Текст книги "Симпатия"

Автор книги: Родриго Кальдерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Улисес услышал приглушенный шум и голос женщины, говорившей с кем-то по другому телефону: «Франклин», «Валье-Арриба», «два „Мультилока“».

Мастер сможет подъехать с двенадцати до пяти примерно. Установка не включена в стоимость. Заказываем?

– Да, будьте добры.

Улисес позвонил в «Аргонавты»:

– Сеговия, я тут решаю вопрос с замками. До вас вряд ли сегодня доеду.

– Хорошо, сеньор Улисес.

– Поруководите там за меня Северо, ладно?

– Конечно, сеньор Улисес.

Улисес отключился. Его немного разочаровал кроткий, совсем не заговорщицкий тон Сеговии. Разве у них нет общей тайны?

Он лежал в гамаке у балкона и смотрел на коробку, стоявшую на столе посреди гостиной, словно крошечный катафал к в ожидании процессии. С другой стороны, какая же это тайна? В коробке не нашлось ничего компрометирующего. Обычные вещи, след человека, прекратившего существовать. Планеты, вращающиеся по своим орбитам на бдении по мертвому солнцу.

Он повернул голову к окнам и в который раз поразился красоте ослепительного неба. Идеальный климат Каракаса – единственное, что оставалось неизменным в гуще хаоса. Климат и хребет Авила, который отсюда, с его балкона в Валье-Арриба, виден во всем великолепии.

Он взял телефон, набрал номер Надин. Ему нужно было услышать гудки, превращавшиеся у него в воображении в колокольный звон какой-то постапокалиптической церкви в заброшенном селении.

– Алло! – ответил женский голос.

– Алло, это Надин? Мне нужна Надин.

– Она в душе.

Он подметил легкий иностранный акцент.

– Простите, а с кем я говорю?

– Это ее мама.

– А, понятно. Очень рад, сеньора. Меня зовут Улисес. Не могли бы вы попросить ее мне перезвонить?

В трубке несколько секунд помолчали.

– Вообще-то лучше ей не знать, что я с вами говорила, сеньор Улисес.

– А вы знаете, кто я?

– Более или менее.

– Надин вам про меня рассказывала?

– Не могу больше разговаривать. Я вам завтра позвоню на этот номер, хорошо? – сказала она и повесила трубку.

День в ожидании мастера тянулся бесконечно. Наконец пришел мужчина лет шестидесяти, обливающийся потом.

– Много работы? – спросил Улисес.

– Какое там. Просто я к вам пешком.

– Из Санта-Фе?

– Ага. А туда из Чакаито. Месяц назад машина сломалась. Запчастей нет. А с транспортом совсем швах. Автобусов почти не осталось, ходят переполненные. Да у меня и наличных нет. Сейчас народ ездит на грузовиках этих, «скотовозках», но я туда не лезу, еще в своем уме.

Мастер, к счастью, был не прочь поболтать. Это отвлекало Улисеса от мыслей о разговоре с матерью Надин.

Врезать нужно было два больших замка – во входную дверь и в решетку перед ней, – но заняла работа меньше часа. Правда, потом пришлось больше часа ждать, чтобы Улисес смог перевести мастеру деньги, потому что сайт банка упал.

– Вот позорище, – сказал Улисес.

– Я не то что вам не доверяю, не подумайте. Просто хочу точно узнать, когда деньги капнут. Банк-то у нас с вами один, значит, переведут мгновенно. Я себе ботинки присмотрел недалеко от дома. Потому что эти – сами посмотрите. За месяц новые сносил.

Подошвы ботинок у мастера отваливались, носки совсем обтрепались.

– Рано или поздно все это кончится. Или остановится и рухнет. Так продолжаться не может, – сказал Улисес.

– Не знаю. Мне иногда кажется, хуже может становиться до бесконечности. Я, по крайней мере, никакого выхода не вижу.

Улисес вспомнил, что говорила Мариела. Невозможно сбежать с чистыми руками. В этом аду lаsciate ogni speranza^[6] написано не на входе, а на выходе.

«Чтобы уехать, убей сначала свою собаку», – мысленно перевел Улисес, охваченный внезапным отчаянием.

