Текст книги "Симпатия"

Автор книги: Родриго Кальдерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Откуда Улисесу знать, не организовал ли будущий тесть слежку за ним за несколько недель до свадьбы с Паулиной? Но даже если так, что мог увидеть предполагаемый шпион? До последнего времени их отношения с Надин ограничивались кофе в культурном центре в дни занятий киноклуба. И почти всегда вокруг было полно других преподавателей, ведущих мастер-классов и клиентов книжного магазина. Да, они обменивались сообщениями, в которых можно было уловить особый интерес, но ничего компрометирующего. Суть отношений крылась во взглядах. И лишних мгновениях объятий при встрече и прощании.

За неделю до свадьбы Улисес задержался после занятий. Генри, администратор, попросил его закрыть культурный центр, потому что самому ему нужно было на какой-то важный ужин. Улисес ждал, пока в соседней аудитории закончится пятничный семинар по поэзии. Кроме аудиторий, на втором этаже находился офис Генри. Там была полка с бухгалтерскими книгами и письменный стол с тяжелым монитором, на который поступали изображения с развешанных по всему центру камер.

Заскучав, Улисес перешел из своей аудитории в офис. Сел на стул и стал смотреть в монитор. В левом нижнем углу, в квадратике, передававшем картинку с кассы книжного, он увидел Надин. Она сидела на своем месте и читала, совершенно одна – магазин уже закрылся. Улисес удивился, что она еще не ушла. Он сфотографировал экран и послал фотографию Надин вотсапом: «Гт watching you».

Надин перестала читать и проверила телефон. Изобразила подобие улыбки и оглянулась в поисках камеры. Потом состроила гримасу и ответила:

«Ха-ха-ха. You pervert!»

«Yes, I am!! Почему ты до сих пор здесь?»

«Так, просто читаю. Лень идти на улицу. А ты?»

«Я жду, пока семинар по поэзии закончится. Сама знаешь, там ведущего не заткнуть».

«Ха-ха-ха. Да, знаю».

«Генри просил сегодня закрыть».

«Понятно».

«Да… Ну ладно, читай дальше».

«Что, ничего получше не мог придумать? – сказал себе Улисес. – Спроси хотя бы, не хочет ли она выпить пива. Но это неблагоразумно, вдруг кто-то увидит. Тогда скажи, пусть приходит в офис Генри, когда поэтический семинар закончится. Скажи, отсюда видно все, что снимают камеры, но в самом офисе ни одной камеры нет. Скажи: „Поднимайся уже сюда". Скажи: „Иди ко мне, Надин". Скажи что угодно, кроме „Читай дальше"».

Улисес встал, вернулся в аудиторию и стал дальше читать (или, по крайней мере, попытался) книгу про сериалы и Шекспира. Там говорилось, что сериалы – это новый Шекспир. Сначала такое предположение его возмутило, но разве сам он – не живое воплощение принца Гамлета? Позвать иль не позвать? Есть ли между ними что-то, или это просто недоразумение, порожденное призраком любви? Разве Дэвид Фостер Уоллес не утверждал, что всякая любовная история есть история с призраками? Интересно, он имел в виду только воспоминания о прошлом или это также применимо к тому, что еще не произошло?

Дверь отворилась, участники поэтического семинара потянулись к выходу. Улисес встал. Какое-то время они проговорили с ведущим. Попрощались. Ведущий спустился на первый этаж и вышел через магазин на улицу. Улисес стоял и слушал, как тишина вновь воцаряется поверх шума поздних машин. Потом медленно направился в офис, снова сел и стал смотреть в монитор. Надин была на месте. Она уже не читала. Просто смотрела в телефон.

«Иди ко мне» – вот и все, что следовало написать. Ни слова больше. Если она поднимется, будет ему счастье. Если уйдет или даже если ответит каким-нибудь вопросом или отшутится, значит, все потеряно. Но как все может быть потеряно для человека, который вот-вот женится?

Шли минуты, Надин все что-то изучала в телефоне, а Улисес, словно загипнотизированный, глядел на экран. Надин встала с высокого стула за кассой, посмотрела прямо в камеру и ушла в туалет.

«Уходит, – подумал Улисес. – Сейчас или никогда».

