью продолжает:

– Пришлось другую взять, попроще, за штуку триста. Но... но когда с этой перся, о той думал все время. И сейчас думаю...

– Попал, Мускат! – Дэн с силой хлопает его по спине. – Женись на путане. Это в стиле русского интеллигента!

Меня интересуют другие вопросы:

– И ты что, в свой Реутов ее отвез? – спрашиваю. – На тачке?

– Ну, а куда еще? У меня в Москве кроме вас особых знакомых нет. Тем более – с подходящей хатой.

– У меня тоже, – говорю.

А Дэн издевается:

– Ой, какие бедные, сиротки!.. – Но видно, и он не слишком друзьями облеплен.

Еще с полчаса прошлондались в районе площади, тусанули на каком–то подобии бульвара, где не обнаружили почему–то ни одной скамейки. Пытались снова подкатить к нескольким девушкам, но все тщетно. Никто не соглашался, овцы шарахались от нас, как от заразных.

Когда в ноль часов бары закрылись, решили вернуться в гостиницу. Тем более, и на ногах уже мы держались нетвердо.

– Да–а, – сокрушался Борис, – куражну–ули. Полгода мечтал о таком праздничке.

– Вот мы и дома. – Дэн выставил на стол купленные в магазине “24 часа” бутылку водки, батон и упаковку нарезки.

Через силу выпили по пятьдесят граммов. Водка уже не лезла, опускалась в желудок холодным камнем, не принося ни радости, ни отруба.

Разговаривать тоже не хотелось. О чем?..

Я стал кое–как застилать свое лежбище. Борис валялся поверх покрывала, смотрел в потолок, постукивая себя по лбу пустой кока–кольной поллитровкой.

– Ну что, – глухо произнес Дэн, – если с телками не получилось, придется идти другим путем.

– Каким? – заинтересовался Борис.

– Да каким... Придется Хроныша оприходовать. Извини, Хрон, другого выхода нет.

– Кстати, это идея! – Борис приподнялся, подмигнул мне. – Ты человек женатый, вряд ли болеешь. Так что давай подготовь постель и раздевайся. Поиграем в Рембо и Верлена. Устроим полное затмение!

Они, ясно, стебаются, и я поддерживаю:

– Без контрацепции я не согласен. Ты, Мускат, лазишь хрен знает где.

– Насчет этого не беспокойся. – Дэн вынимает из кармана цветастый пакетик. – Презервативы резиновые, розовые, ароматизированные.

– Как будем его? – деловито спрашивает Борис словами из анекдота. – Устно или задним числом?

– Дурак, что ли, устно! Видел его зубы? – гниль одна, еще член исцарапаешь, да и зараза. Давай в кишку.

Борис встает с кровати, снимает куртку.

– Е–ех–х! Хронитура, скидай манатки! – Потягивается. – Сейчас будет Содом и Гоморра.

– Пидоры гнойные, – говорю; что–то мне стало не до шуток.

– Пидоры не те – кто, а те – кого...

Мускат и Синь приближаются, рожи решительные. Синь уже вскрыл один презик, показывает мне розовенький кружочек, сладко приговаривает:

– Тю–тю–тю, мой цыпленок, моя овечка...

И тут я пугаюсь по–настоящему. Не общался ведь с ними несколько месяцев, черт знает, что произошло за это время. Может, действительно педами стали. Это немудрено сейчас...

– Ладно, кончайте, – прошу, – я спать хочу.

– Когда мы кончим – зависит от твоей работы.

– Надо выпить, – вижу на столе бутылку. – Для вдохновения.

Проскакиваю мимо уродов, хватаю бутылку.

– Ну, наливай, – как–то двусмысленно говорит Борис, снова подкрадываясь ко мне.

– Слушайте, не подходите, свиньи! По дыне дам. – Держу батл, словно дубинку. – Эта игра меня не прикалывает.

– А нас прикалывает. Давай, Хрон, не артачься. Только время тянешь...

Они оба выше меня, здоровее. Завалят спокойно. А что делать?.. Неужели опидарасились? Да ничего удивительного...

– Поставь пузырь и ляг на кровать, – гипнотизерским тоном бормочет Дэн. – Все будет как по маслу. Мы тебя не обидим...