– Давайте еще раз попробуем, Франклин, – со вздохом сказал он, садясь за компьютер. – А потом я вас подброшу до Чакаито, хотите?

– Большое спасибо.

Деньги наконец получилось перевести. Мастер собрал инструмент, и они двинулись в путь. Самым заметным и поразительным изменением в Каракасе после кризиса и всеобщего исхода стало почти полное отсутствие дорожного движения и пробок. Они за считаные минуты добрались до Чакаито. И по дороге повстречали три «скотовозки» – грузовика с решетчатыми кузовами, в которые набивался народ. Некоторые пассажиры улыбались. Другие напоминали больных животных.

Улисес сбросил скорость.

– Где вы живете, Франклин?

– На проспекте Пантеон. Напротив Национальной библиотеки.

– Я вас прямо до дома подкину тогда.

– Не беспокойтесь, сеньор Улисес. Серьезно, я отсюда пешком дойду.

Улисес не стал слушать и газанул.

Вскоре они остановились перед маленьким домом в тупичке, параллельном началу проспекта Пантеон, у Национальной библиотеки.

– Еще раз огромное спасибо. Вы меня просто спасли. Вроде мелочь, а жить дальше помогает. Хотя бы еще один день.

Мастер открыл дверцу, поставил ногу на тротуар, застыл, убрал ногу обратно и захлопнул дверцу.

– Чуть самое важное не забыл, – сказал он и вытащил из кармана пиджака связку ключей. – Сейчас оставил бы вас куковать на лестничной площадке перед новыми замками. – Он рассмеялся, протянул связку Улисесу и ушел.

Возвращался Улисес через проспект Вояка, вдоль отрогов Авилы. Проехал через район Альта-миры до площади Франции и вывернул на Восточное шоссе. Ему предстояло пережить ночь, полную вопросов без ответов, и дождаться звонка матери Надин на следующий день.

У квартиры он довольно долго не мог подобрать нужные ключи. Странно было вставлять новый ключ в новый замок, но знать, что по ту сторону двери – прежние комнаты. Сеговия мог больше не волноваться: Паулина или те, кого она подошлет, сюда не попадут. Улисесу даже казались нелепыми такие предосторожности: жизнь с Паулиной осталась далеко в прошлом, и никакой поступок бывшей жены не способен больше на него повлиять.

Можно ли сказать то же самое про Надин?

Попав наконец внутрь, он сразу схватился за блокнот и начал писать Надин длинное письмо. Точнее, пояснять самому себе, но обращаясь к ней, бессмысленность собственной жизни. Писал до трех ночи, пока не изнемог. Прежде чем лечь, снова позвонил. Он не надеялся, что она ответит, но ему нужно было услышать гудки. Гудки как форма отвержения были последним, что связывало его с Надин, и, не утешившись ими, как бы жалко это ни звучало, Улисес не мог уснуть.

Он несколько секунд не убирал большой палец с имени на экране, а потом в приступе ярости вскочил и швырнул телефон об пол.

17

На следующий день Улисес проснулся с каким-то нравственным похмельем. Надо написать Апонте, что ему нужен новый телефон. Возможно, айфон. Он всегда хотел айфон. Тут он вспомнил, что должна позвонить мать Надин, и кинулся в гостиную. Поднял разбросанные по полу части и как сумел собрал свой мобильный. Экран треснул, один угол корпуса разбился от удара, но в остальном все вроде работало. Улисес немного успокоился и приготовил себе завтрак.

Ближе к полудню раздался звонок. Первым делом сеньора Кандо предупредила, что Надин едет к Улисесу.

– Это она вам сказала?

– Нет, но ночью ей было нехорошо, а утром я ее уже не застала.

– А откуда вы знаете, что она едет сюда?

– Знаю, Улисес. Матери не ошибаются.

Поняла, значит, подумал Улисес. У него самого не было ни отца, ни матери, и сыном он никогда не был. В подобных случаях, когда от него ускользало инстинктивное понимание каких-то вещей, он чувствовал себя репликантом, которого внезапно подвергают тесту Войта-Кампфа.

– Что не так с Надин? – спросил он.

– Во-первых, ее зовут не Надин. Ее зовут Мария Элена. И я вообще-то ее бабушка. Я ее растила, потому что мать живет во Франции.

