Текст книги "Проклятье Вейссеров (СИ)"

Автор книги: Роман Малахов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Вайс уперся в поразительную дилемму – с одной стороны, Траверс, будучи человеком из другого времени, привык к совершенно иным стандартам женской красоты, от которых невеста Ральфа была столь же далека, как Твердыня от светила их звездной системы. Однако разумом и воспылавшим естеством предка Вайс знал, как приятна на ощупь ее нежная, белая кожа. Знал вкус ее бледных губ, и едва уловимый запах пота постельных утех, знал, как широко разбрасываются ее груди от мерного покачивания. Знал ее тихое и сводящее с ума похотливое постанывание. И сейчас, оба мужских разума, заключенных в одном теле, явственно замечали темное пламя вожделенной власти, поднимавшееся в голубых глазах Ангры. Ральф отчетливо понял – его роль в будущей совместной жизни заранее жестко определена, и он не сумеет вырваться из стальной хватки клещей обязательств перед семьями. Заключив брак, Ральф сразу же прекратит быть субъектом собственной судьбы, превратившись в дорогой инструмент, который будет извлекаться на свет поочередно либо Вейссерами, либо Шлиссерами. А жена, чьи руки будут развязаны принужденным положением вечного виноватого Ральфа, вволю натешится, загоняя неуступчивого мужа в тесную ограду собственной воли. Любой несущественный повод, не стоящий и пары вдохов, окажется безжалостно раздут огнем ссоры и ворохом обвинений. Ральфа лишало покоя осознание, что Ангра будет упиваться чужой силой, дарующей ей возможность вить веревки из скованного по рукам и ногам мужа…

Собственно, из всех присутствующих с уважением к гостю относился лишь сегодняшний противник – Кастор и Ральф стояли в одном строю, отражая последний набег северян, отчего были скованы незримой связью воинской солидарности. Старший сын Вейссеров отстраненно слушал рассуждения отца семейства Шлиссеров о расходах на предстоящую свадьбу. Поскольку Ральф уже сбежал однажды, то честь Ангры, как брошенной невесты, оказалась запятнана. Дабы очистить репутацию дочери и семьи в целом, Кальцер планировал устроить, поистине, впечатляющую церемонию, и Вейссеры, разумеется, должны будут разделить предстоящие траты. Траверс же в это время пребывал в недоуменной досаде – предок противился тому, что от Вайса отрывала сама жизнь, своей чудовищной последовательностью доводя молодого мужчину до исступления. Пока подавленный Ральф лишь номинально присутствовал на застолье, пребывая в подобие мысленного стазиса, Траверс вспомнил предложение со стороны дейнезианского друга Поля, от которого яростно открещивался. Для жителей «селекционных зон» Твердыни, словно оправдывая такое название, предоставлялась возможность участия в селекционных программах. Как выразился Поль, с присущей всем дейнезианцам тяжеловесной серьезностью: «Это не брачное агентство. Специальная комиссия подбирает максимально совместимых партнеров, дабы их потомки стали новым витком развития социума и сумели органично влиться в то будущее, что мы столь самоотверженно строим».

