Текст книги "Край вечных туманов"
Автор книги: Роксана Гедеон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Я, кажется, даже не сразу заметила, как склонился надо мной сержант. Он посветил мне в лицо фонарем, а потом, поставив фонарь на землю, схватил за плечи и сильно встряхнул.
– Эй, красотка! Пора прийти в себя. Здесь не пансионат, а армия, тут не принято падать в обморок.
– Я не в обмороке, – произнесла я почти резко. – И, пожалуйста, не хватайте меня за плечи!
Его лицо, освещенное тусклым светом фонаря, было бы красивым, если бы он как следует побрился. Он был жгучий брюнет с такой смуглой кожей и черными глазами, какие во Франции бывают только у уроженцев Юга. У меня почему-то екнуло сердце. Сержант говорил с акцентом; но из-за волнения я не могла разобрать, что именно это за акцент. Кто он – гасконец? Беарнец? Может быть, он из Прованса или Лангедока? Впрочем, какая разница! Я определенно схожу с ума, если меня интересуют такие вещи.
– Э-э, да ты недотрога! Предупреждаю, здесь это мало кому понравится, да и мне в том числе.
Эта фраза меня насторожила. Где-то в подсознании у меня уже возникло убеждение, что я зря считала этого здоровяка благородным ангелом-спасителем.
– Не будь такой ледышкой, детка. В твоем положении это ни к чему. Ты же видишь, желающих поразвлечься с тобой тут пруд пруди. Если бы ты так не хмурилась, они бы тоже вели себя более любезно.
– Что вам нужно? – прямо и враждебно спросила я.
– Да того же самого, что и им, черт побери!
Расширенными от гнева и жестокого разочарования глазами я в упор смотрела на сержанта. Как об этом сказала бы Маргарита? Из огня да в полымя! Я снова подумала об его акценте и снова одернула себя за такие нелепые мысли.
– Похоже, крошка, до тебя мои слова еще не дошли. Послушай-ка…
Он попытался взять меня за руку, но я вырвала ее с такой брезгливостью, что он нахмурился.
– Да ты настоящий дракон, да? Свирепая, как дикая кошка! Не мудрено, что мои ребята так разъярились, ты кого угодно выведешь из себя.
Оцепенение прошло, и я почувствовала, как во мне горячей волной поднимается ярость. Нет, какой негодяй… И еще минуту назад я испытывала к этому подонку почти благодарность!
– Послушай, красавица. – Сержант, казалось, изменил тон и заговорил мягче. – Я вовсе не таков, как они, так что не гляди на меня так зло. Я тебе кое-что предложу взамен.
– Взамен? – переспросила я. – Взамен за что?
– Черт побери, за веселую ночку, разумеется!
Кровь отхлынула у меня от лица.
– Проваливай отсюда, ты, индюк! Если ты останешься и посмеешь меня тронуть, я разукрашу тебе физиономию так, что и через три месяца не заживет!
В бешенстве я уже хотела угрожающе показать ему свои ногти, но он только расхохотался в ответ, и я принуждена была умолкнуть.
– Ты девица с перцем, это я вижу. Не беспокойся. Если ты меня прогонишь, я просто позову сюда тех ребят. Позову всех троих. Зачем мне мешать их забаве? Они хорошие солдаты, надо же им когда-то отдохнуть.
Я прокусила губу почти до крови. До меня наконец дошло, что выхода у меня нет. Он видел, что я все поняла, и снова заговорил почти ласково, правда, с некоторым оттенком насмешливости:
– Ну послушай же меня. Я пятую неделю ни одной женщины не видел. Per Bacco![5]5
Черт побери! (ит.).
[Закрыть] Ты этого понять не можешь. Ну, так вот, если ты будешь вести себя хорошо, я обещаю тебе держать тех парней на расстоянии. Они к тебе больше и не приблизятся. Как тебе нравятся мои условия? По-моему, раз уж ты такая добродетельная, лучше согласиться на одного сержанта, чем на нескольких солдат.
Он ввернул в свою речь итальянское ругательство, и сердце у меня снова екнуло. Потом я осознала, что он говорил и что предлагал. Надо крикнуть ему, что он мерзавец, что я никогда не пойду на такое, что не соглашусь на его гнусные условия… Но я молчала, слишком хорошо зная, что произойдет в случае моего отказа. Жосслен со своей свитой еще был там, во дворе.