– Она француженка? – спросил Улисес, будто ухватился за соломинку.

– Кто?

– Мать Надин.

– Нет, венесуэлка. Единственная иностранка в семье – я, но я родилась в Черногории, так давно, что и не упомнишь. Можно узнать, чего еще вам наговорила Мария Элена?

Улисес рассказал. Сеньора Кандо слушала и опровергала каждое его слово. А он, словно старый боксер, который уже не чувствует ударов, принимал все, что произносил этот гортанный голос. Оказалось, что Надин, или Мария Элена, не имела никакого отношения к танцу и последние годы жила не в Буэнос-Айресе, а с мужем и дочкой на острове Маргарита, откуда они и переехали в Каракас.

– Она йогу преподает. Прожила три месяца в Индии, в ашраме. Собственно, этим и ограничилась. Но после возвращения сразу начались проблемы.

– У Надин есть дочь?

Он вспомнил шрам на животе. Шрам говорил яснее любой книги и любого фильма, но Улисес не смог его понять.

– Да.

– Сколько ей лет?

– Три. Совсем скоро уже четыре.

– А где она?

– Здесь, со мной.

– А Надин почему ею не занимается?

– Мне сперва придется вам рассказать, почему мать Надин не занималась своей дочерью. Это долгая история.

– А отец?

– Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Но сначала мне нужно было узнать, с кем встречается Мария Элена. Вы вроде бы приличный юноша. Это успокаивает. Муж у Марии Элены сложный. Ну и она тоже делу не помогает, по правде говоря. Хотя в глубине души человек неплохой.

Улисес не понял, относилась последняя фраза к Надин или к мужу.

– Они до сих пор женаты?

– Да. И в таких случаях я стараюсь предупредить заинтересованного. Если получается, конечно.

– Вы хотите сказать, что такое с ней не в первый раз?

– Не в первый. Мне правда очень жаль, Улисес. Иногда я даже спать не могу, все думаю об этом. Мария Элена плохо кончит. Это мне понятно. Но я хотя бы пытаюсь сделать так, чтобы трагедия не затронула других.

Через пару часов приехала Надин, как будто вернулась из заслуженного отпуска. Первым делом она расспросила про коробку. Улисес рассказал, что сеньор Сеговия сдал ее ему на хранение.

– На неделе приходил странный тип. Заявился пьяный. Его Паулина наняла, делать психологическую аутопсию Мартина.

– Что такое психологическая аутопсия?

Улисес постарался передать суть дела словами Мигеля Ардилеса, а сам в это время думал, какое лицо станет у Надин, когда он назовет ее настоящим именем, Мария Элена. Но продолжал говорить. Упоминал о подробностях, которых раньше не замечал. Поведал про сон и кошмары в кресле с регулирующейся спинкой, про тайник, в котором прятался Сеговия, про коробку и про переводы Элизабет фон Арним, сделанные сеньорой Альта-грасией. Даже впервые рассказал про тетрадку, но не про длинное письмо. Всего за неделю, судя по словам Улисеса, произошло столько всего интересного, столько всего необычайного и непонятного, что Надин явно начала жалеть о своем отсутствии.

Она сходила на кухню и принесла бутылку вина. Налила два бокала, протянула один Улисесу, а сама улеглась на диван. Казалось, она полностью сосредоточена на бокале, словно история лилась из этого маленького колодца с кровью, а слова Улисеса Она смаковала ушами, как изысканное вино. И ее слушание было так прекрасно, она так пытливо воображала все действия Улисеса, что тот впервые в жизни взглянул на себя со стороны и увидел, как он красив. Красив настолько, что его вдруг посетило абсурдное желание стать Надин, чтобы идеальный мужчина, которым он был в тот миг, овладел ею, довел до изнеможения и оставил спать в постели, откуда ей не следовало сбегать так надолго и откуда она больше никогда никуда не денется, потому что постель эта источает запах ее мужчины. Запах, который непременно нужно сохранить, ведь, если он рассеется, она утратит саму себя.

Допив бутылку, они пошли в спальню. Долго целовались. Улисес пробежал пальцем по шраму на животе. Потом начал ее ласкать, а когда вошел, стал повторять ее имя: Надин, Надин, Надин.

Он быстро кончил и рухнул на простыню, как конь, у которого в последнем забеге разорвалось сердце.

