Текст книги "Симпатия"

Автор книги: Родриго Кальдерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Я хотел быть как Милош Форман. Снимать шедевры. Вот такая мечта. Но на самом деле нет ничего лучше итальянского неореализма. Сухих, мучительных, жестких фильмов.

В конце концов он переехал в Амстердам и пошел учиться на курсы писательского мастерства.

– Там и живу, уже много лет.

– Ты писатель?

– Нет. Меня прибило к велосипедному бизнесу.

В Голландии велосипеды практически заменили автотранспорт. На каждого жителя страны приходится минимум по одному. Я много чем занимался, но пару лет назад открыл свою фирму. Совершил, так сказать, революцию в этой сфере и снискал успех. Жаловаться не на что.

Однажды к нему приехали друзья, и они вместе катались на катере по каналам. Он наизусть знал маршрут, но тут вдруг обратил внимание на то, что бубнил аудиогид. Внимание Пауля привлекли два факта. Первый: в Амстердаме крадут от шестидесяти до восьмидесяти тысяч велосипедов в год. Второй: служба охраны каналов за такой же период выуживает из воды пятнадцать тысяч велосипедов. И он тут же понял, что первая статистика ошибочна. Многие велосипеды, о краже которых заявляли владельцы, просто падали в каналы.

«Интересно, а муниципалы об этом знают?» – подумал он первым делом. На следующее утро за завтраком поискал в интернете и довольно быстро нашел несколько статей на нужную тему. Проблема оказалась гораздо сложнее: некоторые воришки просто доезжали на краденом велосипеде куда надо и сбрасывали его в канал. Пауль подсчитал, что количество краденых велосипедов – учитывая краденые и впоследствии сброшенные – колеблется между шестьюдесятью пятью и семьюдесятью семью с половиной тысячами в год.

Все репортажи, в общем, задавались одним вопросом: как получается, что в каналах оказывается целых пятнадцать тысяч? Некоторые объясняли этот факт знаменитой любовью амстердамцев, да и всех нидерландцев, к пиву. Многие велосипедисты валились в каналы с пьяных глаз. С другой стороны, влияла экономика. Велосипедов в Голландии столько, что они там куда дешевле, чем в любой другой стране, где люди больше ездят на машинах, поэтому человеку обычно нет разницы – отремонтировать велосипед или купить новый.

Голландия невероятно продвинулась вперед не только в области экологического законодательства, потребления марихуаны и регламентации зон терпимости, но и добилась чуда более удивительного, чем замена автотранспорта великами: на голландских улицах не было бездомных собак и бездомных людей.

– По крайней мере, в Амстердаме их почти не увидишь.

Пауль предположил, что между обилием велосипедов и отсутствием бездомных людей и животных существует связь. Собаки находятся под защитой суровых законов, запрещающих жестокое обращение. А бездомные могут рассчитывать на гостеприимные приюты, где их ждет постель и стол.

– Амстердамцы позволяют себе бросать велосипеды где попало, красть их или швырять в каналы не из-за дешевизны, не по пьяни и не потому, что им нужно куда-то срочно добраться темной ночью. А потому, что велосипеды в Амстердаме являют собой то же, во что в Каракасе превратились собаки: объект немилосердия.

Пауль стал чаще гулять по каналам и во время прогулок оттачивал свой план по решению велосипедной проблемы.

С учетом открытой им обратной пропорциональной зависимости между малым количеством бездомных и большим количеством велосипедов требовалось привлечь внимание амстердамской общественности к преступному обращению с последними. В интернете он как-то раз нашел статью про киборгэтику. Это была перспективная ветвь философии, занимавшаяся, ввиду наступления неминуемого технологического прогресса, при котором все больше места на рынке труда будет принадлежать роботам, условиями их труда и предполагаемыми правами. Не побудить ли сограждан к размышлению на похожую тему: экстраполяция прав животных на изобретения, которые так или иначе связывают нас с далеким прошлым? Разве колесо или огонь не живут подле нас так долго, что перешли из практико-предметной категории в категорию духов – в первоначальном смысле этого слова? Разве велосипед или кофейник не являются истинными домашними духами?

