Текст книги "Симпатия"

Автор книги: Родриго Кальдерон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Annotation

Действие романа происходит в период кризиса в Венесуэле и краха чавизма, на фоне массового оттока представителей интеллектуального класса. Главный герой Улисес Кан получает известие от своей жены Паулины: она бросает его и уезжает из страны. Два последующих события еще больше меняют жизнь Кана: возвращение Надин, несбывшейся когда-то любви, и смерть тестя, генерала Мартина Айялы. Из завещания Айялы Улисес узнает, что ему поручена миссия – превратить большой фамильный особняк в приют для брошенных собак. Если ему удастся сделать это в срок, он унаследует роскошную квартиру, которую некогда делил с женой. Книга о семье и сиротстве, о любви и предательстве, о борьбе со злоупотреблением властью и политических процессах в Венесуэле.

Симпатия

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

II

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

III

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Благодарности

notes

1

2

3

4

5

6

7

Симпатия

Родриго Бланко Кальдерон

Посвящается моей сестре Габриеле, ангелу бездомных собак

Simpatia

Rodrigo Blanco Calderon

СИМПАТИЯ, ж. От латинского sympathia, происходящего, в свою очередь, от греческого avpnaQeia (sympatheia) — «общность чувств». 1. Приязнь между людьми, как правило, спонтанная и взаимная. 2. Приязнь к животным или вещам. Предполагается, что может наличествовать у некоторых видов животных. 3. Биол. Физиопатологическая активность между органами, не имеющими прямой связи между собой. 4. Физ. Связь между двумя системами или телами, при которой действие одного приводит к аналогичному действию второго. Толковый словарь испанского языка

I would like, to begin with, to say that though parents, husbands, children, lovers and friends are all very well, they are not dogs^[1]. Элизабет фон Арним

За тобой следует большой пес,

верный, медленный пес нашего отчуждения. Висенте Хербаси

I

1

В тот день, когда его жена уехала из страны, Улисес Кан решил завести собаку.

Если посмотреть на дело с безжалостной точки зрения – а эта роскошь становится доступна, только если браку пришел конец, – в таком решении был смысл. Перед свадьбой Улисес предупредил невесту, что не хочет детей. Паулина ответила, что на собак у нее аллергия.

Мартин, его тесть, в первой же беседе, состоявшейся почти сразу же после медового месяца, поведал, что у Паулины нет аллергии ни на собак, ни на пыль, ни на что-либо еще.

– Разве только на радость, как у ее матёри, царствие ей небесное.

После этих слов тесть оглушительно расхохотался. Улисес попробовал тоже рассмеяться, но тут старика прихватил такой приступ кашля, что Улисесу показалось, будто тот сейчас скончается.

– Жить можно и без собак. Но не нужно, – сказал Мартин, прокашлявшись.

Тогда-то Улисес и понял, что его брак обречен. А теперь, ища в интернете приют, где можно взять собаку, понял, что Мартин был прав. Прав с самого начала.

Тесть отличался «пропащей красотой» – этим словосочетанием Улисес описывал его в воображаемых разговорах с друзьями. Когда последний друг переехал с семьей в Буэнос-Айрес, Улисес вышел из их общей вотсап-группы.

«Так уезжаем мы – те, кто остается», – подумал он.

Своей красотой тесть напоминал Алена Делона. У Улисеса складывалось впечатление, что Мартин не только знает об этом сходстве, но и тайно его подчеркивает. Его бросили в детстве, он ненавидел своих детей и женщин, вспоминал годы в армии как безупречную идиллию, устроил у себя во дворе кладбище собак и, старея, все крепче и крепче подсаживался на одиночество. Многие важные и малоизвестные подробности жизни Алена Делона отражались в жизни Мартина.

Улисес подметил связь, когда они с Мартином смотрели по телевизору документальный фильм, посвященный пятидесятилетию выхода «Леопарда» Лукино Висконти. У Делона брали интервью прямо в Палермо, возле палаццо Ганджи, где снималась знаменитая сцена бала.