Надин взяла его голову, пристроила у себя на груди. И шепотом повторяла, пока он не уснул:

– Я здесь. Я здесь. Я здесь.

18

Разбудил его звонок от Мариелы. Испуганным голосом она сообщила, что напротив дома припарковалась подозрительная машина.

– Давно? – спросил Улисес. И понял, что в комнате он один.

– Сеговия проверил камеры, говорит, появилась в пять утра.

– Еду, – сказал Улисес.

Похлопал по другой стороне кровати. Он был голый. Улисес не любил просыпаться в чем мать родила. Накинул халат, выглянул в гостиную. Коробка стояла открытой. Надин спала в гамаке. У ее ног лежало собрание сочинений Элизабет фон Ар-ним и три кирпича с переводами сеньоры Альта-грасии.

Он вернулся в спальню и оделся. Потом подошел к гамаку.

«Она похожа на покойницу, – подумал он. – На самую прекрасную покойницу на свете». Наклонился и поцеловал ее в лоб. Надин глубоко вдохнула, будто вынырнула с глубины, и открыла глаза.

– Я поехал в «Аргонавты» по делам.

– Окей, – сказала Надин, потянулась и перевернулась на другой бок.

Вставляя ключ в замок, Улисес услышал из гостиной сонное:

– Не трогайте сад.

Автомобиль, черная «Тойота-Королла», въехал в тупик незадолго до пяти утра. Внезапно пробуравил черноту картинки в камере и остановился точно напротив дома. Сеговия заметил его, когда пошел проверить почтовый ящик. Вытащил два конверта, вернулся домой и немедленно заперся в маленькой комнатке между кухней и кладовкой, куда поступала информация с камер. Просмотрев ночные записи, спросил у Хесуса с Мариелой, не знакома ли им эта «тойота». В восемь утра она все еще была на месте. Тогда они позвонили Улисесу. Через пару минут после звонка водитель завелся и уехал.

– Когда вы вернулись? – спросил Улисес у Хесуса с Мариелой.

– Вчера вечером. Отдали пса на попечение одного нашего друга, ветеринара. Они вчера же выехали из Каракаса.

Они были уверены, что это полиция снова хочет запугать их из-за Тора. Сеговия придерживался иного мнения: это происки молодой хозяйки Паулины.

– Что нам делать? – спросил Хесус.

– Съезжу-ка я поговорю с охранником, – сказал Улисес.

Он подвел машину к будке на въезде в микрорайон. Худой как палка охранник не припоминал никакого похожего автомобиля прошлой ночью.

Улисес повторил: на камерах видно, как черная «тойота» в пять утра въезжает в тупик.

– Вы должны помнить.

Охранник с видимым усилием поднялся на ноги и, ухватившись за раму, встал в дверях.

– Вы что, пьяный? – спросил Улисес.

Охранник, который в дедушки ему годился, покачал головой и, чуть не плача, заговорил:

– Я голодный, сеньор. Три дня ничего во рту не держал, кроме горстки риса по утрам. Ночью несколько машин приезжало и уезжало. Я всех пропускал, врать не стану. Сил не было встать посмотреть, кто такие. Простите. Надеюсь, ничего страшного не случилось.

У Улисеса кольнуло в животе. Он приехал не позавтракав, даже кофе не выпил, и голод давал о себе знать.

– Это вы меня простите. Сейчас привезу вам что-нибудь поесть.

В «Аргонавтах» он попросил сеньору Кармен приготовить две арепы с маслом и сыром. Взял из корзины с фруктами авокадо и банан. Перелил в пластиковую бутылку гуаявовый сок из холодильника и все сложил в пакет. Снова доехал до будки.

– Дай вам бог здоровья, – сказал охранник. Схватил пакет, сел, привалившись спиной к стене, и начал есть.

Улисес вернулся домой.

– Так что нам делать? – снова спросил Хесус.

Улисес подумал.

– По возможности будем откладывать еду для охранника. Я не знаю, как он еще на ногах держится.

– Теперь это обычное дело – люди на улицах в обморок падают, – заметила сеньора Кармен.

– Я имею в виду, что нам делать с машиной? – уточнил Хесус.