Казалось, для Траверса, обреченного жизнью на одиночество, вступление в подобную программу должно являться желанным решением, однако в дело вмешивались незримые подводные течения его гордыни. Дейнезианцы всегда соблюдали договоренности, и истово требовали подобающего уважения к заключенным условиям с другой стороны. Таким образом, Траверс, попадал в настоящий дейнезианский зажим правилами, начисто лишаясь возможности оставаться субъектом во многих вопросах. Мало того, что ему бы пришлось долгое время прожить с выбранной комиссией женщиной, так еще и в воспитании потомства им отводилась косвенная роль – дейнезианские скульпторы нового общества предпочитали работать с материалом самостоятельно. Относительно этого момента взаимодействия двух народов, Траверс не мог спорить со злопыхателями, цинично сравнивавшими жителей «селекционных зон» с племенным скотом в загоне дотошного дейнезианского «фермера». Впрочем, все сказанное могло считаться легкой разминкой на фоне жуткой процедуры инициации, ожидавшей его возможных детей по достижению двадцати лет. Огромная комиссия, вооружившись кипами тестов и сложнейшим оборудованием, скрупулезно проводила комплексный анализ личности гражданина, выявляя его наклонности, психические патологии и степень примитивности его главных мотивов поведения. Если в действиях индивида превалировала отвергаемая дейнезианцами доминантность, присущая приматам, а вовлеченность в общество созидателей оказывалось лживой мимикрией, человека… деклассировали. Неудивительно, что находилось чрезвычайно мало желающих участвовать в этой игре с чудовищными правилами, однако… Траверс искренне видел в последователях Дейнезиана будущее не только Твердыни, но и всего Сектора Анвил. Однако все же главной причиной, из-за которой гордыня мужчина отказывалась сдавать позиции, выступало отсутствие выбора. Траверса, буквально, разрывало внутреннее возмущение, что ему придется строить жизнь с личностью, выбранной НЕ ИМ.

Пребывая в плену горьких размышлений, Ральф с Траверсом не заметили, как завершился далеко не самый приятный званый ужин. Вейссер старательно избегал встречи своего погасшего взгляда с глазами Ангры, сиявшими пробуждающимся властолюбием. В этом блеске Ральф мог уверенно различить, с каким сладострастием бездонная женская гордыня его невесты предвкушает, как будет целеустремленно ломать физически сильного и неуступчивого Вейссера. Это прекрасно отслеживал и Траверс – пусть, потомок уже презирал Ральфа за слабоволие и недальновидность, приведшие к серьезным последствиям, но сейчас Вайс был солидарен с предком. Глава семьи Шлиссеров махнул рукой, знаменуя окончание ужина, и его жест переполняло чувство непререкаемого владения ситуацией. Ральф вышел из залы, по прежнему избегая липкого и жадного взгляда Ангры. Улицы Рейнеля встретили его не только прохладой позднего вечера, растворенной в тишине, но и любопытным лицом верного Швабса, поджидающим господина. Впрочем, одного подавленно вида Ральфа оказалось достаточным, дабы моментально и с корнем выкорчевать любые попытки расспросов со стороны разговорчивого слуги. Естественно, Ральф направился ночевать во все ту же арендованную комнату, поскольку появляться в родительском доме означало для него продолжение пытки.

Полностью расставшийся с силами в течение дня Ральф даже не сумел проиграть борьбу с недавно проявившейся пагубной привычкой – этот вечер миновал без вина, играющего в серебре кубка. Молодой мужчина, раздавленный произошедшим и, в особенности, торжествующим блеском хищных глаз невесты, провалился в черноту беспамятного забытья, однако Траверс оказался лишен подобной роскоши. Первая ночь в качестве соглядатая, закованного внутри тела и сознания предка, обещала обратиться бесконечной, изощренной пыткой. Вайс истово надеялся, что в это время его собственное тело, совершенное на фоне увиденных тщедушных жителей прошлого, находится в безопасности, по-прежнему возлегая на странной кушетке с подозрительными приспособлениями для фиксации. Гребанная гадалка оказалась права с самого начала, уверенно заявив – его проблемы тянутся из прошлого. И в том, что личная жизнь Траверса более походит на выжженную пустыню, виноваты тяжелые проступки предков. Сейчас разум Вайса расслаивался на несколько линий, хаотично шарящих щупальцами познания в попытках ухватить план предстоящих действий. Проклятая гадалка, как показала практика, не входила в ряды шарлатанов, и, Траверс мог поставить любимый шлифовальный станок, сама не ожидала столь невероятной глубины погружения клиента.