– Ну, что так долго молчишь, красотка?
От бессильного гнева я сжала зубы. В горле у меня стоял комок, щеки горели. Не глядя на сержанта, я молча кивнула.
– Да только уговор, не кривляться и не строить из себя мученицу. Я этого терпеть не могу. И я не собираюсь тебя насиловать…
– Что тебе нужно?! – не выдержав, крикнула я.
Меня захлестнуло яростное возмущение. Он что, предполагает, что я буду изощряться, чтобы ублажить его? Да у меня внутри все переворачивается от отвращения!
– Только не надо дергаться и скрежетать зубами, красотка! Все, что от тебя требуется, – это позволить мне сделать свое дело. Мне показалось, ты согласна?
Мое молчание было ему ответом. Сержант потянулся ко мне, медленно опрокидывая на солому, а я даже не имела права на сопротивление. Мы заключили сделку… Черт возьми, какая мерзость! Содрогаясь от отвращения, я чувствовала его прикосновения к моей коже. Он пытался не проявлять грубости и не причинять мне боли, но именно это было для меня всего невыносимее. Лучше бы все кончилось побыстрее, и я осталась одна.
А вдруг он меня обманет? Подобные ему негодяи способны на что угодно. Мне тоже следует быть похитрее… Я спокойно лежала, ожидая, пока он возбудится до такой степени, когда торговаться ему труднее всего. Я помнила слова легкомысленной Изабеллы де Шатенуа, облетевшие весь Версаль: «Мужчины смягчаются тогда, когда твердеют». Я подождала, пока его руки от моей груди скользнут к бедрам, поднимут юбку, добираясь до того, что ему нужно больше всего… Именно в этот момент я с силой его оттолкнула.
– Эй, не так быстро! Мы еще не все обсудили.
Когда он наваливался на меня, по прикосновению его напряженной мужской плоти я поняла, что он полностью готов, и выбрала подходящую минуту. Удивленный и рассерженный, он взглянул на меня.
– Что еще такое?
– Поклянись мне в том, что ты обещал.
Я полагала, он из деревни, стало быть, суеверен и не сможет нарушить клятву, – если, конечно, она будет достаточно сильной. Наши глаза встретились. Что-то смутно-знакомое уловила я в его черных глазах… Господи, неужели мы уже встречались? Нет, такого не может быть. И все же я убеждалась, что в облике сержанта есть что-то близкое мне. А этот акцент? Он до ужаса мне знаком!
– В чем я должен поклясться?
– В том, что не позволишь своим солдатам приставать ко мне.
Не колеблясь ни секунды, он решительно произнес:
– Клянусь землей, на которой я родился, клянусь могилой моей матери, клянусь честью моих предков, я сделаю так, как обещал.
Что он сказал? Мне показалось, что я слышу что-то знакомое-знакомое, но полузабытое, стершееся за много лет… Он поклялся землей, могилой матери и честью предков. Да это же самая обычная тосканская клятва! Так клялись там, в моей деревне на берегу Лигурийского моря! Недаром мне и акцент этого сержанта показался знакомым. Неужели он мой земляк?
Его рука коснулась моих плеч.
– Надеюсь, это все?
Я открыла рот, чтобы ответить, но со двора донесся шум, и кто-то громко крикнул:
– Эй, Риджи! Привезли мятежников, где разместить?
Сержант недовольно поднялся, распахнул дверь и грубо крикнул в ответ:
– Обратитесь к Жосслену, он все устроит. Не приставайте ко мне больше, черт побери!
Я почувствовала, что глупею. Уж не послышалось ли мне? Какую фамилию я слышала, – Риджи? Именно Риджи? Он вернулся, снова оказался рядом.
– Это тебя называли Риджи? – спросила я почти тупо.
– Меня, – недовольно и поспешно подтвердил он, явно раздраженный. – Уж не поторопиться ли нам? Хватит пустой болтовни, я хочу поскорее получить свое. Ну, давай! Надеюсь, нам больше никто не помешает.