Нет, нет, не поддамся! Что это вообще за дела?! Сейчас они сами лягут, уроды!

Хлопаю бутылкой о край стола. Она взрывается, как граната, брызгая стеклом и водкой. В моей руке остается лишь горлышко.

– Назад! – рычу. – Назад, подонки!

Дэн отскакивает, рожа у него стала серьезной.

– Э, хорош, мы пошутили...

Но теперь у меня одно желание – всадить розочку в кого–нибудь из них. Уже предчувствую, как будет рваться их одежонка, захрустит кожа, как острые лезвия войдут в мясо. Такой азарт появился.

Гоняюсь за ними по маленькой комнате. Дэн с Борисом скачут через кровати, вокруг стола, бросают в меня стульями, постельным бельем... Приторно и сладковато пахнет свежей, невыдохшейся водкой. Скоро запахнет и теплой кровью.

– Ну ладно, слышь, завязывай! – кричит Дэн, перескакивая с одной кровати на другую; вот–вот он споткнется, упадет и получит в шею пару прицельных ударов. Тогда я, может быть, завяжу.

Борис заперся в туалете. Хитрит, сволочь. Ну ничего, разберусь с Синью, настанет и его черед.

– Я тебя поил, свинота, кормил, а ты... – Голос у Дэна испуганный и обиженный.

В дверь начинают стучать. Потом откровенно колотят. Женский голос из–за нее:

– Откройте! Откройте сейчас же! Что там происходит?!

– Своим ключом открывайте! – кричит ей Дэн. – У нас тут приятелю плохо! Припадок!

– Припадок? – Я едва не цепляю его розочкой по руке; Дэн отпрыгивает, как животное, и тут же мне в левое ухо попадает кулак.

Удар сильный, рассчитанный, чтоб сбить с ног. И я падаю. Кажется, ударяюсь о ножку опрокинутого стола.

– Что же это такое?! – Горничная схватилась за голову, обводит круглыми глазами комнату. – Что вы здесь устроили?!

– Вот у него припадок... эпилепсия, – восстанавливая дыхание, отвечает Дэн.

Я вяло поднимаюсь с пола, сажусь на кровать. Тру левую сторону лица.

– Они пытались меня изнасиловать, – признаюсь чистосердечно. – Пришлось защищаться.

Дэн начинает наводить порядок. Борис крадучись возвращается из туалета. Горничная тем временем приходит в себя и решительно заявляет:

– Вот что, освобождайте номер. Быстренько!

– Как это?

– Так! Вести себя надо по–человечески. Ишь, устроили! Давайте живее. – Она собирает потоптанные, измятые наволочки, простыни.

– Куда мы в час ночи? До утра хотя бы...

– Мне что, за охраной идти? Так я пойду.

И она рысью помчалась куда–то; за охраной, куда ж еще...

– Ну ты, Хрон, и дура–ак, – вздыхает Дэн, берясь за сумку.

– Вы первые начали.

– Да пошел ты!..

6

В городе пусто и тихо, как будто все вымерли. Ни людей, ни машин. Лишь магазин “24 часа” приветливо светится, он похож на маяк среди бескрайнего черного океана.

Воздух холодный, в нем ни следа от дневной жары. Зима снова хозяйничает на земле, бродит по улицам, щупает деревья, камни домов и нас, одушевленных...

– Вот впоролись так впоролись! – бубнит Дэн. – Прикончить тебя мало, ублюдок.

– Вас мало прикончить. Я защищался.

– По идее, она не имела права выгонять, – рассуждает Борис, – ведь за номер мы заплатили. Сутки – он наша собственность. Потом бы могла штраф предъявить, если мы что–то испортили.

Дэн зло ухмыляется:

– Вернись и скажи это ей.

– Теперь поздняк, надо сразу было...

– Ну и не хрен, значит, об этом базарить.

Дошли до вокзала. Все закрыто. На фанере, рядом с кассой, нашли листок с расписанием. Освещая его зажигалками, изучили.

– Ближайшая электричка в пять двадцать. И что прикажете делать четыре часа? Застывать?