– Пока что будем только наблюдать. И оставаться в рабочем режиме, – сказал Улисес.

Пришел Северо с помощником. Проводку уже сделали, розетки распределили, теперь нужно было покрасить дом. Они хотели все подготовить к прибытию оборудования. Согласно инструкциям генерала Айялы, большая часть первого этажа предназначалась под рентген-кабинет, операционную и смотровые.

Мариела и Хесус, со своей стороны, составили список расходных материалов. И договорились с несколькими ветеринарными клиниками о продаже бывшей в употреблении медицинской техники. Оставалось только закупить новые запчасти и все отремонтировать.

– Но все это придется доставать из-за границы, – сказала Мариела.

– Как и корм, – заметил Хесус.

– Ваша правда. Сегодня же все решим, – пообещал Улисес.

И немедленно позвонил адвокату.

Апонте пригласил его пообедать на следующий день в бистро «Либертадор» – заведении, открытом в центре несколько лет назад. Ленточку тогда перерезал сам мэр Каракаса. Пол был выложен чернобелой плиткой, под шахматную доску, в стиле пятидесятых. Апонте сидел за столиком и говорил по телефону. При виде Улисеса он помахал ему, как официанту.

– Никогда тут не был? Тут чависты тусуются. Правительственных много. Чего бы тебе хотелось на обед? – Апонте говорил с ним, как будто они всю жизнь дружили или приятельствовали.

– Зачем нам встречаться именно здесь?

– У меня дела были поблизости, в отеле «Вальдорф». Да и кормят тут вкусно. Заказывай что хочешь.

Улисес посмотрел меню.

– А ты что порекомендуешь?

– Мясо. Из Аргентины привозят.

– Тогда закажи за меня.

Апонте заказал два антрекота с салатом из авокадо и сердцевинок пальмы и два виски – «чтобы отпраздновать».

– А что празднуем?

– Я выиграл очень важное дело. Наконец-то все завертелось. Расскажи мне еще раз про запчасти, я не очень понял.

Слушая Улисеса, Апонте умял целый поднос хлеба с оливковым паштетом.

– Не вижу смысла покупать запчасти в Штатах, – сказал он. – Просто возьмем новое оборудование вместо бэушного. По корму то же самое. Составь мне как можно быстрее список всего необходимого. Сегодня тридцать первое октября. У нас осталось чуть больше двух месяцев. Полпути пройдено.

– А если по какой-то причине у нас не получится, что тогда?

– Твоя квартира достанется детям генерала Айялы.

– Адом?

– Дом перейдет Боливарианскому обществу. Слышал про такое? У них там будет новая штаб-квартира.

– А ты в таком случае что теряешь?

Апонте улыбнулся, взял хлопковую салфетку, лежавшую у него на коленях, и вытер рот.

– Я теряю кругленькую сумму, которая будет выплачиваться в течение пяти лет и избавит меня от кое-какой головной боли. – Апонте пребывал в хорошем настроении.

– Что тебе мешает просто решить вопрос в нашу пользу?

– Завещанием распоряжаюсь не я, а мой отец. Он главный душеприказчик генерала Айялы. И скорее меня продаст, чем подведет генерала. Они были как братья. Поэтому я так забочусь, чтобы сроки, установленные в завещании, были соблюдены.

– Паулина тебе что-нибудь говорила? Намекала?

– Ты имеешь в виду, пыталась ли она меня купить? Само собой. С первого дня. Я сказал ей то же, что тебе: в этом деле я связан по рукам и ногам.

Официант принес мясо. Они долго молчали, смакуя антрекоты.

– Сколько лет твоему отцу? – спросил Улисес.

– Восемьдесят один. А что?

– Извини, что спрашиваю. А если с ним что-нибудь случится, кто тогда станет распоряжаться завещанием?

– Оно перейдет в распоряжение детей генерала. Но старик здоров как бык. Холестерин у него как у мальчишки, и с головой тоже все в порядке.

– Я не к тому. Нехорошо, конечно, с моей стороны так думать о бывшей жене, но от Паулины, мне кажется, можно ожидать чего угодно. – И Улисес рассказал Апонте про черную машину с затемненными стеклами, дежурившую ночью у дома, и про судебного психиатра.

Апонте выслушал, не отрываясь от сочного куска мяса.