Прикусив губу, я молча смотрела на него. Конечно, это Розарио. Сомнений быть не может. От Джакомо я знала, что он служил в республиканской армии, был ранен, лежал в госпитале, получил чин сержанта. Розарио Риджи, мой старший брат, негодяй и подонок, готовый изнасиловать собственную сестру.
– Что ты сидишь, словно мертвая?
Неудержимая волна возмущения поднялась в груди. Как же так могло случиться? Мне всю жизнь будет стыдно за его поведение, за то, что мой брат – такой гнусный тип.
– Ты Розарио Риджи? – еще раз спросила я.
– Я! Я! Черт возьми! Мы можем продолжить?
Я отшатнулась от него, лицо у меня было искажено гневом. Не в силах сдержать себя, я подняла руку и ударила его по лицу. Это была увесистая оплеуха – все, на что я была способна.
– Мы продолжим! – задыхаясь, злобно пообещала я. – Мы непременно продолжим, да только ты забыл поздороваться, любезный братец!
Щеки у меня пылали от стыда. В кого он превратился? В обыкновенного преступника, для которого война – промысел, грабеж и насилие. Целые орды таких негодяев бродят нынче по Франции. И мой брат – один из них! Он даже командует ими!
– Мерзавец, подлец, ублюдок! – твердила я, сжимая кулаки. – Развратная рожа! Тебя бы следовало повесить за то, что ты стал таким дерьмом! Я в жизни не встречала никого гнуснее тебя!
Во мне бушевал гнев. Сержант смотрел на меня, и ярость, вызванная моей пощечиной, постепенно сменялась на его лице недоумением.
– Какой я тебе братец?
– Черт побери, это верно. Какой ты мне брат? Ты сам Сатана!
Словно не слыша моих слов, он тихо и неуверенно произнес:
– Ритта?
Тяжело дыша от злости, я молчала. Теперь я знала, что не ошиблась. Этому субъекту на вид двадцать пять или двадцать шесть лет – как раз столько, сколько должно быть Розарио. Он мой брат. И именно он заставил меня испытать такое сильное унижение. Пользуясь моим безвыходным положением и своей властью, он вынудил меня так унизиться. Конечно, он не знал, что он мой брат. Но это ничего не меняло, это лишь доказывало, что он чудовище по натуре, что он с любой женщиной готов поступить таким образом.
– Ритта? Правда?
– Не произноси моего имени, мне это противно! – вскричала я, дрожа от гнева.
– Так ты моя сестра?! – пораженно произнес он.
У нас обоих не было слов. Каждый невольно вспомнил, когда мы расстались. Это было тринадцать лет назад, в Сент-Элуа. Отец не пожелал содержать моих братьев – он назвал их тогда «племенем Риджи». Наверное, Розарио уехал с Джакомо в Париж. Кто его сделал таким негодяем? Я вспомнила все, что случилось накануне, и возмутилась снова.
Он попытался взять меня за руку, но я поспешно вырвалась.
– Нет-нет… Не прикасайся ко мне.
– Это верно. Мы стали чужими.
«Он мой брат». Я знала, что это правда, и не верила. Этот могучий молодой парень, сидевший рядом, казался мне совсем чужим мужчиной. Я помнила Розарио ленивым толстым мальчишкой. Теперь он не был толстым, но прежнюю медлительность в движениях можно было заметить. И ходит он все так же, вразвалку…
– Нет, это надо же! – повторила я. – Что ты мне предлагал! На твоем месте я бы умерла со стыда.
– Не болтай чепухи. С какой стати мне умирать? Между нами ничего не было. Да я и не знал, что ты моя сестра.
– А крест, крест на шее у тебя есть, мерзавец? Внутри у меня все переворачивалось.
Я уже видела, что все слова тут напрасны. Он не понимал, так сказать, глубины своего падения.
– Послушай! Ты же совсем не знаешь меня. Я пять недель ни к одной женщине даже близко не подходил. Может, кто-то и может так, а я не могу. Для меня это много значит. Таким уж я уродился. Здесь – армия, тут женщин негусто. И разве я один такой? Так все поступают. Здесь действуют законы войны. Я даже лучше, чем другие. Я не позволяю, чтобы все на одну набрасывались. Но совсем без женщин я не могу.