Надин вышла и снова села на стул. Замерла, не притрагиваясь к телефону. Просто подперла голову рукой и смотрела на проспект, словно ждала. Потом поднялась, взяла сумку, погасила свет в магазине и ушла.

Улисес еще полчаса просидел перед монитором. В полумраке камеры едва передавали призрачный интерьер магазина: заполненные книгами полки и очертания прочей мебели.

Дома он обнаружил, что Паулины нет. В недели перед свадьбой они почти не виделись. Паулина была страшно занята работой и приготовлениями, в которые она, к счастью, запретила Улисесу вмешиваться. Все взяла на себя, но в награду за эти усилия каждый вечер напивалась с подружками. Улисес задался вопросом, не пора ли начать ревновать. Окинул взглядом элегантную квартиру, огромную, особенно учитывая, что живущая в ней пара решила не заводить ни детей, ни собак. Так вот как оно бывает? Такова цена? Такой и должна быть его жизнь? С каких пор? И что получила Паулина, выбрав его?

Он не знал, потому что они никогда об этом не говорили. А некоторые браки как раз и свершаются, чтобы не говорить на определенные темы.

Он лег спать, думая о Надин, совсем не похожей на его будущую жену. Почему он не решился? Откуда эта абсолютная уверенность в нелюбви вместо любви? «Надо было ей написать», – сказал он себе в тысячный раз. И уснул, ворча, попрекая себя и не дожидаясь прихода Паулины.

В понедельник на работе он обнаружил за кассой сбитого с толку Генри. Надин позвонила утром и сказала, что увольняется.

7

Все подозрения в сговоре у него за спиной рассеялись, как только он представил Мартина и Надин друг другу. Они молниеносно подружились. Казалось, они знакомы давным-давно, хотя на самом деле радость, которую они излучали, происходила из изумления, отмечающего начало всякой настоящей дружбы. Когда хочется спросить другого, почти с упреком: как так получилось, что я раньше тебя не знал?

Когда Улисес извинился и отошел в уборную, на него не обратили внимания. На лестничную площадку долетал смех из комнаты. Улисес сделал несколько шагов в противоположную сторону и попал в библиотеку. Пробежался по книгам. Энциклопедии, процессуальные кодексы, собрания сочинений классиков, публиковавшиеся испанскими издательствами времен франкизма. И множество покрытых толстым слоем пыли томов, переплетенных в некогда синюю кожу.

Он стал рассматривать портреты Боливара, и один привлек его внимание. Картина висела высоко, всего в паре сантиметров от потолка, так что пришлось влезть на стул. Боливар сидел верхом, свесившись на правый бок, и гладил кого-то, кого Улисес поначалу принял за пони, но потом разглядел, что это огромный пес, черный, но с белой спиной. Рядом стоял мальчик в пончо, фоном служили андские плоскогорья. Улисес прочел подпись и убедился, что на картине – Невадо, знаменитый пес Симона Боливара.

И тут на уровне своего взгляда он увидел книгу. Толстый белый корешок выделялся среди сплошь темно-синих томов. Улисес вытащил книгу, прочел название. Спустился со стула, сел и снова прочел: Elizabeth von Arnim’s Collected Works. Поискал в оглавлении и нашел то, о чем говорил Мартин: All the Dogs of my Life. Это хоть понятно. Может, Надин прочтет. Он вернулся в уборную, спрятал книгу на полочке под раковиной. И направился в комнату. Надин и Мартин обернулись на него и тут же снова заговорили.

Мартин что-то громко рассказывал и все время смеялся. Надин отвечала мало, но остроумно и к месту. Улыбка не сходила с ее лица. Улисес молча наблюдал за ними. Наступила тишина, Мартин вдруг покраснел. Щеки, уши и шея вспыхнули так, что недолго было испугаться.

При виде этого Улисес тоже начал краснеть.

– Что это с вами? – встревоженно спросила Надин.

Мартин снял напряжение очередным взрывом самоубийственного смеха. Переведя дыхание, он промокнул глаза платком, улыбнулся и сказал:

– Ладно, хватит ерундой заниматься. Пошли в сад.

Из глубины зарослей выбежали Майкл, Сонни и Фредо. Надин не только не испугалась, но и сама открыла внутреннюю калитку и бросилась им навстречу. Собаки, как и Мартин, встретили ее так, будто давно дожидались.