Велоэтика, новая этика велосипедов, могла привести к масштабным последствиям. Если удастся значительно снизить количество выбрасываемых в каналы велосипедов, а Пауль на это рассчитывал, продажи упадут. Это падение, которое сначала негативно скажется на секторе, можно будет нейтрализовать за счет дарения излишков производства тем, кто не может себе позволить покупку железного друга. Объект дарения не облагается налогами. А это, в свою очередь, снизит статистику краж. И увеличит экспорт голландских велосипедов за границу.

– Вот оно, мое изобретение: велоэтика. У меня консалтинговая фирма, называется Bicyclethics. Шедевр я так и не снял, но всего этого не было бы без кино. Знаешь, чем я вдохновлялся?

Улисес покачал головой.

– «Похитителями велосипедов» Витторио де Сики. Этот фильм изменил мою жизнь. Абсолютно гениальный. Ты видел?

– Конечно. У меня диск есть. Хочешь, посмотрим?

– Серьезно?

В эту минуту Ирос встал и, отфыркиваясь, ушел спать.

Улисес нашел картину в итальянском разделе своей фильмотеки. Они сели на диван перед телевизором и дружно, как братья, уставились в экран.

42

– Интересно, как сложилась жизнь этого мальчи ка, – сказал Улисес, когда они досмотрели.

– Мальчика? Его зовут Энцо Стайола. Он снял ся еще в паре фильмов, а потом стал простым учителем математики.

– Откуда ты знаешь?

– Я все про итальянский неореализм знаю.

– Но я говорил не про актера, а про персонаж. Он же свидетель ужасного унижения отца. Как такое можно пережить? Как восстановиться?

– Через любовь, полагаю, – произнес Пауль не очень уверенно.

– С Вито Корлеоне такого бы не случилось. Тот, кто осмелился бы спереть велосипед у него, мог сразу считаться покойником.

– Возможно. Но у большинства из нас крадут велосипеды, а мы ничего не можем с этим поделать.

Фильм перекликался с одной из самых тяжелых психологических травм Пауля.

– Необъяснимое ощущение, как будто у тебя что-то отняли. Что-то очень важное. Может, самое важное в твоей жизни, хоть ты и не знаешь, что именно. Я только недавно стал привыкать к этому чувству. Моя психолог говорит, оно часто встречается. Но в молодости, в подростковом возрасте, я думал, что один несу такой крест. И поэтому всю свою ярость направил на родителей. Винил только их.

Учеба в Праге обернулась провалом. В Нью-Йоркскую киношколу его даже не приняли. Тогда-то, летом, Пауль вернулся в Каракас, чтобы решить, что делать дальше.

– Я был в очень плохом состоянии. А дома застал полный кошмар.

Паулина тоже переехала к родителям на время ремонта квартиры. Мать завела огромную собаку, которая переворачивала все вокруг вверх дном. Дрессировал ее тип, ничегошеньки не знавший о собаках.

– Он был влюблен в маму. По крайней мере, он так говорил. Мошенник, в общем. Но хуже всех вел себя отец. Он ничего не хотел знать. Совсем отстранился и только орал на нас, а мы орали в ответ еще громче, и вся эта семейная злоба подпитывалась, пока не разразился пожар.

Однажды Пауль лежал в своей новой комнате – старую отвели под мастерскую матери – и листал брошюру писательских курсов в Амстердаме. Он вышел в туалет, а когда вернулся, на его кровати уже восседал пес – изгваздав покрывало грязными лапами, в пасти он держал брошюру.

– Я просто взбесился. Схватил ремень и стал его хлестать, пока он с визгом не бросился вниз по лестнице. Разразился страшный скандал. Мама сказала, если я еще раз хоть пальцем дотронусь до собаки, она меня из дома выгонит. Я взял машину, уехал и вернулся только на следующий день. Когда я подходил к крыльцу, меня встретил Невадито. Подошел, виляя хвостом, и облизал мне руку. Я не мог поверить. Мне стало стыдно. Он как Христос, подумал я. Подставляет другую щеку. Всё прощает. Бесконечно любит. Я не могу этого вытерпеть. И тогда я решил его убить.