Сели на скамейку, закурили. Долго молчали. Время от времени поглядывали на часы, но стрелки, кажется, не двигаются. А холод знает свое дело – потихоньку вползает в нас, сжимает своими беспощадными лапами. Одеты мы довольно легко, не предполагали, что ночевать придется под открытым небом... Еще и похмелье... Плюс к этому – ухо у меня ноет, а если двигать челюстью, в нем что–то щелкает.

– Сильно ты мне впечатал, – говорю Дэну. – Кажется, ухо повредил.

– Надо было вообще добить. Скажи тетке спасибо, она дверь открыла как раз. Так бы – прикончил сволоту.

– Может, шмальнем? – подает голос Борис. – Теплее станет. Кочевники гашем только и спасались. А? Я вот и бутылочку сохранил.

– Как мы здесь, в темноте, будем через бутылку? – Дэн вдруг начинает почти что орать. – Условия надо иметь!.. Достали вы меня, два кретина!..

– Да я сделаю, – успокаивает Борис. – Дай мне кропалик.

– О–ох, затрахал... – Дэн вынимает гашиш, ножичек. Борис, светя ему “Зиппой”, подсказывает, что и как:

– Отрежь такой, чтоб удобно на сигарету лег, плоский. Гаш мягкий у тебя?.. Давай я сам, ты его весь искрошишь в пыль...

– Отста–ань, – рычит Дэн. – Вот, хватит с тебя.

Борис долго разглядывает кусочки.

– Сойдет, – говорит наконец, – сэнкью.

Он возится с бутылочкой, прожигая в боковине, рядом с дном, отверстие. Во время этого теряет и находит свои “точки”. Потом устанавливает “точку” на раскуренной сигарете, сует ее в отверстие – бутылочка энергично наполняется гашишным дымом.

– Короче говоря, Хрон, ты мне должен стольник, – заявил Дэн, как с дуба рухнул.

– С чего это?

– За гостиницу семьдесят, за остальное...

Я изумлен, ясное дело, обижен.

– Мы же договаривались, – напоминаю, – что ты за меня башляешь. У меня бабок нет.

– Отдашь как появятся.

– Ну ты даешь, Синь! Не ожидал от тебя...

– Не называй меня Синью! Я давно вышел из этого возраста. Вообще надо завязывать со всем этим.

– Хм, – хмыкаю, – с чем?

– Со всей этой хренью. Пригласил отдохнуть, как людей, побывать в древнем городе, ознакомиться... А устроили дестрой настоящий. Скоты.

– Это ты в основном и устроил, в гостинице. Пидора стал изображать.

– Потому что надоело все...

А Борису наш разговор по барабану. Он втянул из бутылочки дым, закатил шары и ушел в себя.

С обвинений в мой адрес Дэн переключился на проблемы глобальные:

– Вообще все дерьмо одно. Что бы ни начинал делать, оказывается дерьмом. До простейшего. Хочу выпить кагора, а кругом портвуха одна; девочка симпатичная где–нибудь в компашке встретится, понравится, так обязательно с чуваком... Бывает, проснусь утром, и такое чувство: надо новую жизнь начать. Какая–то легкость такая, вчерашний пакостный день далеко–далеко где–то там. Встаю, даже, бывает, зарядку сделаю, кофеек заварю... А потом начинается, блин... И вечером снова убитый в хлам, снова день, как и вчерашний. Эх, сука, уехать бы куда–нибудь. В Питер уехать, снять комнату на год, найти работку, чтобы на хлеб было, и – пожить.

– Размаслался, – протяжно, с усмешкой произносит Борис. – Кто б так не хотел? Вот нормальные люди для чего путешествуют? Они одиннадцать месяцев утопали в трясине жизни, этой ежедневности, а уж месяц – отмываются, счищают тину. Если больше года на одном месте жить – конец. Ведь все по схеме идет. Как конвейер. Утро, день работы, тупой вечер. Два дня выходных, чтобы восстановиться для новой недели. И снова – конвейер. Это ведь не нормальная жизнь. Тем более для нас, людей творческих.

– Для творческих? – Я готов расхохотаться. – Ты хоть одну почеркушку сделал за последние пару лет? Наверно, и карандаша дома нет.

– Как это – нет? Все на мази! – Борис оживает, начинает ерзать на скамейке. – В любой момент готов ворваться в бессмертие!