– Ты… ты даже не понимаешь, что ты говоришь. Ты чудовище! Тебе бы следовало ходить к шлюхам, а вместо этого ты шантажируешь арестованных, которым и без того не сладко! Только последний подонок может так поступать…
Я уткнулась лицом в колени, уговаривая себя успокоиться. Как-никак, а он мой брат. Мы одной крови. Это обязывает меня относиться к нему помягче… но, черт побери, как?
– У меня есть крест на шее, дорогая сестренка! И не делай из меня преступника. Я не убийца. Не я развязал эту войну. Я нормальный парень. В Париже у меня есть невеста, Лаура, и уж она-то никак не может пожаловаться, что я ее обидел!
– Боже мой! – произнесла я, не слушая его. – Это просто кошмар… У меня такие милые братья – Антонио, Джакомо. Они поддерживали меня, защищали… А для тебя нет ничего выше твоих удовольствий, ты живешь, как животное, и мне стыдно за тебя!
– Черт побери, хватит!
Разъяренный, он схватил меня за плечи.
– Хватит. Ей Богу, меня еще никто с грязью не смешивал, и тебе я тоже этого не позволю. Давай не будем говорить о моих удовольствиях. Я ведь тоже многое знаю. Мы много лет были бедны, Стефания выбивалась из сил, чтобы вырастить меня и обучить ремеслу. Разве ты понимаешь что-нибудь в жизни? Я читал в газетах о твоих успехах. «Принц де Тальмон представил свою дочь их величествам»! «Мадемуазель де Тальмон стала украшением бала в „Опера!"»! «Статс-дама королевы приобрела ожерелье стоимостью в восемьсот тысяч ливров»! – с горечью повторил он фразы из газет. – А мы даже не знали, какие они, эти тысячи.
– Я понятия не имела, где вы. Десятки возможностей сообщить мне о себе, но вы не делали этого. И теперь я же виновата!
– Я не виню тебя. У каждого своя жизнь. Я просто хочу, чтобы ты почувствовала, что не за одним Розарио числятся грешки.
Я замолчала. Он поставил меня в тупик.
– Ритта, – вдруг сказал он. – Не слушай меня. Я знаю, что виноват.
У меня отлегло от сердца. Я взглянула на брата повнимательнее, и что-то шевельнулось у меня в груди. Какое-то теплое чувство, правда, пока еще слабое… Мы сидели вместе на соломе, как раньше, в детстве. У меня перед глазами снова возник тихий старый домик в тени цветущих кизиловых деревьев, в обрамлении пышных лоз винограда и рдеющих ягод белладонны. Какое аквамариново-синее небо было над ним… Сердце у меня защемило. Я тяжело вздохнула. И внезапно все произошедшее представилось мне иначе, повернулось своей привлекательной стороной. В последнее время я только теряла близких мне людей: сначала отец, потом Лескюр. Эта встреча – подарок судьбы… Я нашла Розарио, когда больше всего нуждаюсь в поддержке. Ради этого стоит забыть все остальные обстоятельства встречи…
– Как ты оказался здесь? – спросила я вдруг.
– После ранения меня отправили на Восточный фронт, – неторопливо, словно нехотя произнес Розарио. – Когда австрийцы Кобурга осадили и взяли Майнц, попал вместе с гарнизоном в плен. С нас взяли слово не воевать против коалиции и отпустили. А уж Конвент перебросил нас в Вандею.
– Ты не очень удивился, увидев меня здесь.
– Я знал от Джакомо, что ты объявилась. Стефания расписала мне все в лучшем виде – и твое нахальство, и какого-то усатого мужика, который тебя содержит…
Я невольно фыркнула. Надо же, Стефания поверила всему, что я ей наговорила.
– Я был недавно в Париже, в отпуске. У меня там живет невеста…
Упоминание о ней почти полностью разрядило напряженность. Я попыталась улыбнуться.
– У тебя невеста, Розарио?
Брата забавляло мое удивление.
– А что здесь странного? Она из наших, итальянка. Правда, не тосканка, а из Венеции. Лаура Антонелли… Красивая девчонка, прямо как Луиза Конта.
Я нечаянно прикоснулась к его руке. Он осторожно сжал мои пальцы.
– Ты простишь меня, правда? Война любого сделает негодяем.
– Давай забудем об этом.