Улисес с трудом осознал последние слова. За окном совсем стемнело. Он посмотрел на браслет Пауля, походивший на четки, и вспомнил про дона Пако. Сколько тот еще проживет на своем каменном корабле? Кто придет на его похороны?

– Не то чтобы прямо решил, как я тебе сейчас рассказываю. Это мне стало понятно только после нескольких лет терапии. А тогда намерение было бессознательным. Как будто я хотел дать Богу возможность доказать, что Он существует. Ослепить меня, как Павла на пути в Дамаск, потому что я не мог представить, как это ко мне проявляют такую чистую любовь, а я никак не поплатился за свою вину, меня никак не наказали. Эта бессознательная сила и заставила меня вечером, когда все уже спали, подбросить огромную кость от свиной отбивной в миску с кормом. Я знал, что мама очень следит, чтобы там не оказывалось ничего лишнего. Потому и поступил так – знал, что мама обожает Невадито. Утром я встал пораньше, вышел в сад и убедился, что пес мертв. Взвалил его на тележку и отвез в грот, который обнаружил несколько лет назад на склоне в парке Лос-Чоррос. Этот склон видно из сада. Через два дня я уехал из дома. Не мог видеть маму в таком горе. Поселился в Амстердаме и до сегодняшнего дня не возвращался.

– И зачем ты мне все это рассказываешь? Чтобы я тебя убил? – спросил Улисес.

– Не самая плохая мысль.

– Лучше еще посмотрим кино.

– Какое?

– «Крестный отец»?

Пауль взглянул на часы:

– Почти одиннадцать. А я никогда не ограничиваюсь одной частью.

– Значит, просидим всю ночь. Я тебя отвезу в аэропорт. Во сколько у тебя рейс?

– В семь. Только надо будет еще заехать в отель за чемоданом.

– Никаких проблем.

Они посмотрели все три фильма. В перерывах делали бутерброды и разговаривали. Примерно в девять утра они уснули на диване в гостиной. Улисес потом вспоминал, как несколькими часами ранее в окнах начал пробиваться рассвет, и тогда он вдруг подумал, что Пауль самый странный, умный и искренний человек из всех, с кем он был знаком.

Проснулись незадолго до полудня. Улисес пошел к себе в комнату быстренько принять душ и переодеться. Ирос спал у него на кровати. Улисес прилег рядом. Пес открыл глаза и повернулся к нему. Улисес почесал его под шеей, и пес вытянул все четыре лапы.

– Ах ты жулик, – сказал Улисес и поцеловал его в уши. – Скоро вернусь.

Пауль остановился в роскошном отеле у площади Ла-Кастельяна. Улисес подождал в машине, пока он забирал чемодан. Потом они заправились на колонке на углу проспекта Франсиско де Миранды и поехали дальше.

– Хочешь, остановимся, арепами перекусим? Мы же не завтракали.

– Слушай, а «Король жареной рыбы» еще существует? Здорово было бы там пообедать до отъезда. Время у нас есть.

– Понятия не имею, но можем попытать счастья.

В час дня они уже въезжали в Ла-Гуайру. Народу на дороге в субботу было много, поэтому к шоссе на побережье вывернули не сразу. Знаменитый приморский ресторан оказался открыт. Они припарковались под пальмой. Заказали дораду на гриле с жареным плантаном и ледяное пиво. Говорили мало, в основном молча смаковали еду и смотрели на море.

Упиваясь солнцем и соленым ветром, Улисес подумал, что их страна заслуживает второго шанса. Представил, что однажды диктатура падет и следующее правительство объявит о восстановлении канатной дороги на участке Авила – Макуто. Со стороны увидел, как он сам перемахивает гору на канатке, а тем временем подводная лодка «Гнаде» через тайную пещеру уплывает из реки Гуайре, поднимается на поверхность в Карибском море, ныряет в Атлантику и навсегда удаляется в сторону Германии.

Он высадил Пауля у ближайшего к стойкам Air France входа. Летел Пауль до Парижа, а оттуда добирался до Амстердама на поезде. На прощание они пожали друг другу руки.

– Спасибо за все, Улисес. Вот моя визитка, будешь в Амстердаме – звони.