– Никогда прежде столько красоты не собиралось вместе: Ален Делон, Клаудия Кардинале и Берт Ланкастер, – сказал Мартин, загибая пальцы, словно перечислял состав «Наполи» восемьдесят седьмого года.

Улисесу пришло в голову, что в жизни тестя, в каком-то из пышных залов его прошлого, случилась, вероятно, своя Клаудия Кардинале.

Он так прямо и спросил. Мартин фыркнул:

– Идиотские вопросы задаешь, Улисес. Ну конечно, у меня есть своя Клаудия Кардинале. И у тебя тоже есть, я точно знаю. Но даже мужчина, у которого никогда не было своей Клаудии Кардинале, всегда может полюбоваться на Клаудию Кардинале. – С этими словами он указал на экран: – Понимаешь?

Улисес кивнул, но, кажется, не понял.

Он не знал, почему тесть перестал общаться со своими детьми. Паулина тоже не знала и утверждала, что смогла это пережить, хотя в глубине души ее явно снедала обида. Улисес настоял на знакомстве: как можно не знать собственного тестя? Паулина увиливала как могла, но в один прекрасный день все-таки привезла его к дому на границе парка Лос-Чоррос, в конце круто идущей вверх тупиковой улицы. Улисес всего раз был в этом парке на северо-востоке Каракаса, одном из самых старых в городе и знаменитом водопадами и прудами. Семейство Хан устроило там пикник, чтобы отпраздновать долгожданную беременность. «У тебя будет братик», – сказали они Улисесу с вымученными улыбками. Улисес хорошо помнил, в каком молчании, нарушаемом только звуком падающей воды, прошла та детская прогулка.

– Откуда она берется? – спросил он, показывая на водопад.

– Вода? – уточнил сеньор Хан.

– Да.

– С горы Авила. Вон оттуда, сверху.

Улисес окинул взглядом огромную зеленую массу, на которую направлял палец сеньор Хан. Горная цепь защищала город, повернувшись к нему спиной, словно спящий великан.

– А мы сейчас разве не на Авиле?

– Нет, Улисес. Это парк Лос-Чоррос. Авила за ним. Если пойдешь вверх по водопаду, дойдешь до горы.

В тот первый раз Паулина остановила машину перед кирпичным фасадом с большой черной дверью и предупредила:

– Не вздумай поднимать эту тему.

– Какую?

– Почему мы не разговариваем и все такое. Он на тебя наорет и выгонит. Хотя он в любом случае наорет и выгонит.

Потом она уехала и оставила его одного перед дверью. Улисес почувствовал себя Крисом О’Доннеллом на пороге домика Аль-Пачино в «Запахе женщины». В отличие от героя фильма, Мартина держала взаперти не слепота, а эмфизема легких.

– Четвертая стадия. Я в жопе, – сказал он Ули-сесу вместо приветствия.

Мартин посвящал жизнь старым фильмам и чтению. Впрочем, у него было еще две пенсионерских страсти: уход за садом и выгуливание собак. Каждый день он вместе с сеньором Сеговией, своим шофером и правой рукой, водил на прогулку Майкла, Сонни и Фредо – двух немецких овчарок и беспородного пса с улицы, представлявших собой, по словам хозяина, то еще зрелище. Собак на машине везли до парка чуть ниже проспекта Бояка, что на высоте тысячи метров над уровнем моря, и там выпускали. Мартин иногда тоже выходил, а иногда наблюдал из внелорожиим, как они бегают, прыгают, лают, рычат, покусывают друг друга, словно смотрел с качки на каком то безумном ипподроме. И возвращался в неизменно прекрасном настроении, как будто выиграл или проиграл пари с самим собой.

В тот первый вечер они проговорили шесть часов. Когда Паулина заехала за Улисесом, уже поздно ночью, она не могла прийти в себя от удивления. Хотела знать, как дела у отца, о чем они беседовали, как все прошло.

Улисес попытался связно пересказать беседу, но понял, что воспоминания у него неясные. Точно он знал только одно: он великолепно провел время.