Вайсу не давала покоя бредовая аналогия, преследовавшая его который час – он мог биться о заклад, что именно так чувствовали себя операторы дейнезианских шагающих танков. Будучи погружены в бронированную капсулу, заполненную нейрогелем и защищенную десятками тонн непробиваемой брони, эти мужчины в одиночку управляли металлическими монстрами, частично ощущая себя едиными с настоящим чудом технологий. На Твердыне находилось небольшой количество подобной техники, благо, твердые и сухие грунты планеты позволяли колоссам уверенно передвигаться, вызывая содрогания земли с каждым шагом широких «ступней». Во многом антропоморфные машины походили на ожившие доспехи виденных сегодня рыцарей, однако несли в себе реактор, способный питать целое дейнезианское «копье». Несколько десятков тяжеловооруженных пехотинцев в экзоскелетах традиционно сопровождали дорогостоящую технику, получая энергию для приводов своих многосоткилограммовых лат без прямого подключения к сердцу титана. Дейнезианцы скептически относились к широкому использованию каких-либо разновидностей искусственного интеллекта, что удачно попадало в русло ограничительной политики Плывущих в Вечности – повелителей логистики освоенных миров и «скульпторов» человечества на данном витке истории.

Впрочем, Траверсу стоило сфокусировать разбегающиеся мысли – операторы могучей шагающей техники, равно как и он сейчас, могли не вмешиваться в работу бесчисленного сонма механизмов, подконтрольных простым ауксиларным программам, являвшимся подобием человеческих рефлексов. Наборы идеально (как и все дейнезианское) отлаженных алгоритмов позволяли колоссу уверенно передвигаться и активно маневрировать, а также пользоваться плодами впечатляющей стабилизации оружия, поражая из газовых и рельсовых орудий любые цели за десятки километров. Траверса всегда пробирал озноб, стоило представить, какое восхищение и гордость обуревают операторов в течение каждой минуты, проведенной в капсуле с черным желе, что выступало в роли интерфейса между человеком и машиной. Тысячи киловатт мощности, с готовностью исторгаемых плазмой, бушующей внутри магнитных уз компактного реактора, пели гимн человеческой тяги к созиданию и сводящего с ума стремления сбросить оковы биологии. В каждой идеально изготовленной шестерне и гидроцилиндре, напыленных вечным салуритом, воплощались божественная искра, позволившая раздуть робкий огонек цивилизации людей, на данный момент рассеявшихся по десяткам, если не сотням звездных систем. Безумная мощь, сконцентрированная в волокнах электрогелевых мускулов, рвалась наружу, рвалась поддержать эволюцию, бразды управления которой отныне принадлежали не слепой природе, но лишь холодному и эффективному разуму. Сознательный труд десятков поколений людей собрался воедино, каждым движением стального колосса прославляя гений ученых, инженеров и талантливых специалистов, воплотивших это настоящее чудо. Подземные кузницы сотрясали недра планеты, когда удары молота усилием в сотни и тысячи тонн выковывали заготовки деталей для вестника превосходства последователей Дейнезиана. Огромные литейные цеха озарялись нестерпимыми вспышками пламени, в то время как жидкий, но строптивый металл загонялся в неплавящуюся форму под невообразимым давлением, рождая остов титана. Мерное излучение от нескольких видов сварки облагородили сотни метров идеально ровных и сплошных швов, удерживающих каркас поразительной машины, способной с легкостью стирать кварталы городов и, спустя секунды, ювелирными движениями огромных пальцев-манипуляторов помогать обычным людям в строительстве и производстве.

Пусть это дико звучало, но… тело предка Траверса отчасти походило на впечатляющую шагающую машину – вернее, сам Вайс выступал, скорее, ограниченным в управлении оператором. Ральф прекрасно знал, что и как ему делать в каждый момент, и, обладай Траверс возможностью вмешаться, дабы изменить прошлое, стоило крепко подумать. С другой стороны, молодому мужчине из будущего предстояло наладить непосредственный контакт со своим теперешним «вместилищем». Лишь таким образом он мог найти источник проклятия и, возможно, аннулировать его, даровав себе невероятно желанную возможность зажить, наконец, нормально. Картины, составившие пролетевший день чужой жизни, сливались в настоящую кашу из несочетаемых цветов, что могла легко обрушить пошатнувшийся бастион самообладания Траверса. Еще бы – окунуться в такое! Холодный разум Вайса, «вылепленный» дейнезианцами, на которых он старался с юношеских лет ориентироваться во всем, трещал по воображаемым швам привычных убеждений. Словно циничная жизнь насмешливо водила напильником по блестящей поверхности его гордыни, оставляя оскорбительные царапины, заглаживать кои мужчине придется годами. Впрочем, Гадалка попала в десятку, с порога бросив «Что, совсем прижало?». Действительно, Траверс с горьким и начавшим остывать смирением признавал – хуже быть не могло. И теперь ему пришлось фантастическим образом окунуться в прошлое, дабы попытаться исправить ситуацию, превратившей Вайса в невинную жертву проклятья, заслуженного кем-то из предков…