– Тебе спасибо, Пауль. Хорошего полета!

На пути домой Улисеса охватило странное умиротворение. У въезда в туннель Бокерон-Н случилось ДТП, так что дорога вышла долгой. Он не мог дождаться, когда уже доберется до квартиры и уляжется спать в обнимку со своим псом.

В просторной гостиной не осталось и эха слов, которыми они с Паулем обменивались больше двенадцати часов подряд. Ирос не вышел встретить его.

«Окопался в спальне», – подумал Улисес.

Он прилег на диван. На стеклянном столе, между обложками от дисков и подставками под стаканы валялся браслет. Пауль положил его на конверт с письмом от Мартина.

Улисес взял браслет двумя пальцами, приподнял и рассмотрел, словно насекомое. Схватил конверт, перевернул и понял, что его открывали. Положил обратно.

«Он покончит жизнь самоубийством», – подумал он. И надел браслет.

На кровати в спальне Ироса не оказалось. Улисес сделал два шага и увидел его на полу в странной позе: спиной к двери, морда в узком пространстве между тумбочкой и стеной.

Падая, Ирос стащил за собой покрывало, испачканное рвотой и кровью.

43

– Доброе утро, сеньор Кан! Вас беспокоит секретарь доктора Ариэля Апонте.

Через несколько недель после смерти Ироса стало известно о самоубийстве Эдгардо Апонте в США. Его нашли в ванне собственной квартиры в Майами. Смерть наступила от потери крови. Улисес позвонил доктору Апонте и выразил соболезнования, хотя к тому моменту было уже ясно, что Ироса убил не кто иной, как Эдгардо. Охранник видел, как на парковку въезжает черная «Тойота-Королла», а на записях с камер в холле Эдгардо входил в лифт вместе с еще одним мужчиной.

Хесус и Мариела провели вскрытие, и оказалось, что Ирос умер не от заворота кишок, как они предполагали. Его отравили.

Доктор Апонте сомневался, что его сын совершил самоубийство.

– Я проведу собственное расследование. Как что-то узнаю – расскажу. Спасибо, что позвонил.

Я это очень ценю. Особенно после того, что мой сын тебе сделал.

Секретарь сообщила, что у доктора Апонте готово свидетельство о разводе Улисеса и сеньоры Паулины Айялы, которое он хочет вручить Улисесу лично.

Доктор Апонте встретил его объятием. Улисес узнал тот же одеколон, которым до последнего дня, даже на четвертой стадии эмфиземы легких, даже в халате и тапочках, пользовался Мартин.

– Я тут поднимал бумаги Эдгардо и нашел твое соглашение о раздельном проживании. Вижу: год-то еще не прошел. Я был вынужден кое-кого вызвонить и немножко похимичить с датами. Не знаю, как Паулина не сообразила, что вы все еще женаты. Мартин это не предусмотрел, да и я тоже.

– Что не предусмотрел?

– Поскольку развод не был завершен, Паулина могла бы потребовать себе часть квартиры. Завещание вполне однозначное, но прожженный адвокат вроде Эдгардо нашел бы лазейку. По меньшей мере, чтобы вынудить тебя к сделке.

– Вот оно что, – сказал Улисес. – В таком случае большое спасибо!

– Не за что. Так о чем бишь я? Мало-помалу я эту головоломку разгадал. Думаю, и ты тоже.

От Хесуса с Мариелой Улисес узнал, что за рулем черной «короллы» сидел Эдгардо Апонте. И ему стало ясно, что за первым звонком Надин, повлекшим их близость, стояла Паулина. Оспаривание завещания и психологическая аутопсия были частью того же фарса – собственно, психиатр Мигель Ардилес не стеснялся это признать.

Как Паулина вышла на Надин? Улисес предположил, что у Надин могли быть отношения с Эдгардо – в конце концов, она часто меняла мужчин, если верить сеньоре Кандо. Когда заработал план по возвращению Наулине дома и квартиры. Надин решили использовать.

– Вряд ли она им сильно помогла, – сказал Ули сес, – разве только передала какую то информацию. Помню, несколько раз она отговаривала меня ехать работать в «Аргонавты».