Собаки никогда не сомневаются в своей любви. Почему он не позвал Надин в офис Генри тем вечером в книжном магазине? Или сам не спустился к ней, если знал, что она ждет? Почему не спустился, не кинулся к ее ногам, не стал вылизывать их, вилять задом и просить, чтобы она его полюбила? Зачем они потеряли столько времени?

Мартин взял Надин за руку и церемонно, словно владелец замка, начал показывать ей сад. Улисес помнил, что сад очень большой, но только теперь увидел, насколько здесь спокойно и красиво. Дорожки выложены камнем, газон безупречно чистый. Цветочный оазис клумбы походил на яркий остров в зеленом море. Четыре года прошло, прежде чем Мартин привел Улисеса сюда. Почти ничто по сравнению с восемью годами ожидания в сиротском приюте, пока не появились Ханы, его приемная семья.

«Что ж, уже прогресс», – язвительно подумал Улисес.

Он дошел до забора. Хилая решетка, отделявшая сад от парка Лос-Чоррос, расшаталась. Улисес услышал гул водопадов и закрыл глаза. Представил, как он, голый, купается в ледяной воде, несущейся с гор.

Раздались шаги по траве.

– Красиво вода звучит, да? – сказал Мартин.

– Да, – ответил Улисес и посмотрел на вершину.

– Я из-за этого звука дом и купил. Ну и еще из-за библиотеки. А жену соблазнила возможность устроить сад. Раньше тут было как будто футбольное поле заброшенное, а посмотри, во что она его превратила. Я только поддерживаю в порядке.

– Сколько вы здесь живете?

– С девяносто девятого, как в отставку вышел. Купил у дочери генерала Пинсона, моего учителя. В семидесятые он собирал лучших учеников в этой самой библиотеке, где ты уже побывал, и рассказывал нам по тамошним дурацким картинкам историю Боливара. Я имею в виду, настоящую историю.

Откуда Мартин узнал, что Улисес заходил в библиотеку? Может, сеньор Сеговия сказал. Интересно, видел ли он, как Улисес взял книгу и спрятал? Но когда? Нужно будет спросить у Надин.

– Повезло тебе, засранцу. Очаровательную девушку себе нашел, – произнес Мартин.

– Да, – согласился Улисес.

Надин смотрела на них. Окружившие ее собаки по команде сорвались с места и помчались в их сторону.

… – Покажем ей кладбище? – спросил Улисес.

Мартин, кажется, удивился.

– Нет, Улисито. Это только для тебя.

Улисес почувствовал, что у него наворачиваются слезы, и сказал подошедшей Надин:

– Нам пора.

– Идите, идите. – Мартин наклонился подобрать выпачканный в земле теннисный мяч. Он швырнул мяч вглубь сада, и собаки бросились догонять. Мартин ушел за ними, вскинув руку вместо прощания.

В передней Улисес остановился.

– Что случилось?

– Еще раз в туалет зайду на секунду. Подожди.

8

Надин не знала, кто такой сеньор Сеговия. Пока Улисес был в уборной, а она разговаривала с Мартином, к ним заходила только сеньора Кармен.

– Сколько меня не было? – поинтересовался Улисес.

– Не знаю. Где-то час.

– Так долго? И о чем вы говорили все это время?

– В основном о семье.

– Он очень интересный человек. А как хорошо сохранился! Необыкновенно красивый мужчина.

– Красавец, – подтвердила Надин.

– Можем на следующей неделе к нему заехать.

– Нет. Лучше ты один.

– Почему? Он в тебя практически влюбился.

– Он прелесть. Но кое-что мне не нравится.

– Что-то случилось?

– Мне кое-что не нравится в этой семье.

– Какой семье? Он же был один.

– Расскажи мне о них.

– Особо нечего рассказывать. Есть Паулина. Мать умерла несколько лет назад. Я ее не застал. И есть сын, Пауль, он живет в Амстердаме.

– Пауль и Паулина?

– Они близнецы.

– И что он за человек?

– Я с ним не знаком.

– Его тоже на свадьбе не было?

– Нет. Со стороны Паулины была только тетка, сестра матери, она уже умерла. Вообще народу было негусто, но получилось мило. Зато свадебное путешествие закатили ого-го-го. Стамбул, Лондон, Порту.