4

Утро не принесло облегчения – оба сознания встретили новый день, восходящий над благополучным Вейтендайлем совершенно измученными. Невзирая на тотальную разбитость, вызванную вчерашней дуэлью с ужином у проклятых Шлиссеров, мысли Ральфа полнились мрачной решимостью. Внутри разума городского рыцаря пылал настоящий факел уязвленной гордости, воздымавший языки пламени до самого неба. К черту правила и приличия, со всех сторон заставляющие его смиренно поместить ногу в капкан и позволить тупым зубьям жадно погрузиться в заблаговременно оголенную плоть! Ральф привел себя в порядок, после чего решительно облачился в лучшие одежды, это выступало первым пунктом его сумбурного плана. Вейссеру предстояло посетить родителей и взять деньги под предлогом участия в организации свадьбы. Траверс, попросту, ошалел от скудоумного эгоизма предка, растерзанного предшествующими событиями – рассудительному Вайсу было не под силу осознать всю глубину морального падения Ральфа. Наглость и убежденность в собственной важности предка оказались столь раздутыми, что теперь старший сын Вейссеров намеревался обманом выудить у родителей немалую сумму, наплевав на крайне серьезные последствия для семей, вызванные повторным бегством жениха и расстроенной свадьбой.

Всю дорогу Ральф презрительно кривил породистое лицо, отбрасывая сонм мыслей касательно опасности своего рискованного решения. Они напирали, словно разнузданные налетчики, бьющиеся о крепостные стены, но… стоило воскресить в памяти свежий образ Ангры и сцен, сопровождавших ужин, как Ральфу становилось заметно легче. Пусть, он и идет сейчас по острой кромке мессера, но отдаваться в бесчувственные руки семейных договоренностей и пропитанных старостью законов не намерен. Семьи все равно разберутся, да и городское управление Рейнеля не допустит серьезного обострения отношений, погасив конфликт тем или иным образом. Пусть, отец отдает в распоряжение Шлиссеров его младшего брата – Карл все равно с юношеских лет интересовался, главным образом, не девками и иными, «правильными» удовольствиями мужчины, а лишь цифрами, торговыми делами и расчетами. Так и семьи смогут объединить дела, став достаточно мощны, чтобы постепенно подмять под себя большую часть торговой среды Рейнеля, и Карл получит куда больший простор для занятия любимым делом. Ральф же удалится в Вейтен, где заляжет на дно, предоставив возможность эмоциям улечься, а успокоившиеся главы семей смогут достичь новых и куда более крепких договоренностей. Отличный план, и звучит надежно! Ральф совершал акт немыслимой щедрости, выводя раздражитель (в виде себя) из поля зрения как Шлиссеров, так и Вейссеров. Траверс же не мог оторвать воображаемую ладонь от лица – рассуждения предка непростительно походили на планы избалованного ребенка. Ребенка, лишенного сладостей и, что куда страшнее – разума. Теперь дите, заключенное в теле сильного мужчины, и не желающее обратить взор в завтрашний день, готовилось во что бы то ни стало заполучить «положенные» сладости, пусть в процессе этого сгорит весь дом…