– Одно дело готов, а другое...

– Я жду вдохновенья! М–м, трудно, конечно, в таких условиях, но не безнадежно.

– “Явление Христа народу” готовишься красить? – подкалывает Дэн.

– Это детство, говорил уже, – морщится Борис. – Я отказался от этого замысла. Нет, сегодня нужно нечто такое... – Он с полминуты молчит. – А никто не знает, что нужно сегодня, чтобы бессмертное получилось. Все искусство в тупике. И живопись, и литература, театр, музыка. Ракушки, так сказать, есть, а жемчужин внутри нет... Родиться б лет на двадцать раньше, я б влегкую бессмертным стал. Тогда хорошо было – тоталитарная идеология, андеграунд, диссиденты. За бессмертие можно и отсидеть пяток лет, а уж если бы выслали – полный ништяк... Мда–а, а сейчас... сейчас одни непонятки, бесцветный период.

– К народу надо возвращаться, – появляется у меня идея. – Красить снова что–нибудь вроде как у Максимова, у Перова...

– Во, во, это по твоей части, Хрон. Быдляцкие сюжеты классическими мазками. “Быдл Быдлов идет на завод”, “Быдл Быдлов пьет в чебуречной”, “Быдл Быдлов лежит под забором”. Приступай! – Борис хохочет, но быстро успокаивается и снова переходит на серьезный тон: – Нет, сейчас нужен хитрый синтез реального и виртуального, новые технологии, соединение живописи, и музыки, и литературы, и всего прочего.

– Ну, это известно двести лет уже, если не тысячу, – отмахивается Дэн.

– Известно–то известно, но никому реализовать гениально не удавалось... Давайте косячок раскурим?

– Можно, – неожиданно легко соглашается Дэн.

Давно так не мучился, как в эти четыре часа ожидания электрички. С тех пор, наверно, как служил в армии. Там приходилось в любую погоду бродить, тоже как раз по четыре часа, в качестве часового меж двух рядов колючки, охраняя ангары с крупой.

И давным–давно я не видел рассвета. А теперь вот торчу на холодной, пустынной платформе, смотрю на небо, туда, где среди черноты сначала густо посинело, потом, прямо на глазах, стало зеленеть. И такая багровая кайма... И кажется при этом, что тьма повсюду, кроме востока, только усиливается, что ночь, которую рассвет гонит с одного края неба, всей своей тяжестью наваливается на другой...

Но с каждой минутой утро ближе, ближе, все чище, прозрачней небо. Солнца еще не видно, лучи прожигают тьму высоко над землей. Лучи, они как раскаленные иглы, как ручейки вулканической лавы среди остывшего пепла. И платформа – темно–серая, заиндевевшая, безлюдная, лишь двое недвижимых бродяг скрючились на скамейке...

Взять бы кисточку, начать копаться в ящике с красками, искать подходящие цвета... Но сколько уже рассветов понакрашено, запечатлено художниками всех времен и народов. Нужен ли еще один?..

И я отвернулся, бросил окурок “Союз–Аполлона” на шпалы, сел рядом с похрапывающим Борисом.

После стольких часов на улице кажется, что в электричке теплее и уютнее всего на свете. И деревянное сиденье удобней любого кресла.

Но здесь–то и начал пробивать жуткий озноб.

– Вот и заболел, – стуча зубами, кутаясь в куртку, говорит Борис. – Спасибо, Синь, за прекрасный вояж!

– Ты вот этого клоуна благодари, – Дэн тычет в меня пальцем.

– Убери руки, пед! – Я готов дать ему в рожу.

Борис нашел под сиденьем журнальчик “Вот так!”, листает его, что–то читает. Потом спрашивает:

– Есть ручка? Тут кроссворды, если отгадаешь ключевое слово, можно сотку заработать.

Ни у меня, ни у Дэна ручки нет... Раньше я всюду таскал с собой блокнот и карандаш, при любой возможности делал зарисовки. Таких блокнотов использованных у меня было штук тридцать; часть пришлось выкинуть во время переездов с квартиры на квартиру, да и казалось, что шняга там одна. Иногда становилось жалко, но ясно: таскать по жизни все, что накапливается, невозможно.