– Мы не можем с точностью утверждать, что эта машина имеет отношение к Паулине. Если еще что-то узнаешь, сразу же сообщай. А пока что нужно ускорить работы. Кстати, я видел твое письмо. Телефон заказал. Через пару недель придет. Я тебе его пришлю на дом.

– Айфон?

– Да, серебристый, последний, как ты просил.

– Спасибо.

Апонте заказал еще два виски.

– У нас все получится. Точно получится. – И поднял стакан.

19

Вернувшись в «Аргонавты», Надин при помощи сеньора Сеговии перетащила к клумбам столик, за которым угощались кофе, апельсиновым соком и вкуснейшим печеньем, и засела там за собранием сочинений Элизабет фон Арним, а также тремя рукописями переводов сеньоры Альтаграсии. Вооружилась ручкой и маркером и начала делать заметки. Читала она, откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол. Сонни, Майкл и Фредо все утро пролежали рядом.

– Похожа на графиню, – сказала Мариела. Хесус долгим взглядом окинул жену, потом посмотрел на Надин и кивнул:

– Да, настоящая графиня.

Улисес не мешал ей. После обеда с Апонте он с головой ушел в работу, чтобы успеть запустить фонд. Изредка останавливался понаблюдать, как она читает: в одной руке книга, другая рассеянно гладит загривок счастливца, первым успевшего подобраться ближе. Иногда Надин поднимала глаза на Улисеса, таскавшего оборудование, столы и коробки, вскидывала руку и продолжала читать.

Вечерами, в квартире, было так же. Как будто они так много говорили про Элизабет фон Арним и ее две главные страсти – сады и собак, – что ее призрак стал осенять собой пространство и ход событий. Где-то в другом измерении у Улисеса с Надин родилось пятеро детей и все они выросли и уехали, так что теперь можно было жить естественно, не терзаясь гнетущим чувством долга.

Улисес взволнованно рассказывал про самые простые вещи: про покупку медицинской техники, про то, как Северо ремонтировал протечки, про форму для персонала – Мариела сообщила, что может с кем-то договориться.

– Только она считает, что фонду нужен логотип. И я с ней согласен. Ты, случайно, не знаешь какого-нибудь дизайнера?

И Надин отвечала «да» или «нет» и тут же переводила разговор на Элизабет фон Арним, которую на самом деле звали Мэри Аннетт Бошан, а ее младшей кузиной была Кэтлин Бошан, которая, последовав примеру старшей, тоже стала писательницей, взяла псевдоним и обрела известность как Кэтрин Мэнсфилд.

Первым делом Надин прочла «Элизабет и ее немецкий сад» и «Все собаки в моей жизни». То есть первую книгу фон Арним, опубликованную в 1898 году, и причудливые мемуары, появившиеся в 1936-м, через пять лет после смерти автора. И теперь хотела прочесть в хронологическом порядке остальные двадцать романов, уместившиеся между «Немецким садом» и «Собаками». Она только что закончила The Solitary Summer, выпущенный сразу же после необычайно успешного (за год разошлось больше двадцати тиражей) «Немецкого сада», который представил миру новую таинственную писательницу, скрывавшуюся под слишком уж безыскусным псевдонимом Элизабет.

В «Лете одиночества» – так перевела заглавие сеньора Альтаграсия – вновь появлялась Элизабет из первого романа и знаменитый сад, который она так стремилась уберечь от назойливых гостей, невыносимо нудных светских раутов и даже собственной семьи, мужа и детей, доставлявших ей истинные мучения. Это пренебрежительное, высказанное с предельной честностью отношение к семье вызвало скандал и принесло немало проблем Мэри Аннетт. Что объясняло посвящение из второго романа: «Разгневанному. С некоторыми извинениями и большой любовью». Под «Разгневанным» она имела в виду графа Хеннинга фон Арнима, которого умело и тонко высмеяла в первом романе. До сих пор Надин заглядывала в перевод, только чтобы разобраться в каком-нибудь запутанном английском пассаже. Как в словарь, специально созданный для лучшего понимания исполинского собрания сочинений Элизабет фон Арним в одном томе.