Доктор Апонте внимательно слушал.

– Но не исключено и другое: возможно, узнав о плане, Надин использовала Эдгардо, чтобы снежа встретиться со мной. Она чувствовала себя загнанной в угол, так сказать. Отсюда ее внезапные исчезновения, перепады настроения, слезы.

– А зачем она хотела снова с тобой встретиться?

– Не знаю. Чтобы предупредить. Или, может, любила меня.

Доктор Апонте улыбнулся.

– Отрицать этого нельзя, Улисес, но ты должен знать, что Надин, или Мария Элена – так ведь ее по-настоящему звали, – должна была Эдгардито десять тысяч долларов.

– Да, этого я не знал. Но в последний раз, когда мы разговаривали, она была сильно расстроена. И вроде бы не притворялась.

– Может, ее как раз и мучило чувство вины, если она тебя любила, но предала. По-видимому, в тот же вечер она в последний раз поехала к Эдгардо и заявила, что так продолжаться не может. Возможно, по глупости стала угрожать, что все тебе расскажет или уйдет из дома. Так или иначе, в тот же вечер зарегистрирован звонок с номера Паулины на номер мужа Марии Элены. Мне еще не удалось выяснить точно, но, скорее всего, она его науськала. Не исключено, что даже отправила ему компрометирующие фото и видео Марии Элены. Тут у нее все получилось: одним выстрелом убила двух зайцев.

– Трех зайцев, – сказал Улисес, вспомнив про дочку Надин. У него начинала болеть голова. – Паулина убила трех зайцев. Тремя выстрелами.

– Страшная трагедия. Ну, это моя версия событий. Здесь я мало что могу сделать. Но очень постараюсь, чтобы в Штатах ее прижучили.

Доктор Апонте пытался доказать связь Паулины с мутными фирмами Эдгардо. В Майами она оказалась как раз в качестве его подставного лица.

– Кажется, она сообразила, что Эдгардо потерял квартиру и дом, потому что у нее за спиной пытался подкупить тебя. Тогда она слила его прессе. Я сейчас занимаюсь одним партнером Эдгардо в Майами; тоже та еще сволочь и, само собой, трахает Паулину. Но я еще в процессе. Большего пока сказать не могу. Она с тобой связывалась?

– Паулина? Нет, давно уже. Думаете, свяжется?

– От Паулины можно чего угодно ожидать. Бдительности терять нельзя, хотя по самому больному месту тебя вроде бы уже ударили. Точно так же они поступили с родной матерью, бедняжкой Альтаграсией.

Улисес подумал об Иросе и почувствовал, что сейчас упадет в обморок.

Квартиру не взламывали. Кто-то открыл Апонте с подельником стоянку и квартиру. Скорее всего, они украли комплект ключей у Надин. Или она сама отдала их Эдгардо. Может, она поэтому плакала? Потому что безвозвратно предала его? Может, Эдгардо с Паулиной хотели убить их обоих? А муж Надин просто их опередил. Как теперь узнать?

Но больше всего Улисеса мучило подозрение, что в деле замешан Пауль. Он, казалось, совершенно искренне рассказывал о своей жизни – за исключением одной детали. В «Убийстве Разгневанного» Альтаграсии утверждала, что Невадито, как и Ироса, отравили. И винила не Пауля, а Мартина.

Мемуары Альтаграсии заполнили для Улисеса важные пустоты в картине жизни семейства Айяла. Рукопись навела его на некоторые следы и познакомила с рядом второстепенных персонажей. Он много говорил с сеньорой Кармен, а в одной папке из мастерской нашел визитную карточку дрессировщика. Дрессировщик переехал в Канаду, но электронная почта у него не изменилась. После долгих уговоров он согласился поговорить по «Скайпу». Улисес рассказал ему всю историю фонда «Симпатия к собакам» вплоть до смерти Ироса. Только тогда дрессировщик оттаял и сам разговорился. Он подтвердил версию, изложенную в «Убийстве Разгневанного». Сеньора Альтаграсия связывалась с ним и просила о последней услуге: проникнуть в грот в парке Лос-Чоррос, сфотографировать труп Невадито и схоронить.