Розарио смотрел на меня внимательно и слегка обеспокоенно. О, теперь я узнавала его глаза – черные, с чуть синеватыми белками, и его лицо – выразительное, смуглое, с высокими скулами – непременным признаком всякого из семейства Риджи…
– Я буду Каином, если не спасу тебя Ритта.
– Разве меня не должны отпустить? Я; ни в чем не замешана.
– Это не имеет значения. Ты попалась и все этим объясняется, С тобой даже никто не станет разбираться. Через два дня сюда прибудет гильотина. Она решит все затруднения.
Расширенными от ужаса глазами я смотрела на него.
– Меня хотят гильотинировать?
– Тут с сотню таких, как ты, наберется.
Он продолжал говорить тихо и внятно:
– Я выведу тебя. Ты не останешься здесь. Я найду способ.
– А ты? Ты сам?
– Я стану дезертиром. Это давно совпадает с моими планами. Войне не видно конца, а я не намерен всю жизнь быть солдатом.
Со двора доносились какие-то крики, команды, суета. Я думала о том, что ради меня Розарио пойдет на большую жертву. Из сержанта он превратится в изгоя, разыскиваемого полицейскими агентами Республики. Но разве я могла отказаться от этой жертвы? Меня должны были гильотинировать.
– Когда? – тихо спросила я.
– Завтра ночью.
– Почему? – волнуясь, сказала я. – Почему завтра?
Он словно колебался: говорить мне или нет?
– Ну! – поторопила я.
– Видишь ли… это известие будет тяжелым для тебя.
– Что именно? О Боже, не тяни! Поскорее, пожалуйста!
– Твоего отца привезли в Лаваль. Завтра утром соберется военно-полевой суд.
Мурашки пробежали у меня по спине. Отец в Лавале! Он жив. И его должны судить… Мне стало больно, так невыносимо больно, что я прикусила губу, чтобы подавить возглас отчаяния.
– Твой отец – важная фигура, Ритта. Сюда нагнали для его охраны столько солдат, что нам лучше переждать и никуда не двигаться. Завтра к вечеру это столпотворение рассосется…
– Завтра? – снова спросила я. – Когда казнят отца?!
8
Едва забрезжил рассвет, солдаты стали подниматься. Обливали друг друга из ведер водой, гогоча во все горло и отпуская шуточки, раскуривали трубки и поглощали скудные солдатские пайки. Как я поняла, это был пехотный отряд. Синие непрерывно мурлыкали себе под нос какие-то песни – то «Марсельезу», то куплеты из «Карманьолы»:
Я санкюлот, и я люблю
Плясать на горе королю.
Привет марсельцам от меня —
Они моя родня.
Так спляшем карманьолу!
Слышишь гром? Слышишь гром?
Так спляшем карманьолу!
Пушки бьют за бугром.
За ночь я не сомкнула глаз, хотя иногда мне до ужаса хотелось забыться, потерять сознание или умереть, лишь бы отключиться от кошмара, увидеть который мне еще предстояло. Я все буду видеть… Они убьют отца у меня на глазах.
Странное дело: всю свою жизнь я нисколько не страдала от того, что отца нет рядом со мной. Когда я училась в монастыре, то за шесть лет видела его всего два раза. Потом, до моего первого замужества, мы хотя и жили в одном доме, встречались редко: всегда получалось так, что отец на службе, а я у королевы. Ну а после случая с Жанно я вообще не желала с ним видеться. И вот теперь, совершенно внезапно, в душе возникла жгучая боль от того, что я так плохо знала его, что мы так скверно использовали те годы, что были нам отпущены.
Надо сказать, что отец мне попался необычный. Я могла точно посчитать, сколько раз за всю жизнь он меня поцеловал. Он распоряжался мною, делал все что хотел: он причинил мне так много горя, как никто другой.
Но… было что-то такое, что заставляло меня сейчас глубоко страдать. Я смутно понимала, что это. Узы крови? Зов родства?
Привычка? Возможно, все это вместе. Отец все-таки любил меня. Может быть, его любовь выражалась странно и не в открытую. И теперь катастрофа разъединила нас, обрекла на разлуку. Обрекла отца на смерть, а меня на то, что я все это увижу.