Альтаграсия сопровождала текст множеством комментариев внизу страницы. Некоторые касались деталей перевода. Большинство – биографии Элизабет фон Арним. Были и заметки, содержавшие историческую информацию про Померанию или замок (названный в книге домом) с садом, где писательница обрела рай на земле и где, например, Э. М. Форстер, близкий друг Элизабет, вычитывал рукопись своего первого романа «Куда боятся ступить ангелы».

«Лето одиночества» заканчивалось довольно волнующей сценой. Финал романа совпадал с концом лета, что соответствовало требованиям сюжета: женщина решает провести лето в доме с садом, в полном уединении, не принимая никаких гостей, а муж настроен скептически, он утверждает, что она заскучает и одиночества не выдержит. Но вот лето завершилось, и Элизабет, несмотря на препятствия, выполнила обещание, о чем и сообщает мужу, Разгневанному.

«Если я правильно помню, – сказал он, помолчав, – главная причина твоего стремления уединиться состояла в том, чтобы дать душе возможность взрасти. Можно спросить, взросла ли твоя душа?»

«Ни капельки».

Граф фон Арним обезоружен столь честным ответом и подходит поближе к жене, сидящей у камина. Как всегда, когда он смягчается в наплыве нежности, парирует с улыбкой, утверждая, что честность – весьма редкая черта в женщинах. И это дает начало очередному из многочисленных эпизодов, в которых взбешенная Элизабет возражает мачистским аргументам мужа.

«„Тебе следовало бы считать себя счастливцем и радоваться тому, что рядом с тобой есть женщина".

„А разве я не радуюсь?" – сказал он и обнял меня за талию, ластясь, а когда ко мне кто-то ластится, я немедленно утрачиваю всякий интерес.

Вот так мы с Разгневанным погрузились в полумрак и тишину: моя голова покоилась у него на плече, его рука обвивала мою талию, и что могло быть уместнее, похвальнее и живописнее?»

– Это последнее предложение романа, – сказала Надин.

– Напомнило мне финальную сцену из «Синего бархата»: счастливая пара и птица, кормящая птенчиков, – сказал Улисес.

– Теперь послушай, что пишет Альтаграсия в заметке к этому эпизоду: «Неизменно ироничная Элизабет, здесь ты опускаешься до пошлой мысли, что все мужчины одинаковы. Так же твой муж думает про женщин. Все мужчины движимы гневом, но гнев бывает разный. Есть гнев послушный, как у графа фон Арнима. А есть гнев гневный, так сказать. Дорогая моя, неизменно self-centered^[7] Элизабет, с последним тебе не довелось сталкиваться. На твое счастье». Странно, правда?

– Я думал, Альтаграсия любила фон Арним.

– Конечно, любила. Вся эта тема с садом – попытка походить на Элизабет. Сначала я подумала, это она пишет про обстоятельства смерти фон Арним. Та, когда разразилась Вторая мировая война, жила на юге Франции и переехала в США. Умерла в сорок первом, от старости, будучи уверенной, как и Стефан Цвейг, что Гитлер завоюет всю планету.

– Ну, похоже на то.

– Не знаю. Мне и другое пришло в голову: Альтаграсия говорит не столько об Элизабет, сколько о себе самой.

– В смысле, она имеет в виду Мартина?

– Да. Мартин был ее Разгневанным.

II

20

– Милый, – позвала Мариела шепотом.

Хесус не пошевелился.

– Милый, слышишь? – На этот раз Мариела по трясла его за плечо.

– Что случилось? Что случилось? – Хесус при поднялся.

– Слышишь?

– Что?

– Собаки лаяли.

– Собаки вообще лают. Который час?

Мариела посмотрела в телефоне. Свет экрана озарил ее лицо.

– Без десяти четыре.

– Ложись давай. Еще пару часиков сна урвем.

Мариела встала с постели и надела халат.

– Ты куда? Не вздумай выходить.

– Я только выгляну.

Хесус снова улегся и с силой зажмурился.

– Милый, – теперь Мариела уже не шептала, – в саду кто-то есть.

Они выглянули в окно коридора рядом с их комнатой на втором этаже. В глубине сада, примерно возле решетки, отделяющей его от парка Лос-Чоррос, во мраке металась фигура. Вдруг темноту прорезала ярко-розовая вспышка.

– Я не вижу собак, – сказала Мариела.