– И вы согласились?

– Я для Альтаграсии что угодно бы сделал, – сказал дрессировщик, отказавшийся включать камеру на время разговора.

– А зачем ей нужны были фотографии?

– Она хотела знать, не отравили ли Невадито.

И так оно и было: ее дети его отравили.

– Как это можно понять по фотографиям?

– Точно не знаю, но вы даже не представляете, на что способны эти близнецы.

Эта беседа окончательно сбила Улисеса с толку, поскольку она совпадала с некоторыми свидетельствами сеньоры Кармен, но расходилась с версией Пауля относительно орудия убийства – свиной кости, а также с обвинениями в адрес Мартина в мемуарах Альтаграсии. С другой стороны, Кармен рассказывала, что пес спал в мастерской сеньоры Альтаграсии. Как тогда Пауль подсунул ему кость? Невадито, получается, даже рядом не было. И откуда Пауль знал, что кость окажется смертоносной?

– Я хочу уехать, – сказал Улисес доктору Апонте. – Продать квартиру и уехать. Не хотите ее купить?

Доктор Апонте нервно заморгал.

– Сейчас не лучший момент для продажи, сам знаешь.

– Ничего страшного. Предлагаю так: вы делаете оценку, говорите мне, сколько готовы предложить, а я соглашаюсь или не соглашаюсь. Как вам мысль?

Улисес и доктор Апонте заключили сделку по телефону неделю спустя. Квартиру оценили в двести пятьдесят тысяч долларов. Доктор Апонте предложил пятьдесят тысяч. Договорились, что десять тысяч Улисес получит наличными сразу же, а остаток будет переведен на счет, который он откроет в новой стране.

– Куда ты едешь, Улисито?

– В Амстердам.

– Понимаю. Подъезжай завтра в офис. Поговорим о твоих планах, может, я чем-то помогу.

44

В Амстердаме Улисес снял комнату в апарт-отеле у Центрального вокзала. Каждый день он уходил рано утром и возвращался под вечер, совершенно измотанный бюрократическими процедурами.

– Ты можешь попросить политического убежища в Амстердаме. Я тебе соберу кейс, – сказал доктор Апонте.

Они записали несколько интервью о фонде «Симпатия к собакам», в стиле «жизненные истории». Мариела и Хесус, например, рассказывали о преследованиях после убийства Тора, только на сей раз Улисес тоже выступал в качестве жертвы. Доктор Апонте собрал все сведения о Паулине как подставном лице Эдгардо в США и ее возможной связи с его «самоубийством». Также пришлось обнародовать убийство Ироса. Все досье строилось на связи убийства Тора, убийства Ироса и смерти Эдгардо.

На третий день в Амстердаме Улисес подал документы. Потом открыл банковский счет, и доктор Апонте перевел ему оставшиеся деньги от продажи квартиры.

Разобравшись со срочными делами, Улисес начал выходить на прогулки. И сразу же убедился, что Пауль не врал: в Амстердаме было полно велосипедов, тысячи и тысячи, зато почти не встречалось бездомных людей и бездомных собак. Ему понравилось бродить по чуть-чуть, едва заметно искривленным улицам, выводившим всякий раз к новому каналу. Эта география – как будто разлился и начал подсыхать стакан воды – напоминала ему архитектуру «Аргонавтов», только под открытым небом и без потрясений.

Он записался на бесплатные курсы голландского от муниципалитета. Начинающий с нуля мог выучить язык на приличном уровне за два года. Два года он будет блуждать по городу Бессмертных, как троглодит, подумал Улисес, как единственный уличный пес в Амстердаме, пока во сне не произнесет первые слова.

Он уже месяц прожил в городе, когда во время очередной прогулки наткнулся на длинную очередь перед маленьким серым зданием, домом № 263 по каналу Принсенграхт. Понял, что это дом Анны Франк, и тоже встал в очередь.