Родительский очаг встретил непутевого сына прохладно, в буквальном смысле – родные стены полнились лишь прислугой, все остальные были занятые делами в городе. Из-за поведения Ральфа его отношения с остальными членами семьи становились все более натянутыми, сохранив скудные остатки теплоты лишь с сестрой Кристайн. Хрупкая красота девушки могла приковать взгляды, практически, любого здорового мужчины, но… она довольно быстро стала жертвой фамильного проклятья, лишившись возможности ходить. Проклятье Вейссеров! В подброшенный разум Траверса вонзилась толстая игла из медицинской стали – возможно, он приблизился к разгадке своей бесконечно тянущейся беды. Для Ральфа существование Проклятья, нависавшего над семьей уже несколько поколений, приходилось настолько естественным фоном, что лишь встреча с сестрой всколыхнула мысли, позволив Траверсу прикоснуться к этому горестному знанию.

Прадед по отцу Ральфа степенно прожил большую часть жизни, но когда ему стукнуло около сорока лет, ноги этого еще крепкого мужчины стали стремительно слабеть, волочась по земле. Он практически перестал покидать пределы дома, используя для передвижения костыли при редкой необходимости. Никто из семьи не придал этому значения – в конце концов, приличный возраст (по меркам земного средневековья) с тяготами жизни могли привести к подобному недугу. Но когда у бабки в тридцать лет начались абсолютно схожие беды с ногами, в головы предков стали закрадываться не самые приятные подозрения. Начинала робко проглядывать закономерность, словно темный механизм по угнетению нависшая над Вейссерами. Может быть, обреченные ожидания семьи позволили двум зернам случая проклюнуться, и прорасти в лозу проклятья, но младший брат отца – дядя Куртель – лишился возможности передвигаться на ногах в двадцать лет. Это был чрезвычайно жизнелюбивый мужчина, постоянно встревавший в разные распутные (как и сам Ральф) истории, однако такой удар сломал его. Дядя Куртель не смог смириться с круто изменившейся жизнью и основательно запил, прожив всего полтора года после этого. Проклятье Вейссеров распрямилось в полный рост и, когда родилась Кристайн, все уже знали – в десять лет у девочки начнут отказывать ноги. Ее заранее окружили заботой, буквально, сдувая каждую пылинку, и сестра выросла чрезвычайно избалованной, красивой стервой. В десять лет проклятье схватило ее ноги, высосав всю силу, и родители, вытирая давно капающие слезы, достали заранее приготовленные костыли. Недальновидно исполняя каждый каприз привередливой дочери, отец с матерью против собственного желания превратили ее в настоящую несносную суку, которую, из-за характера и недуга оказалось крайне сложно удачно выдать замуж, невзирая на впечатляющее приданное. Теперь, согласно очередности, что выставил этот черный механизм, сыновья Ральфа или Карла должны родиться с недугом, либо обрести его в первый год жизни. Пугающая спираль проклятья сужала витки с каждым поколением, и Ральф, в редких думах о будущем надеялся, что если его сын родится с подобным недугом, он сможет сродниться с ним, и вырасти намного более сильным, чем дядька и младшая сестра. Они даже не попытались усмирить гордыню и, обуянные нестерпимой жалостью к себе, перевернули стол для игры под названием «жизнь». Но самое жуткое в том, что когда человек рождается, его сразу безжалостно хватают за тонкую шею и насильно усаживают за этот стол, где сидят одни чертовы шулеры…

Траверс находился в состоянии, близком к панике – он хотел натурально завыть от бессилия, ведь Проклятье Вейссеров не имело к его ситуации никакого отношения. Бич ветви предков работал совершенно иначе, и Траверс опустошенно понимал, что не стал ближе к разгадке. Судьба вновь цинично и безжалостно посмеялась над Вайсом, выбив из его судорожно сжатых пальцев знание, способное выступить в роли той самой отмычки, которая освободит мужчину от оков противоестественного одиночества. Из горячего плена панических мыслей Траверса вырвало обращение сестры к Ральфу:

– Ты цел, Ральф? Карл вчера светился от радости, когда рассказывал, как ты проиграл Кастору… – она давно не видела старшего брата и, набравшись сил, вышла из комнаты, ставшей за годы одновременно камерой добровольно заточения и больничной палатой. Действительно, даже Траверс оценил блеклую и тонкую красоту лица Кристайн – в его время она могла бы свободно разъезжать по художественным академиям в качестве идеальной натурщицы. Однако серые глаза девушки, не имевшие измеримой глубины, даже не старались утаить боль от отобранных лучших лет жизни любой женщины. Траверс готов был кричать и разбивать головы от гнева на чудовищную несправедливость, ведь он, как никто знал цену годам жизни, отягощенной каждодневным лязгом кандалов проклятья.