Он был настоящим аристократом, подлинным принцем, и этого у него не отнимешь. В Версале его называли Баярдом, рыцарем без страха и упрека. Свою честь он нес высоко, как священную орифламму,[6]6
Орифламма – старинное знамя французских королей, полотнище из алого шелка с вышитыми золотом языками пламени.
[Закрыть] и он ни в чем не нарушил своего долга, подавал пример другим… Жанно явно будет гордиться дедом. Но мне-то, мне нисколько не было легче от этого.
Мы были такие разные, между нами все время возникали размолвки. Оба были упрямы и не понимали друг друга. И все-таки за это лето мы сблизились. Отец стал мне дорог. И сегодня я могла сказать… что люблю его.
Да, я люблю его. Впервые осознав это, я почувствовала горечь. Почему я поняла это так поздно? Почему он не позволял мне этого понять?
– Взвод, строй-ся!
Эта громкая команда ошеломила меня. Как, уже? Уже начинается? Вцепившись руками в холодные перекладины двери, я замерла у широкой щели. Губы у меня дрожали, руки стали совершенно ледяными. Великий. Боже, неужели это все-таки произойдет?
Мимо сарая бежали солдаты, выстраиваясь в два ряда. Во двор вынесли стол, накрытый алым сукном, и пять стульев. Разумеется, это для членов военной комиссии, для этих мерзавцев!
Вышли офицеры и медленно зашагали к столу под громкий бой барабанов. Один из них был тот самый капитан, приказавший посадить меня в сарай. Остальных я никогда не видела. Хотя, впрочем… Гневная мысль пронзила меня: в одном из судей я узнала Альбера, нашего бывшего лакея, служившего в отеле де ла Тремуйль. Теперь он был в форме лейтенанта. Надо думать, лакей не упустит случая отомстить своему хозяину… От отвращения хотелось плюнуть. Я плюнула, и мне стало как будто немного легче.
Капитан вскинул голову и, глядя прямо перед собой, крикнул:
– Введите арестованного.
Дверь кордегардии распахнулась. Задыхаясь от боли, я почти прикипела к двери. Сердце у меня отчаянно колотилось. Я увидела отца и была вынуждена зажать себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть.
Его окружили жандармы, но шел он сам, без чьей-либо помощи. Руки у него были связаны за спиной, но осанка оставалась поистине по-королевски величественной, и голову он держал высоко, как и подобает аристократу. Целый месяц его возили по Бретани, но, видно, ни одна рука не посмела прикоснуться к нему. Одним взглядом он был способен пригвоздить противника к месту.
Принц шел через двор, не глядя ни на кого из присутствующих. Он сильно хромал – дважды раненное колено так и не зажило, – но держался прямо. Совершенно серебряные волосы были так же связаны сзади лентой, как и тогда, когда я видела его в последний раз. Его лицо… о Боже, я больше не увижу его лица, этого безукоризненного аристократического профиля, имеющего несомненное сходство с профилями римских цезарей… Я заметила морщины на его высоком лбу, пронзительный властный взгляд по-прежнему зорких глаз… Ведь я люблю его! Господи ты, Боже мой, почему именно сейчас, когда я поняла это, ты отнимаешь его у меня?!
Я на мгновение закрыла глаза, чтобы запомнить его таким: гордым, сильным, в белой рубашке, кюлотах и высоких армейских сапогах, в портупее, с которой эти мерзавцы сорвали шпагу…
Голос капитана нарушил мои мысли.
– Сабли наголо! – скомандовал он.
Жандармы обнажили сабли. Так делалось всегда, когда подсудимому угрожала смертная казнь.
Принц стоял перед своими судьями – бывшими конюхами, лакеями, мясниками, – и взгляд его был предельно холоден.
– Ваше имя? – спросил капитан, гнусавя так, как это умеют только простолюдины.
Принц ответил:
– Филипп Антуан де ла Тремуйль, принц де Тальмон, герцог де Тарент, сеньор Шато-Гонтье и пэр Франции.
Это прозвучало очень спокойно, с хорошо ощутимым холодом в голосе. Невозможно было не почувствовать расстояния, отделявшего такого вельможу от его судей.
– Кто вы такой?
– Генерал королевской армии.
– Человека, который называл себя королем, больше не существует.
– Короли существуют всегда, пока есть люди, которые в это верят.