– Это ненормально, Улисес.

Улисес помедлил.

– Я не знаю, что нормально. У меня никогда не было семьи.

– Но ты же говорил, тебя усыновили.

– Да, но эта семья так и не стала моей.

Новорожденного Улисеса подбросили к дверям церкви Святого Антония Марии Кларета на проспекте Ромуло Гальегоса. До восьми лет, пока не нашлась семья, пожелавшая его взять, он воспитывался в церковном приюте. Его приемные родители годами пытались родить ребенка, но безуспешно. Улисесу было столько же лет, сколько их браку, – это показалось им знаком свыше. Как будто Бог помог им наверстать упущенное время.

– Только вот через несколько месяцев после моего появления сеньора забеременела. Иронично, правда? Потом они вроде как не знали, что со мной делать.

– Странно.

– Что странно?

– Я подумала, странно, наверное, носить фамилию, которая ничего для тебя не значит.

– Их настоящая фамилия Хан, через «х». Они родом из Сьюдад-Гуаяна, не из Каракаса. Несколько лет назад уехали из страны. Сеньор Хан происходит из тринидадских кули.

– Это что значит?

– Он потомок индусов из Тринидада и Тобаго.

Я немного изменил фамилию.

– Зачем?

– Так лучше звучит.

– Невелика разница.

– Ну, мне так больше нравится. Улисес Кан – немного похоже на Джеймс Каан, тебе не кажется?

– Ах вот, значит, откуда ноги растут. Никогда не понимала этот твой киноклуб.

– Джеймс Каан – великий актер. Лучшее и худшее в его карьере – роль Сонни Корлеоне.

– «Поэт, заключенный в теле гангстера». Что-то в этом роде, да?

– Точно. Роль в «Мизери» – это его расплата, искупление за Сонни.

– Меня очень тронуло, как ты им восхищаешься. Я только потому и осталась в твоем клубе.

– Мне жаль, что он оказался таким ужасным.

– Нужно видеть во всем хорошее. Генри предложил мне работу в книжном. И вот, спустя пять лет, – взгляни на нас.

– Четыре с половиной.

– Да все равно. Долго же ты не мог додуматься, что нравишься мне.

В киноклуб в свое время ходили и Паулина, и Надин.

– Ну, сама знаешь. Я медлительный, зато неуверенный в себе.

– Дурачок ты. Хочешь, посмотрим какой-нибудь фильм?

– Ты мне так и не сказала, что тебя смущает в семье Мартина.

Надин рассеянно пробегала руками по собственному телу. Вверх, вниз, между грудями, к основанию бедер. Сам того не замечая, Улисес начал делать то же самое. Так они и говорили, поглаживая себя, умащались своим потом, словно месили глину.

– Она напоминает мою, – сказала Надин, встала и ушла в ванную.

Улисес вспомнил первый разговор с Мартином. Джеймс Каан был одним из любимых актеров тестя. Улисес поспешил рассказать, что познакомился с Паулиной как раз на курсе киноклуба по Джеймсу Каану.

– Еще и года не прошло. Я понимаю, вам – да, в общем, и всем – этот брак, должно быть, кажется безумием, сумбуром, но что я могу сказать? Такое случается. Любовь с первого взгляда.

Мартин слушал так, будто Улисес говорил по-китайски.

– Как тебе персонаж Джеймса Каана в «Догвил-ле»? По мне, будто Сонни Корлеоне перевоплотился в отца Николь Кидман и поубивал всех этих подонков. Охренительный фильм.

Этот ответ окончательно убедил Улисеса, что его тесть не ненависть испытывает к своей дочери – и сыну (Паулина говорила, что с Паулем он тоже не общается), – а нечто гораздо хуже. Ненависть была просто острой фазой куда более глубокого чувства: чувства почти полной отчужденности по отношению к собственным детям.

Надин вышла из ванной, и Улисес предложил:

– Хочешь посмотреть «Крестного отца»?

– Всегда готова.

– Только чур всю трилогию целиком, до самого рассвета.

– Почему?

– Я тут думал про то, что сказал Фрэнсис Форд Коппола. «Крестный отец» – это не только про гангстеров и мафию. Это еще и история семьи.