– Да, Крис, вчера я знатно получил, но ничего… заслуженно, – горько улыбнулся Ральф, крайне осторожно обнимая сестру, – Я пришел взять денег на свадьбу. Шлиссеры вчера настаивали, чтобы я принял участие в этом деле. Хотят все провести дорого и богато, чтобы весь Рейнель завидовал… – Ложь давалась Ральфу куда проще, поскольку она почти полностью состояла из правды.

– Отец на складах, мать – в городе. Карл… я не знаю, мне не интересно, где сидит этот пыльный счетовод, – Кристайн ничего не заподозрила, а то, что именно сестра встретила Ральфа, выступало невероятной удачей – поскольку она находилась в доме все время, то значительная часть семейных денег хранилась в ее комнате. Выгнав служанок, девушка с трудом пронесла стройное тело по комнате, гулко ударяя в деревянный пол подошвами ненавистных костылей, давно ставших ее безжалостными спутниками. Открыв тяжелый ларец, окованный по краям железом и украшенный потускневшей бронзой, Кристайн позволила Ральфу запустить руки в часть семейного богатства, туго набивая кошелек, мгновенно начавший оттягивать пояс старшего сына Вейссеров. В россыпь серебряных пластин вливался редкий блеск золотых вкраплений, обещавший все возможные удовольствия, что ждали сластолюбца в крупнейшем городе северного рая. Ральфу предстояло залечь на дно в Вейтене, и проводить время в компании скуки с тяготившими размышлениями он совершенно не планировал.

Умудренный в решении подобных вопросов Швабс давно купил дорожные позволения Гильдии Перевозчиков и сам с нетерпением ожидал господина, дабы погрузиться в привычное уныние пары дней пути. Между тем, это уныние служило, скорее, способом «нагулять аппетит» пред тем, как с головой окунуться в тягучее движение настоящей реки незамысловатых удовольствий, ожидавших не только господина, но и его верного слугу. Щедрый Ральф регулярно позволял Швабсу выступать компаньоном в попойках и пользоваться шлюхами после того, как сам вдоволь натешится с ними, потеряв интерес к прелестям продажных тел. Правда, сейчас в эту тесную компанию против воли затесался безмолвный свидетель, коему неожиданно выпала возможность обрести путевку в мир чужой и давно закончившейся жизни. Данный аттракцион сопровождался невероятной глубиной погружения в ощущения предка, что, учитывая объяснимую чистоплотность и брезгливость Траверса, сулило ему неописуемые пытки, вызванные отвращением от варварских оргий в условиях дикости прошлого. Еще бы – жители Твердыни до появления на орбите колоссального корабля дейнезианцев закономерно были лишены роскоши централизованных коммуникаций, раскинувшихся по городам подобно переплетенной кровеносной системе исполинского существа. Тысячи километров трубопроводов и различных линий электропередач опутали поверхность планеты, не только обеспечивая физическую безопасность, но и даруя невообразимый для жителей средневековья комфорт, оскорбительно быстро ставший насквозь привычным. Сейчас, во время жизни Траверса, любой человек обладал уровнем жизни, недоступным даже для богатых аристократов относительно недавнего прошлого, который не могли обеспечить десятки старательных слуг наравне с тысячами согбенных подданных.