– Кстати, твой отец – настоящий красавец. Я теперь понимаю, от кого у тебя такие глаза.

Она смягчилась, и на миг Улисес увидел, как маленькая Паулина будто выплыла на поверхность из глубин собственного лица, но тут же канула снова.

– Я думаю, это потому, что я тоже сирота, – сказал он, как бы извиняясь.

– Вы и про это говорили?

– Нет.

– А что, сиротки друг друга издалека видят, что ли?

Поразмыслив, Улисес кивнул:

– Да. Думаю, да.

Остаток пути прошел в молчании. Уже на пороге квартиры Паулина сказала:

– Прости меня.

– Да я с удовольствием. Он меня и на следующей неделе ждет в гости.

– Окей.

– Но если тебе неприятно, я не пойду.

– С чего мне должно быть неприятно? Иди. Вот так Улисес Кан подружился со своим тестем, красавцем-мужчиной, похожим на Алена Делона.

2

Накануне того злополучного дня Улисесу приснилась Клаудия Кардинале – в знаменитом кадре из «Леопарда», где персонаж Алена Делона видит ее впервые. Во сне Клаудия Кардинале одновременно была Надин, а дело происходило не в палаццо Гянджи в Палермо, а в культурном центре, где Улисес вел встречи киноклуба. Центр представлял собой книжную лавку с аудиториями на втором этаже. Клаудия – она же Надин – держала в руке мобильный телефон.

– Что ты тут делаешь? – спрашивал во сне Улисес.

– Ты же мне звонил, – отвечала она и показывала телефон.

Он удивленно рассматривал аппаратик в руке у женщины, одетой в платье эпохи Гарибальди, и ничего не понимал. На экране было сообщение от него, состоявшее из единственного слова: «Приезжай». После этого они занялись любовью.

Улисес проснулся в слезах и с мощной эрекцией. Было почти девять утра. Паулина давно уехала в офис. Он вытер слезы и принял холодный душ.

Пока пил первую чашку кофе, зашел в «Твиттер» и посмотрел новости. Ночью на проспекте Франсиско де Миранды военизированная группировка убила студента. Еще только первые числа апреля; к своему исходу месяц лопнет, как зрелый гранат, утопая в собственной крови. Улисес долго рассматривал фотографию рыдающей навзрыд матери убитого, но мог думать только о своих слезах после пробуждения. Сон прервался, как раз когда они занялись любовью. Может, он поэтому плакал? Но в таком случае он еще во сне должен был понять, что все это ему снится. Или он плакал из-за странного сочетания телефона и платья? Так или иначе, в Зазеркалье, так сказать, было тело Надин. А по эту сторону зеркала – его собственное тело, разметавшееся среди простыней на слишком большой кровати, и слезы.

Он взялся читать эссе Борхеса «Цветок Колри-джа» и потерял все утро, порхая по страницам старого зеленого тома полного собрания сочинений, словно шмель у горных отрогов. Ближе к полудню открыл блокнот и записал заглавие: «Член Колри-джа». И собирался заполнить несколько страниц первым, что придет в голову, когда получил сообщение от Паулины: «Я уезжаю из страны. Я так больше не могу».

Улисес долго смотрел на экран телефона. Экран гас, и Улисес трогал его пальцем, чтобы убедиться, что сообщение никуда не делось.

Ему хотелось написать Надин: «Приезжай», но он этого не сделал.

А Паулине написал: «Ок».

На что она мгновенно ответила: «Я хочу уехать одна. Понимаешь, о чем я?»

Улисес тоже не стал раздумывать над ответом: «Понимаю, Паулина. Пусть так и будет. Вечером поговорим».

Он должен найти Надин. Теперь уж точно. А если не найдет? Или она не ответит?

На этот раз Паулина долго молчала, но потом написала: «Спасибо».

Поскольку брак не продлился положенных пяти лет (недавно отметили четвертую годовщину), развестись немедленно они не могли. Лучше всего, сказала Паулина вечером, подписать соглашение о раздельном проживании и сделать доверенность на адвоката, чтобы официально развел их через год.