– Гляньте, какая соска, – показывает нам Борис “девушку номера”. – Вика, двадцать лет, метр семьдесят пять, вес – пятьдесят два, параметры 89-61-91. Ничего? Знает четыре иностранных языка.

Дэн лениво отвечает:

– Про них про всех так пишут. А по жизни – уродка и тупь несусветная. Рожу подкрасят, сфотают с голыми титьками, десять грин в зубы – гут бай, мразевка. Еще и фотограф между делом оттарабанит...

– Да ну, брось, – не согласился Борис. – Тебя послушать, так одни бляди везде. – Он с любовью смотрит в журнал. – Классная девочка. Вика. Предложили, она снялась. Может, написать в редакцию? Я б с ней познакомился... Забыл уже, когда с девушками общался.

– А проститутки от “Людмилы”? – хмыкнул я.

Борис скривил морду:

– Да гнал я все... во–первых, дорого, а во–вторых, куда я их повезу и на чем...

Электричка несется почти без остановок, на полной скорости. Пустой вагон болтает из стороны в сторону, – да ну и пусть летит к чертям под откос... Сидя дремать не получается, я перебрался на соседнюю лавку, лег, натянул на голову воротник. Может, на часок удастся отключиться.

– ...Отстань ты от меня! Бля, достал, свинота! – Голос Дэна хриплый и злой.

– Я же заплачу. Сколько? Семьдесят? Девяносто? Можно и не полный грамм. А? Хоть на пару косяков... Ну, Денис, жалко, что ли? – почти скулит Борис. – Можно и так сделать: как только я куплю где–нибудь, сразу тебе верну этот грамм. А, Дениска?..

– Н–нет!

Борис обиженно ноет:

– Раздразнил только... Зачем взял такой колобок? Взял бы грамм, чтоб весь его выкурить – и все. А то – пять граммов!..

– Слушай, закрой рот! Как вы меня достали... – И без перехода, тем же тоном Дэн признается: – Не мой это баш, кренделю одному надо отдать. Дали вот вчера утром, чтоб я передал... И так уже сколько скурили, теперь объясняй...

– Ну, все понятно, какие вопросы. – В голосе Бориса появляется нотка презрения. – Не твой, так не твой. В пушеры, значит, подался...

– Значит – так.

Мне больше не дремлется. Сажусь на лавке, потягиваюсь.

– Долго еще? – смотрю в окно.

– Долго. Кубинку только проехали. Спи, Хронитура.

– А ты – Мускат вонючий. – Смазливая, но будто вечно неумытая рожа Бориса кажется мне сейчас особенно гадостной. – Что, обломался с гашем, уродец?

– Пошел в жопу, алкан! Я твоей жене–то сегодня вечерком позвоню. – Борис в долгу не остается. – В командировке он был. Ха–ха! Я ей все расскажу, еще и прибавлю кой–чего. Как ты – ха–ха! – к шлюхе, например, привокзальной клеился, уламывал пойти в кусты. А мы тебя с Синью еле увели. Синь меня поддержит. Да, Дэнвер? – Тот не отвечает. Борису надоедает меня злить, он зевает и начинает говорить о другом: – Что б такое придумать глобальное?.. Не очень–то веселая получается штука – жизнь.

– Бабло есть – веселая, – говорит Дэн.

– Да нет, все равно не хватает чего–то. Ну, пожрешь вкусного, выпьешь хорошей водки, в клуб сходишь, коксом закинешься. Но это все временно, мизер какой–то... Должно же быть что–то такое... – И Борис ударился в философию. – Некоторые и живут вроде полунищими, а им хорошо, легко так. Внутренне легко. Значит, у них там есть что–то твердое, они нашли... Вот у меня соседка по подъезду, такая коровенка лет двадцати. Некрасивая, толстая, и родители у нее работяги простые. Никакого у нее вроде сладкого будущего, а она все улыбается, ходит так пританцовывая, цветет прямо... как цветок на помойке. Я как увижу ее улыбку, походку эту, и такая у меня к ней ненависть сразу, и что–то даже вроде зависти. Ух ты, думаю, тварь, лыбишься!.. И здоровается не просто “Здравствуйте”, а обязательно: “Доброе утро!”, “Добрый вечер!”. Какой он добрый, кретинка?!