9

Хесус считал, что принимать приглашение якобы генерала не следует, а следует обратиться в органы правопорядка.

– В связи с чем? – уточнила Мариела.

– Ну, не знаю. С преследованием. С вмешательством в частную жизнь. Придумаем.

– Мы даже не знаем, из-за Тора это или нет. И потом в какие именно органы?

Хесус уверенно сказал:

– Да конечно, это из-за Тора.

Новость об убийстве Тора вызвала волну протеста и возмущение организаций по защите прав животных. Некоторые иностранные знаменитости, например писатели Артуро Перес-Реверте и Фернандо Вальехо, резко осудили убийц пса в соцсетях. Проправительственные журналисты быстренько опровергли новость, но хозяйка Тора заявила, что если люди не верят ей, то могут спросить во «всем известном фонде „Симпатия к собакам"», где занимались ее раненым питомцем.

На следующий день после этих заявлений к Хесусу и Мариеле пришли двое из СЕБИНа, службы госбезопасности. Без всякого ордера они произвели обыск, чтобы «получить сведения о случившемся». Мариела помалкивала, а Хесус ответил на вопросы. Даже назвал адрес клиники, куда отвезли труп Тора.

Офицеры все записали и велели оставаться в Каракасе – Хесус и Мариела еще могут понадобиться.

– Простите, для чего мы еще можем понадобиться? – спросил Хесус.

– Для расследования, – сказал тот, что был потолще. С самого начала он один и беседовал с хозяевами квартиры. Второй и рта не раскрыл. – Нам предстоит выяснить, кто на самом деле убил пса.

– Я же вам сказал: пес поступил к нам с выбитым глазом и кучей дроби в голове. Мы не смогли его спасти.

– Это уже нам решать. Молитесь, чтобы его не успели кремировать. Может, вскрытие потребуется.

– Вскрытие? – переспросила Мариела с нервным смешком.

– Разумеется. Мы должны рассмотреть все гипотезы. Например, врачебную ошибку, – ответил толстяк и подмигнул.

Когда они убрались, у Мариелы случился приступ паники.

– Нас посадят, Хесус. Скажут, что это мы его убили.

– Успокойся. Не посадят.

– Откуда ты знаешь? И кому ты звонишь?

– В клинику.

Дежурный ветеринар подтвердил, что Тора кремировали. Хесуса забила дрожь.

Наутро у противоположного тротуара обнаружился патруль СЕБИНа. Хесус вышел, дошагал до аптеки на углу и оттуда минут пятнадцать следил за машиной. Вернулся домой, смотря прямо перед собой, и рассказал Мариеле.

– Ерунда какая-то. Ничего не понимаю.

Вскоре в дверь позвонили.

– Это они, – сказал Хесус, выглянув в окно. Вместе с женой они вышли к калитке.

– Добрый день, – поздоровался Хесус.

– Добрый день, – ответил один из офицеров, – и простите за беспокойство: кофейком не угостите? Хесус и Мариела переглянулись в полном шоке.

– Да, конечно, – выговорил Хесус.

– Может, зайдете? – пролепетала Мариела.

– Лучше не надо, сеньора. А то еще соседи подумают, что мы без ордера вламываемся. А это ведь незаконно.

– Ах да, действительно, – сказала Мариела. – Пойду сварю кофе. – И ушла в дом.

Вернулась она с тремя чашками – для двух офицеров и мужа, завязавших тем временем беседу.

– Хороший кофе, – заметил себиновец, – не та дрянь, которую нынче на рынках продают за дикие деньги. Где берете?

– У местных производителей. Они из Трухильо. Хотите, найду вам их карточку?

Офицеры не ответили. Они смаковали последние глотки.

– Спасибо.

Поставили чашки на поднос (Мариела так и стояла с ним) и сели обратно в машину.

– О чем вы говорили? – спросила Мариела уже в кухне.

– О ситуации.

– Серьезно, Хесус? А если тебя прощупывали? А если тебя записывали?

– Дорогая, они такие же задолбанные, как мы. Впервые за много месяцев нормального кофе выпили.

На этом они немного успокоились. Остаток дня провели дома, занимаясь собаками, которые жили у них на заднем дворе, превращенном во временный приют.