– Квартира записана на меня, поэтому продавать ее буду я. Расходы на адвоката тоже беру на себя, он друг семьи. Тебе достанется десять процентов; надеюсь, ты не против. Оставайся, пока не найдется покупатель. Даже можешь показывать квартиру. Машину забирай себе, – сказала Паулина.

Улисес согласился. Взамен Паулина попросила только замолвить словечко перед отцом, чтобы позволил навестить его перед отъездом.

После этого разговора Улисес приехал к Мартину и без обиняков рассказал про развод и отъезд Паулины.

– Она уезжает через два месяца. Максимум через три. И просила меня передать, чтобы вы ее приняли перед этим.

– Нет, – отрезал старик и увеличил громкость телевизора.

Улисес немного подождал и снова закинул удочку.

– Паулине очень плохо, – соврал он.

– Слушай, Улисес, – сказал Мартин, выключая телевизор, – я тебе сейчас объясню, чтобы стало понятно: квартира, где вы живете, не Паулинина, а моя. Хочешь там остаться после ее отъезда?

У Улисеса пересохло в горле.

– Хочешь или нет?

– Да, – сказал он наконец.

– Отлично. По мне, живи сколько влезет. Но если еще раз станешь мне нудить про Паулину, завтра же окажешься на улице. Понял?

– Понял.

Улисес подумал, что ему пора. Но Мартин как ни в чем не бывало спросил:

– Читал Элизабет фон Арним?

– Кого?

– Элизабет фон Арним.

– Нет.

– Я тоже. Но мне о ней рассказывали, и я запомнил. Она была австралийка, знаменитая писательница в свое время. Под конец написала мемуары и назвала «Все собаки в моей жизни». И там вроде бы только про это. История каждой из ее собак. Про мужей, про детей, про любовников – ни слова. Только про собак. Охренеть, да?

– Да, – ответил Улисес.

– Пойдем сад посмотрим, – сказал Мартин и поднялся с кресла.

Улисес мечтал побывать в саду с тех пор, как узнал, что у тестя там кладбище собак. До этого момента он видел только переднюю дома, широкую лестницу на второй этаж и комнату, где Мартин принимал его. Правда, однажды заблудился, выйдя из туалета у лестничной площадки, и попал в библиотеку, просторный зал с высокими потолками, где все стены скрывались за стеллажами, полными книг. А под самым потолком, там, где стеллажи кончались, висела самая большая коллекция портретов Симона Боливара, Освободителя, что Улисесу доводилось видеть.

Сад оказался огромным, он шел до самого подножия горы, на которой располагался парк Лос-Чоррос. Сад и парк разделялись тонкой металлической сеткой, издалека похожей на паутину.

– Не боитесь? – спросил Улисес, указывая вглубь сада.

– Чего?

– Что кто-нибудь залезет. Или от ливней сель с горы сойдет.

Мартин улыбнулся:

– Когда Каракас затопит – а его обязательно затопит, – только эта гора с окрестностями и останется. К тому же в парке есть пост нацгвардии, круглосуточно патрулируют. Я сам добился, чтобы его там устроили, когда дом только купил.

Сад состоял из двух частей. В одной привольно бегали Майкл, Сонни и Фредо, и туда вела калитка во внутренней решетчатой изгороди высотой не больше метра, которую собаки почему-то не перепрыгивали. Вторая, гораздо меньше, пряталась за вереницей причудливо подстриженных кустов. Там, тоже за калиткой, покоились собаки, почившие в последние годы.

Могил было четыре. Каждая выглядела как утоптанный участочек, укрытый камнем и увенчанный деревянной табличкой с кличкой и датой смерти.

– Инь-Инь, Чиру, Орео и Чоби, – сказал Мартин. Вид у нею был спокойный.

– Когда вы решили сделать кладбище?

Мартин вздохнул:

– Когда понял, что, несмотря на все доказательства обратного, Бог, возможно, существует. Однажды я взглянул на своих собак, а за ними вроде бы разглядел Бога, тогда и понял. Поздно, к сожалению.