Знакомство с домом оказалось душераздирающим, но у Улисеса проскользнула мысль, что это идеальное место, чтобы сидеть взаперти и писать. Дом Анны Франк как вариация норы, придуманной Кафкой, который и был ее истинным отцом, а вовсе не Отто Франк – это еще Филип Рот заметил. Улисесу понравился музейный магазин, потому что там не торговали магнитиками и кофейными чашками с изображениями Анны Франк. Единственное, что там продавалось, кроме открыток, – сам «Дневник». На двадцати языках, я разных форматах. Ули гсс купил испанское издание и открытку, которую можно было бы отправить дону Пако, хотя он пре красно знал, что не отправит.

Он вспомнил про последнее письмо Мартина, которое после отъезда из Венесуэлы всегда носил с собой. Как и визитку Пауля.

Спуистраат, дом 303.

Он помнил адрес наизусть. Напротив должно было находиться кафе «Цварт», знаменитое место встречи писателей.

Он почувствовал, что письмо и визитка в кармане пальто сделались тяжелыми, будто камни. Выйдя из музея, решился и сел на трамвай до центра. Нашел свободное место и пошарил во внутреннем кармане старого пальто, подаренного доктором Апонте. Пальто было слишком теплое для мая, но защищало от ветра.

Вынул листочки, которые уже послушно сгибались и разгибались, словно лепестки дрессированного цветка, и прочел:

Дорогой Улисито!

Если ты читаешь это письмо, значит, обустройство фонда в «Аргонавтах» прошло успешно. Поздравляю! Ты добрался до этой точки, следовательно, смог выплыть из того дерьма, которое меня окружает или окружало. Теперь мне уже точно не нужно объяснять тебе, что за чудовищ мы с Альтаграсией в недобрый час породили в пробирке. Прости, если тебя забрызгало. Надеюсь, не сильно. Ты, возможно, обижен, что я тебя не предупредил ни про наследство, ни про то, что вообще тебя ждет, но я радовался как ребенок, составляя завещание. Человек должен покидать мир с чистой совестью, сознавая, что дал ему все, что мог, но не стану отрицать: когда за тобой остается выгребная яма, в этом тоже есть свое очарование.

Не знаю, почему меня так потянуло на скатоло-гию в этом последнем письме. В таких случаях предполагается говорить что-то возвышенное. Как Гёте, например: «Больше света!» А мне, честно тебе признаюсь, хочется прокричать: «Больше дерьма!» Ну, что поделаешь. Такой у меня, видно, способ восставать против смерти. Я долгие годы жил в страхе смерти. Когда у тебя эмфизема легких, то понимаешь, что жизнь – это вентиль, он все заворачивается и заворачивается, и воздуха поступает все меньше и меньше. Каждое твое слово, каждая прогулка, каждый внезапный приступ хохота или ярости – истраченная доза воздуха из маленького кислородного баллончика, который нам дается при рождении. И теперь, заметь, я понимаю, что это у всех так. Эмфизема, по крайней мере, обостряет слух, и ты начинаешь слышать, как вентиль закрывается. А это, если вдуматься, преимущество. Нет ничего ужаснее, чем умереть, не осознавая, что умираешь.

Не пережив эту последнюю вечную секунду.

Думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы продолжить изыскания в библиотеке. Не надейся, что я тебе разъясню происходящее там. Для меня самого это загадка. Быть может, и к галерее ты присмотрелся повнимательнее. Ее собрал генерал Пинсон на основе каталога, опубликованного поместьем Анауко, тем, где сейчас Музей колониального искусства и где когда-то жил Боливар. Там у них самая полная и старая коллекция портретов Освободителя. Купив дом, я убрал оттуда одну-единственную репродукцию. Портрет Хуана Висенте де Боливара, отца Симона. Ты читал про этого типа? Сукин сын, негодяй самого низкого пошиба. Тиран и сексуальный извращенец. Единственная его заслуга состоит в том, что он зачал Боливара и помер, когда его славному отпрыску едва исполнилось три года. Но за эти три года Боливар успел испытать всю злость, которая только может уместиться в душе сироты. И силой этой злости наш герой создал собственную легенду, а заодно сделал легендарной всю Латинскую Америку. Боливар был сирота и вдовец, да еще и бесплодный. Таков наш общий отец. Мы все – семена в этой пустыне.