Наступило молчание. Писец быстро записывал все эти слова в протокол.
– Сколько вам лет? – осведомился капитан.
– Пятьдесят пять.
– Вам известен декрет Конвента, по которому вас будут судить?
– Я не признаю за учреждением, которое вы именуете Конвентом, права издавать какие-либо декреты.
Капитан откашлялся. Ему было словно не по себе. Отвечая, подсудимый смотрел как бы мимо него, ни разу не взглянув на главу военно-полевого суда.
– Вы сознаете, что безжалостно убивали честных патриотов и подняли кровавый мятеж против Республики?
– Я убивал злодеев, поднявших руку на короля, а что касается Республики, то именно ее провозглашение было преступным и мятежным.
– Вы жестоко расправлялись с доблестными солдатами Республики. Вы расстреливали даже женщин! Вы превратили Ман в сплошное кровавое побоище. Наконец, доказано, что вы замышляли покушения на лучших революционных военачальников и подсылали к ним убийц. Вы признаете это?
– Сударь, – насмешливо сказал отец, – у нас с вами война. Воображать, что на войне врат старается доставить вам удовольствие, – значит исходить из ложных соображений.
– Мушбеф, – обратился капитан к писцу, – запиши: подсудимый сознается в своей измене.
– Измене? – надменно переспросил принц. – Позвольте же узнать, господа граждане, кому это я изменил?
Это самое «господа граждане» прозвучало так колко, что судьи побагровели. Отцу, наверно, было все равно, что они думают. Он знал, что так или иначе его ждет смерть. Страшная уверенность!
– Вы изменили Республике и предали нацию.
– Разумеется, – холодно ответил принц. – Я не желал жить в грязи, подобно вам.
– Что вы имеете в виду?
– Я отнюдь не желаю обидеть вас словами, сударь, но то, что мы зовем грязью, вы называете нацией.
– Мушбеф, – снова сказал капитан, – запиши: подсудимый оскорбляет суд, нацию и Республику.
Обращаясь к принцу, он продолжил:
– Вы творили преступления, равных которым нет в летописях народов. Вы желали вновь вернуть Францию в рабство, восстановить власть тирана, а себе ценой трупов патриотов вернуть звание принца.
Я презрительно усмехнулась: он даже не знал, что принц – это не звание, а титул.
– У меня не было необходимости возвращать себе титул принца, ибо я им всегда оставался.
Сердце у меня в груди стучало оглушительно гулко. Я задыхалась от невыносимой боли предстоящей утраты и в то же время… и в то же время ощущала страстную горячую гордость. Как он держится! Наверняка у всех этих мерзавцев внутри все переворачивается. Ведь внутри они – рабы, а отец сеньор. Они это прекрасно чувствуют, хотя не подают вида.
– Вы подаете нам пример фанатичного, чудовищного роялизма. Вы хотели залить кровью Республику.
– Именно так. Я хотел уничтожить революционеров и восстановить короля на законном престоле. Что ж, мне это не удалось. Вы сможете продолжать растить этого гомункулуса – Республику, отплясывать на развалинах и уничтожать церкви. Но как бы вы ни изощрялись, религия всегда останется религией, и того обстоятельства, что монархия пятнадцать веков освящала нашу историю, вам не зачеркнуть, как не зачеркнуть и того, что старое дворянство, даже обезглавленное, все равно выше вас. Но вы этого уже не поймете.
– Да прикажите же ему замолчать! – не выдержав, крикнул один из офицеров. – Гражданин капитан! Запретите злодею злоумышлять против Республики прямо в революционном суде!
Отец взглянул на него и сразу же узнал Альбера, нашего бывшего привратника.
– А, господин лакей! – насмешливо приветствовал он его. – Вас, возможно, повысили в чине, назначили палачом? Примите мое искреннее восхищение.
Капитан сделал знак рукой, показывая, что сейчас зачитает приговор. Бумага была составлена явно заранее, весь этот суд был неизвестно для чего устроен.
– Обвиняемый Тремуйль, дело слушанием закончено. Именем Республики военно-полевой суд приговаривает вас к смертной казни.
Капитан взглянул на принца и добавил:
– Вы будете расстреляны сейчас же, без всяких отсрочек. Вам предоставляется последнее слово. Что вы имеете нам сказать?