– Я спущусь. Жди здесь.

– Я с тобой.

Лестница вела в кухню, смежную с прачечной, откуда видна была только часть сада, потому что собачье кладбище закрывало обзор и единственный свет шел от уличного фонаря.

Послышался звук, как будто ноги терлись друг о друга, и темнота снова вспыхнула ярко-розовым.

Это была Надин.

– Что она делает? – прошептала Мариела, привстав на цыпочки.

– Вроде танцует, – ответил Хесус, описав рукой вращательное движение.

Теперь они различали силуэты собак: те послушно сидели и, сверкая глазами в такт танцу, смотрели, как пляшет Надин.

Снова послышался звук соприкосновения ног, похожий на биение крыльев, и на этот раз Хесус с Мариелой увидели, как Надин приземляется после короткого прыжка. Одна нога прямая, немного отведена в сторону, на второй, слегка согнутой, – вес. Руки расправлены в стороны, как у балерины, завершающей па.

В этот миг Надин, не меняя позы, гибко и четко, словно голубка, повернула голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов и вперила взгляд в подсматривающих.

Мариела подскочила и бросилась к лестнице. Хесус помахал Надин и тоже вернулся в спальню. Мариела спряталась под одеяло.

– Который час?

Мариела посмотрела в телефон:

– Тридцать пять минут пятого.

– Я в душ. Вспотел весь.

– Можно я с тобой посижу в ванной?

– Конечно.

Хесус вышел из душа, и на его место ступила Мариела.

– Подожди, я быстренько помоюсь.

Хесус вытерся, опустил крышку унитаза и сел. Потом они оделись и сидели на кровати, пока не рассвело.

Спускаясь в кухню, Мариела спросила:

– Что будем делать?

– Думаю, надо поговорить с Улисесом.

В кухне сеньора Кармен только сварила первый утренний кофе.

– А где Сеговия? Разоспался? – спросил Хесус.

Сеньора Кармен не ответила. Отпив глоток, показала дымящейся чашкой в сторону окна. В саду разворачивалось странное представление. Надин в ярко-розовом закрытом трико и тонкой черной футболке будто бы делала растяжку перед собаками.

– Чего это она? – заговорила наконец сеньора Кармен.

Все трое подошли к окну.

– Йога, – сказала Мариела. – Такие упражнения на растяжку. Это первая поза. Приветствие солнцу.

Сеньора Кармен налила кофе Хесусу и Мариеле, и все снова предались наблюдениям. Фредо, Майкл и Сонни сидели напротив Надин и внимательно следили за всеми ее движениями.

Допили кофе. Сеньора Кармен взглянула на донышко чашки и сказала:

– Посмотрю, что там с Сеговией.

Еще не затихло шарканье ее усталых ног, когда залаяли собаки.

Мариела с Хесусом переглянулись.

– Ты иди, – сказала Мариела.

Надин сидела на траве и смотрела в никуда.

Трико немного испачкалось в размягченной росой земле. Узнав Хесуса, Надин только и сказала:

– Я ничего не делала.

И тогда послышался крик сеньоры Кармен. Хесус кинулся в комнату Сеговии. Отстранил сеньору Кармен и увидел его: старик лежал на полу, как будто уснул: Но храпа слышно не было. Приемник валялся рядом с телом, немой и смятый, словно лесная хижина, на которую упало дерево.

21

Народу на похоронах сеньора Сеговии было мало. Мариела, Хесус, сеньора Кармен и Улисес – от «Аргонавтов». От семьи – только брат покойного Франсиско, который привел с собой человека с каракасской канатной дороги.

Надин не пошла.

Улисес взял на себя обязанность позвонить сеньору Франсиско и сообщить новость. В ответ раздалась целая обойма фраз, прерываемых тяжелым дыханием.

– Франсиско Сеговия, да, сеньор. Факундито? Ах ты ж черт. Братик мой Факундито, вот тебе и на. Ну, спасибо, что позвонили. Нет, бдение устраивать не нужно. Да, у нас есть участочек на Восточном кладбище.

Похороны удалось назначить на следующий вечер. Отпевания не было, но Улисес счел нужным сказать несколько слов. Он сделал упор на том, как долго и преданно Факундо Сеговия трудился у генерала Айялы.