В последнее время меня занимает вопрос, верил ли Боливар в Бога. Глупости, конечно. Все равно что спрашивать у Бога, верит ли Он в Бога. Я долгие годы пытался понять личность Освободителя. Сначала меня больше всего восхищала его военная карьера. Потом любовные подвиги. Потом – эти его минуты ужасающей ясности ума, когда он понимал, что ничто не имеет смысла. Я прошел все этапы и продолжал искать то, о чем и сам сперва не догадывался: я искал в трещинках статуи след крови. Но этого следа не существует, Улисес. Ни в одной битве Боливар не получил ни царапины. По крайней мере, так утверждают историки. Да и в письмах его нет ни слова о ранениях. Странно, правда?

Я не нашел крови, зато нашел кое-что получше. Что-то, что стоит всей пролитой крови: слезу.

В коробке, которую тебе передал Сеговия, ты, вероятно, обнаружил хронику Тулио Фебреса Кордеро.

С литературной точки зрения это очень слабая книга, но каждый раз, читая ее, я плачу навзрыд. Честное слово, Улисито. Этот эпизод, когда после окончательной победы при Карабобо к Боливару подходит индеец Тинхака и говорит: «Ох, господин генерал, убили нашу собаку!» Боливар видит пса, пронзенного копьем. Белоснежная спина залита кровью. И тогда Боливар понимает, как дорого обошлась эта война. «В тишине созерцал он печальнейшую картину и вдруг, с горечью и отчаянием рванув поводья, пустил коня прочь. В его пламенных очах сверкнула слеза, слеза глубокой скорби».

Сегодня, конечно, в это никто уже не верит.

И очень зря. Лучше бы мы верили, лучше бы представляли себе время от времени эту одинокую слезу, потому что она все меняет. Нигде больше во всей истории Венесуэлы и нигде среди тысяч страниц, написанных о жизни Освободителя, не говорится об этой слезе. Многие скажут, невелик писатель Тулио Фебрес Кордеро. Может, оно и так, но он один сумел выбить слезу из статуи. А если это не признак хорошего писателя, то я не знаю тогда, что признак.

Я и сам уже не понимаю, что несу. Кстати, надеюсь, ты читаешь это письмо в постели, а рядом спит Надин, милая шелковистая девочка. А если нет, значит, ты неудачник, Улисито. В любом случае, возможно, тебя утешит тот факт, что стране нашей осталось недолго. Столько подлостей по отношению к собакам, Божиим созданиям, не могут остаться безнаказанными. Мы не заслуживаем лучшей судьбы.

Не спрашивай – хотя ты и так не можешь, – откуда я все это знаю. Отец, как известно, всегда знает или должен знать больше, чем его дети.

Мартин

45

Он вышел из трамвая на остановке, подсказанной приложением в телефоне, и вскоре определил улицу Спуистраат. Вдалеке виднелся фасад кафе «Цварт». Сел за столик на улице, у самого тротуара. Напротив стоял дом № 303, кирпичное здание с книжным магазином на первом этаже.

Улисес заказал кофе и, не успела официантка отойти, увидел его. На нем было короткое пальто и легкий шарф, больше похожий на цветастый платок. Шляпа а-ля Гэй Тализ немного закрывала лицо, но, вне всяких сомнений, это был он. В одной руке он нес пакет из супермаркета «Альберт Хейн», в другой – пакет из книжного «Атенеум». С такого расстояния и в таком наряде он походил на Алена Делона в «Самурае».

Не глядя по сторонам, Пауль поднялся по лестнице, вставил ключ в замок большой дряхлой двери и вошел в дом.

Улисес немного пригнулся и нашел взглядом окно третьего этажа.

Кто убил Невадито? Мартин, как утверждала Альтаграсия? Или Пауль, как он сам признался? Была ли Альтаграсия влюблена в своего пса? Кто лгал?

Отец, мать или сын? Или правда в этой семье – слепая зона? Может, к этому и сводится семья? К цепи секретов, о которых не следует распространяться посторонним? Может, Пауль солгал, чтобы обелить отца или мать? Или он так дал понять Улисесу, что по-прежнему надеется, что Бог ослепит его, как Павла на пути в Дамаск?