Теперь же мужчинам не приходилось сжигать сотни калорий и годы жизни, дабы заготовить россыпи бессчетных дров для топки, а с плеч женщин оказались сброшены примитивные хозяйственные заботы, даруя тем невообразимую роскошь вновь стать хрупкими. Траверс досконально представлял сложность возведения подобной инфраструктуры, а также количество слоев такого уклада, берущих начало от самой поверхности Твердыни. Ныне любая жительница планеты рефлекторным движением открывала воду, моментально ударяющую прозрачной струей в поверхность раковины или блестящую керамику посуды, а совсем недавно ей бы пришлось оставить молодость и красоту по дороге к колодцу либо ближайшему водоему. Цивилизация, фундаментом которой стал корабль новых хозяев, полностью разобранный для нужд зачатой колонии, быстро вырвала все население Твердыни из горьких объятий прошлого, однако умы людей с их чаяниями, казалось, мало изменились за прошедшие годы благоденствия.

Одно из чудес прогресса вызывало особую тоску Траверса, главным образом, своим отсутствием – гигиена в условиях прошлого, мягко выражаясь, оставляла желать лучшего. Однако люди, всю жизнь проведшие в подобных условиях, банально не могли сравнивать ситуации, подобно Вайсу. Посему Ральфа ничуть не смущал запах из ртов куртизанок, наравне с четкими нотами застарелой потной вони, источаемой их подмышками. Стоило мужчинам прибыть в жадный до денег, хотя и без того богатый Вейтен, они без промедления заселились в знакомую гостиницу и предались излишествам, щедро расставаясь с пластинками – жалкими искрами таявшего богатства Вейссеров. Ральфа опутало греховное безвременье, наполненное целыми ручьями вина и похоти – он даже не запоминал лиц непрестанно менявшихся жриц продажной любви. Порочное времяпрепровождение пока что спасало неразумного сына Вейссеров от рассуждений об ответственности и необходимости встретиться с последствиями собственных инфантильных поступков лицом к лицу. Швабс же всецело обрел себя – казалось, молодой мужчина истово выполнял призвание, без устали договариваясь с все новыми и новыми куртизанками, а также периодически успокаивая показательно взволнованных хозяев гостиницы парой серебряных пластин. Неловко балансируя на краю пропасти, созданной им самим, Ральф пока избегал ужаса прихода отрезвляющего момента истины.

Траверс же парадоксальным образом оказался на стыке разных миров и времен, буквально, кричащих о противоположности. В этот дикий, сводящий с ума хор включалось заунывное пение привычной Вайсу морали и системы ценностей, что расходились по швам от столь близкого соприкосновения с прошлым. Траверса, главным образом, поражало принятие женщинами, побывавшими в номере Вейссера, собственной участи и такого… спорного, пусть и востребованного способа обеспечения жизни. Не было острой нужды притягивать примеры из отдаленных миров Суверенов, где, насколько Вайс знал, определенные части социума жили в невозможных условиях настоящего кибер-феодализма. Менталитет и уровень жизни простого народа до степени сличения походил на устройство общества средневековой Земли, фантастически соседствуя при этом с протезами, развитой отраслью имплантации, орбитальными обогатительными комплексами и линиями логистики, а также иллирийской шагающей военной техникой, пилотируемой местной аристократией, что мнила себя продолжателями традиций канувшего рыцарства. В низших слоях подобного общества у немалого количества женщин сама жизнь выбивала из рук доступные возможности честно трудиться, подталкивая их к бездне порока – ремесло продажной любви всегда сопровождало человечество, тысячелетиями сверкая из-за плеча бликами циничных глаз. Лишь дейнезианцы сумели безжалостно вырезать эту неприглядную сторону человеческого существования из плоти своей поразительной цивилизации, и, что вызывало у Траверса особенный восторг, фанатично строго придерживались декларируемых принципов. Однако на Твердыне в так называемых «общих зонах» – местах, где законы Дейнезиана действовали не в полной мере (что позволяло плавно интегрировать неподготовленные массы в наступившее будущее), «индустрия» проституции чувствовала себя относительно вольготно. Правда, наивно полагать, что дейнезианцы, несколько десятилетий назад вступившие в полновластное распоряжение планетой, не загнали бы эту неприемлемую с их точки зрения деятельность в весьма изощренные рамки. Всем «жрицам» оплаченных утех разных сортов надлежало зарегистрироваться и получить на нежную кожу заметное почти отовсюду клеймо, мгновенно маркирующее обладательницу. В противном случае привычных ко всякому обращению работниц начинали душить непомерными налогами, либо, в крайних случаях, судом, что нависало над душевным покоем обвиняемого неподъемным молотом. Травес мог поспорить, есть ли во всем секторе Анвил наивный мир, томящийся в сладкой неге, который не был осведомлен о легкости, с какой дейнезианцы выносят смертные приговоры представителям несовершенных, по их мнению, обществ. В любом случае жителям Твердыни, несущих на своих телах подобные искусственные отметины, категорически запрещалось посещать «селекционные зоны» – наиболее безопасные и благополучные части городов, вмещавших сложные производства и научные центры наравне с лучшими условиями проживания.