Посреди ночи послышался стук в дверь, потом лай и вой. Собаки во дворе переполошились. Хесус выглянул со второго этажа: оказалось, что лают, воют и хохочут те же самые себиновцы. Вроде пьяные. В соседних домах начали зажигаться окна.

С видимым усилием полицейские перевалились через забор и, шатаясь, пошли к своей машине.

Больше в ту ночь Хесус с Мариелой не спали. В семь утра посмотрели – машины уже не было. Старенький сосед в халате и тапочках, с глубокими мешками под глазами, поздоровался и состроил кислую мину.

– Вот говнюки, – сказал он.

Хесус и Мариела вглядывались в улицу.

– И все из-за собаки, сеньор Сатурнино. Не могу я этого понять, – сказала наконец Мариела.

– Да какой там собаки, – ответил сосед. – Просто они так развлекаются. Имеют власть – вот и делают что хотят. Пойду попытаюсь поспать. Бог в помощь.

В течение следующей недели себиновская машина, всякий раз с новыми полицейскими, то появлялась, то пропадала. По ночам Хесус с Мариелой не спали, ждали ареста или пьяного вторжения с разгромом. Когда позвонили от генерала Айялы, Мариела была на грани нервного срыва.

Хесус твердо решил, что ездить никуда не надо.

– Если он хочет помочь фонду, может перевести нам на счет. Или купить десять мешков корма. А ездить к нему домой нам незачем.

– Незачем-то незачем, только у меня такое чувство, что, если не поедем, будет хуже.

Их пугало, что дом генерала находится так далеко. А когда они все же туда добрались, напугал непроницаемый кирпичный фасад, автоматические ворота, камеры и провода под напряжением. Не дом, а какой-то бункер.

Смиренные, как телята у порога бойни, они нажали на звонок.

Навстречу вышел старик в халате и тапочках, как их сосед. Только, в отличие от сеньора Сатурнино, этот был сама элегантность, даже в домашней одежде. Он так смотрел зелено-синими глазами, что хотелось в ответ опустить глаза. Но ощущение оставалось приятное, как будто щуришься, глядя на рябь пруда.

– Я генерал Мартин Айяла Айяла. Большое спасибо, что пришли. Прошу за мной, по этой каменной дорожке. Хочу показать вам сад. И познакомить с собаками. Им про вас я уже рассказал.

10

Хесус с Мариелой так и не узнали, имел ли генерал к этому отношение, но после первого визита, когда они пожаловались, в какой ад превратилась их жизнь, полиция от них отстала.

В течение лета они еще три или четыре раза побывали у генерала. Садились за столик в саду, пили кофе, апельсиновый сок и угощались восхитительным печеньем. Когда Улисес Кан получил распоряжение от адвоката и вызвал их на первое рабочее совещание в «Аргонавты», им наконец-то представился случай осмотреть сам дом. Как они и подозревали, он был громадным. Проблема заключалась не в пространстве, а в его распределении. Казалось, у дома вообще не было первоначального проекта, архитектура образовалась сама по себе, порывами.

Адвокат вручил Хесусу и Мариеле папку с документами, касающимися фонда. В основном инструкциями и практическими советами. А также планом дома (у Улисеса тоже был экземпляр) с предложениями по оптимизации пространства. Генерал понимал, что первоначальный проект может немного измениться вследствие «неизбежных непредвиденных обстоятельств» (писал он в письме, которое тоже лежало в папке), но все же надеялся, что изменений удастся избежать. В этом и состояли обязанности Улисеса – следить, чтобы все делалось правильно. А Хесус и Мариела должны были управлять фондом и взять на себя всего одну дополнительную задачу: заботиться о Майкле, Сонни и Фредо как о родных собаках. Это означало, что собак из дома в Эль-Параисо нужно было временно пристроить, а самим переехать в «Аргонавты».

– Генерал тебя очень любил. Говорил, ты ему как сын, которого у него никогда не было, – сказал Хесус.

– Так прямо и говорил? Ну, в общем, справедливо. Он мне тоже был как отец, которого у меня никогда не было. Хотя на самом деле – тесть. У него сын и дочь. Паулина, моя бывшая жена, грозится оспорить завещание. Они хотят получить дом.