– Вам? – высокомерно переспросил отец. – Вы слишком мелки, сударь, чтобы принц обращался лично к вам.
– В таком случае, – вскипев, крикнул капитан, – вы будете расстреляны немедленно!
– Прекрасно! – насмешливо сказал отец. – Проволочек и так было слишком много. Я бы действовал намного быстрее.
Решительно, ему все было нипочем. По крайней мере, он не выказывал никаких внешних признаков растерянности или печали. Я увидела, как выстраиваются солдаты для расстрела, и глаза мне заволокло красным туманом, а горло сжали спазмы. У меня не было больше сил созерцать все это. В отчаянии я упала на землю и яростно кусала пальцы, чтобы не закричать.
О, как мне сейчас хотелось именно этого – крика, хотя бы вопля, лишь бы наступило облегчение. Когда боль и горе переполняют душу, буквально душат человека, ему необходимо хоть в чем-то излить их – излить физически, чтобы от этого полегчало; а если такой возможности нет, ты находишься просто на грани помешательства.
Этот человек, такой мужественный и смелый, суровый и непреклонный, он был еще полон сил и отваги, он мог бы еще многие годы быть рядом со мной, а события повернулись так, что я больше никогда его не увижу! Эти подонки, революционеры, лишившие меня всего, заставившие перенести такое, что и во сне не приснится, – они теперь расстреливают моего отца. Боль утраты была так невыносима, что я не могла не стонать, словно пребывала в беспамятстве. Проклятия срывались с моих губ. Я то вспоминала, что было раньше, и плакала над этим, то чувствовала безграничную ярость, готовую, казалось, испепелить палачей.
И тогда со двора в последний раз донесся этот звучный, холодный, высокомерный голос:
– Я умираю за Бога, короля и своего внука. Да здравствует Людовик XVI!
Эти слова словно обожгли мое воспаленное сознание. Он вспомнил о Жанно – ребенке, который, в сущности, объединил нас обоих. Я лихорадочно ломала пальцы, пытаясь понять, что он имел в виду, говоря, что умирает «за своего внука». Была ли это просто громкая фраза или отец действительно любил моего сына и на него возлагал все свои надежды?
Эти мысли не позволили мне вовремя зажать уши. Я услышала залп, такой оглушительный, словно разом грянули сто ружей. У меня в голове будто вспыхнула молния. Прижавшись щекой к земле, я испытывала невыносимое желание умереть или исчезнуть. Если бы эта самая земля взяла меня к себе… Я ничего уже не могла чувствовать и понимать. Рыдания, сжимавшие мне горло, были такими бурными, что я едва могла дышать. Слезы сплошной пеленой застилали мне глаза. И когда через секунду это состояние стало совсем жгучим и болезненным, а тело вздрагивало от лихорадочной дрожи, у меня мелькнула мысль, что я, наверное, все-таки умираю.
В ту же секунду спасительное беспамятство пришло мне на помощь. Я потеряла сознание, на удивление легко преодолев грань между ясностью памяти и черной зияющей пропастью забытья.
9
Розарио осторожно приподнял меня с земли, легко ударил ладонью по щекам. Очнулась я уже давно, но только это прикосновение возвратило меня к жизни и сознанию полностью.
– Эй, малышка, что это с тобой? Ты меня испугала.
Он помог мне сесть поудобнее, подложив под спину связку соломы. Безо всякого выражения я обвела глазами сарай. Сквозь щели дневной свет уже не пробивался.
– Уже вечер?
– Да. Ты, кажется, часов десять была словно мертвая. Я несколько раз заходил, да только раньше не мог остаться здесь надолго. А теперь часовые расставлены, солдаты спать ушли.
Я вспомнила все, что было, и тихое отчаяние снова охватило меня. Слезы задрожали на ресницах, потом заструились по щекам, и я не могла сдержать рыданий.
– Слушай, хватит убиваться. Разве тебе самой захотелось сойти в могилу? Я принес тебе поесть.
Я отрицательно покачала головой, упрямо отказываясь от еды, но Розарио был еще упрямее меня. Не обращая внимания на мои слезы, он поднес к моим губам жестяной стакан. Я сделала несколько глотков и сплюнула.