Приятель Траверса, дейнезианец Поль – обладатель выдающегося даже по меркам сородичей телосложения – метко и с присущим цинизмом ответил на вопрос Вайса, касающийся варварского способа маркировки «продажных женщин» и нетерпимого отношения последователей Дейнезиана к татуировкам в целом.

– Траверс, я полагаю, ты воспримешь мои слова сквозь призму мнимой надменности и предполагаемого превосходства, однако заверяю – это не соответствует действительности. К тому же, – взгляд редких зеленых глаз дейнезианца неуловимо для собеседника подернулся тоской на долю секунды, – Я давно не имею права, в том числе и морального, судить с позиций настоящего, актуального жителя моей родной планеты.

– Поль, при всем уважении, я не могу понять и принять столь дикарский способ выпятить принадлежность этих женщин к той деятельности, которую вы считаете не нужной. У вас ведь есть рычаги, чтобы запретить все разрешенные ныне пороки в «общих зонах», и выкорчевать их вместе с воображаемым «мясом» человеческих привычек. И… даже мне, как жителю «селекции», не до конца ясно, отчего вы законодательно запрещаете доступ туда для людей, обладающих какими-либо татуировками. Это ведь такая… мелочь…

– Увы, Траверс, это отнюдь не мелочь, но отчетливый маркер, способный сказать куда больше, нежели предполагает даже сам носитель подобной маркировки, с горделиво воздетой головой направляющийся на очередную процедуру добровольного истязания собственной кожи.

– Поль, я…

– Позволь мне закончить, сын друга. Повторюсь, отметины такого рода есть по сути своей маркировка, открыто заявляющая о принадлежности индивида к определенной социальной структуре. Нанося клейма на тела женщин, безвольно и, главное, по собственной воле выбравший столь животный и примитивный способ существования, удерживающий человечество в вечных оковах плоти, мы отмечаем их как некоего «блеклого врага», с которым, естественно, нужно бороться. Сейчас у каждого жителя Твердыни любого пола есть свободный доступ к самосовершенствованию, физическому и моральному развитию, а также широчайшему простору деятельности, направленной на принесение пользы социуму, непосредственному участию в его прогрессе. Тем не менее, далеко не все выбирают этот путь, пролегающий через широкие и распахнутые настежь врата. Многие люди остаются приверженцами непростительно устаревших поведенческих стратегий, присущих, скорее, стае высших приматов, нежели покорителям новых планет, демонстрирующих Вселенной человечество в его лучшей форме. К нашему сожалению, давно ставшему неотъемлемой частью колонизации, основная масса населения Твердыни погрязла в гонке за социальным статусом и демонстрации его окружающим с впечатляющей настойчивостью, что способна сделать честь даже фанатику. Пока одобряемые на уровне инстинктов пороки и погоня за примитивными наслаждениями будет занимать умы людей вместо науки, промышленности, искусств, ремесел и бережного отношения друг к другу, поверхность планеты останется разделенной. Пойми, Траверс – люди подобны заряженным частицам, которые увлеченно толкает по проводнику электрическое поле. Наша задача здесь, в глобальном плане, подобрать частицы с таким зарядом, чтобы они продолжали движение даже в случае исчезновения принуждающей силы…