Хесус вытаращил глаза:

– Что значит – оспорить?

– Да ничего особо не значит. Они задумали представить дело так, будто у Мартина было старческое слабоумие и потому завещание не имеет силы.

– Но это же неправда, – возмутилась Мариела.

– Конечно, неправда. Я рассказываю, просто чтобы вы были в курсе ситуации. Очень важно, чтобы между нами с самого начала не осталось недомолвок. Понятно?

Оба кивнули.

Откуда у него взялся этот командный тон? Видимо, ощущение катастрофы, разлитое в воздухе, придавало энергии. А может, это письмо Мартина так на него повлияло.

Дорогой Улисито!

Апокалипсис близится. К сожалению, я его уже не застану. Это тебе предстоит выстроить ковчег, посадить туда жену и зверей, а потом сорок дней ждать. Apres le deluge^[2] ищи голубку с оливковой веточкой. А как только веточка окажется у вас в руках – бегите. Тут нет никакой тайны. Ковчег – это дом. Стратегическая точка, куда нужно будет его поместить, – вершина той горы, на которую ты обратил внимание в первый день. Как затащить дом размера «Аргонавтов» на вершину горы? Яи сам задаюсь таким вопросом, когда мне улитка в голову втемяшится. И тогда я кричу: «Месопотамия! Тигр! Евфрат!» – и все во мне разочаровываются. Но сам я вдвойне разочарован. Поверь мне. Только сирота способен понять слово «безумец». Береги себя, парень.

Любящий тебя

Мартин

Надин осталась играть с собаками. Пока Улисес, Хесус и Мариела бродили по лабиринту слишком больших и безобразных комнат, до них долетал ее смех и собачий лай.

Спустились в подвальное помещение, где обнаружили три стиральные машины, две сушилки, два корыта и несколько столов для глажки. Сквозь окна проникал дневной свет, все вместе походило на прачечную в военной части. За белой решеткой второй двери виднелся сад. Улисес нашел связку ключей, висевшую на гвозде. Перепробовал множество, пока один не подошел к решетке. Они от крыли дверь и оказались в укромном уголке сада.

– Собачье кладбище, – сказала Мариела.

– Вы тут утке бывали? – спросил Улисес.

– Нет. Но генерал упоминал его в письме.

Они молча обошли могилы четырех собак. Потом отперли низкую калитку в кустах и попали в основную часть сада. Надин при виде их удивилась, а собаки бросились навстречу.

«Надин, Мартин, один», – подумал Улисес.

Хесус с Мариелой занялись собаками, а Надин с Улисесом сели за тот столик, за которым прежде обсуждалось создание фонда.

– Мне нужно прочесть письмо, которое генерал оставил им. Не знаю, как бы так попросить, чтобы не вызвать подозрений, – сказал Улисес.

– А если просто прямо сказать? И свое письмо им покажи.

– Не могу. Если это письмо каким-то путем попадет в лапы Паулины, все пропало. У нее тогда будет доказательство, что отец был невменяемый, когда составлял завещание.

– Но ты-то знаешь, что это не так.

– Я-то знаю. Но этого мало. Старик знал, с какой стороны зайдут его детки, и хотел меня предупредить.

– Ждал от них чего-то подобного, значит.

– От Паулины – точно. Адвокат сказал, она уже роет землю, чтобы аннулировать завещание. Про брата ничего не говорил.

– Говорила я, не нравится мне эта семья.

– У тебя тоже такие братья и сестры?

– Одна сестра – святая. Один брат – идиот. А старшие, брюнеты, – психопаты.

– А родители?

– Эти вообще были больные, измывались над нами. Но убивать их было лишним.

– Их убили?

– Да.

– Кто? Брюнеты?

– Да.

– Братья Менендесы?^[3]

– Бинго! Ты заслужил королевский минет, когда домой приедем.

Надин отказывалась говорить о своей семье.

Улисес пытался выяснить хоть что-то, но она кормила его выдумками. Пересказывала подробности разных громких преступлений, но за этими фантазиями проглядывали осколки чудовищной истины.

Подошли Хесус с Мариелой. Они заперли внутреннюю калитку и сели за столик. Сеньор Сеговия принес кофе, апельсиновый сок и всегдашнее печенье.

– Откуда это? – спросила Мариела.

– Распоряжение сверху, – ответил Сеговия и указал на небо.

– Не сомневаюсь. Звонок от генерала был настоящим чудом, – заметил Хесус.

– Мы уже совсем собрались уезжать, – сказала Мариела.

– А куда? – спросила Надин.

– В Лиму. Я перуанка. Мы сюда переехали, когда мне было пять лет. Родители уже вернулись в Перу.

– Говорят, в восьмидесятые инфляция в Перу была почище, чем здесь у нас сейчас. Не врут? – спросил Улисес.

– Нет. Человек заходил в ресторан, а к тому моменту, как просил счет, цены уже успевали вырасти.

– Когда я узнал про этого несчастного песеля, которому прострелили голову, сразу вспомнил «Сендеро луминосо»^[4], – сказал Улисес.

– Почему? – удивилась Надин.

– Про них говорили, будто они, чтобы объявить о своем прибытии в какое-нибудь село, вешали собак на столбах.

– Какой ужас! Это правда?

– Да, – подтвердила Мариела.

– Надеюсь, мы до такого не доживем, – сказал Улисес.

– Не знаю, – покачала головой Мариела. – Они были террористами. И тогда шла война. И сендеристы, и военные творили всякую дичь. Неизвестно, кто хуже. А здесь вроде тоже чувствуется война, но ее не видно. И здесь люди сами губят своих собак. Выбрасывают на улицу – это страшнее, чем вешать на столбах. Выбрасывают в знак того, что уезжают из этого ада.

11

Генерал Айяла оставил четкие указания, какие помещения отвести под клинику, под склад корма, под архив, администрацию и бухгалтерию, где хранить чистящие средства, а где медицинские материалы, какую комнату он оставляет Хесусу с Мариелой под спальню и прочие подробности. Места в «Аргонавтах» с лихвой хватало для всего. Но вот относительно сада генерал не обмолвился ни словом. Где ставить вольеры для собак – в доме или в саду? Если в саду, нужно строить навесы. По всему участку или нет? Если по всему, то куда девать Сонни, Фредо и Майкла?

– Что-то тут не клеится. Как Мартин мог забыть именно про сад? Может, он и вправду под конец немного тронулся умом. В последний месяц я его почти не видел. Спрошу, пожалуй, у Сеговии.

Надин отложила толстую белую книгу и устало посмотрела на Улисеса:

– Ну-ка сними с меня трусы.

Улисес знал, что сейчас начнется. Надин станет просить, точнее, приказывать, чтобы он ее обнюхивал и вылизывал. Он делал, что велели, и вскоре увлекался. Сначала запах, потом вкус, потом божественная смазка, забрызгивавшая ему все лицо. Надин дрожала, рычала, иногда вскрикивала. Под конец Улисес превращался в бездыханное тело, о которое Надин терлась и терлась, не переставая, пока не изнемогала и не засыпала на три-четыре часа. Улисес выныривал из этого неистовства, не в силах сомкнуть глаз, и весь вечер качался в гамаке перед огромным балконом, пока на коже сохли оставленные Надин студенистые сгустки. Ночью – этой или следующей – Надин проникала рукой ему под одежду, будила, седлала его или вынуждала оседлать ее. И все это – с каким-то вороватым отчаянием, уже не похожим ни на голод, ни на страсть, ни на любовь. Но как это поймешь? Разве такая абсолютная беззащитность не может оказаться любовью? Разве кто-то когда-то доставлял ему такое наслаждение? А она разве не бывала так удовлетворена, что плакала от радости? От радости ли? Он вспомнил собственные слезы из сна про Клаудию Кардинале. Откуда они взялись? Может, проблема в нем. Может, в конечном счете проблема по-прежнему в нем самом. Как он может кого-то любить или быть любимым, если не в силах разобраться в собственном плаче?

На этот раз Надин проспала всего час и проснулась полная той редкой энергии, которую можно истратить только за книгой в тысячу страниц. Она пролистала толстый белый том, но смотрела не на печатный текст, а на рукописные пометки, рисуночки на полях и линии, подчеркивающие какой-нибудь абзац. Уголки некоторых страниц были загнуты, но, видимо, не для запоминания, а просто ради удовольствия сделать из них «собачьи уши».