– А ваша жена что сказала?

– Жена?

– Паулинина мама. Что она сказала про собачье кладбище?

– Тебе какая разница, что там думала или не думала ее мать? Это никакого отношения к делу не имеет.

– Простите. Не знаю, зачем спросил.

– Хотя, может, и имеет, если вдуматься. Правы были церковники в Средние века. Женщины – противоположность собакам. Они доказательство того, что дьявол тоже существует.

– Вы и в самом деле так думаете, Мартин?

– Конечно, я так думаю. Взять хотя бы Паулину.

– А что с Паулиной?

– Ты что, ничего не понял, Улисито?

– Насчет чего?

– Она спит и видит, как заполучить наследство. Боится, что я помру и ничего ей не оставлю. Мечтает продать квартиру и вышвырнуть тебя на улицу, как собаку, без гроша в кармане.

3

Паулина уехала в последнюю неделю июня, а в начале сентября Улисес снова увидел ее на похоронах генерала Мартина Айялы.

Бдение проходило на Восточном кладбище. Улисес вступил под своды часовни, опасаясь увидеть окоченелое тело тестя. Но внутри царило такое напряжение, что про свой страх он тут же позабыл. Немногочисленные родственники сидели двумя группками по сторонам урны. Это были сплошь военные в парадной форме. Странным образом группки не общались между собой. Ни единого слова или жеста не направлялось слева направо или наоборот. Друг на друга они глядели, словно противники на разных берегах реки, и в любой момент были готовы скомандовать своему отряду пехоты реку форсировать.

Он подошел к гробу и остановился. За спиной раздалось шушуканье.

– Это вроде зять, – произнес кто-то шепотом так, что все услышали.

Улисес стоял, склонив голову, смотрел на каменное лицо Мартина и изображал скорбную сосредоточенность, потому что сосредоточиться по настоящему в этой диковатой обстановке не мог. Через две минуты встрепенулся, отошел на пару шагов и стал читать надписи на венках: «Генералу Мартину Айяле Айяле, доблестному защитнику Родины, от Каракасской военной академии»; «Генералу Мартину Айяле Айяле, столпу венесуэльской армии, от Боливарианской военно-воздушной академии штата Ара-гуа»; «В память о нашем мудром товарище от Боливарианского общества Каракаса»; «Навсегда в наших сердцах. От работников отеля „Гумбольдт"». «Отель „Гумбольдт"?» – удивился про себя Улисес.

Кто-то потрогал его за плечо. Оказалось, сеньор Сеговия.

– Молодая хозяйка приехала, – сказал он, кивая в сторону дверей.

Улисес не понял.

– Сеньора Паулина, – пояснил Сеговия.

– Ах да, конечно, – сообразил Улисес и направился в главный зал.

Вид у Паулины был опустошенный. Как будто землетрясение смяло все ее движения и вот-вот сбросит в пучину. Он попытался проявить задушевность, как во времена, когда они жили вместе, почти братскую, немного печальную задушевность пары, которая еще не совсем разошлась. Но она его остановила:

– Не надо лицемерия.

– О чем ты, Паули? – спросил Улисес, бледнея. Он подумал о Надин. Сеньор Сеговия не мог проболтаться. Может, Кармен, горничная?

– Я оспорю наследство. Не надейся добиться своего. – Она развернулась и пошла в часовню.

Мартин оставил Улисесу квартиру.

Накануне позвонил адвокат тестя: сообщил, что тот скончался, и попросил срочно приехать а офис. Адвокат был молодой, примерно ровесник Улисеса. Он вручил ему копию касавшейся его части завещания.

– Вы серьезно? – спросил Улисес.

– Да, но там есть условие. Генерал Айяла возложил на вас руководство одним проектом – если согласитесь и все выполните за время, указанное в завещании, станете владельцем квартиры, сеньор Кан.

Мартин распорядился передать свой особняк, известный как «Аргонавты», фонду, спасающему собак с улицы. Задача Улисеса состояла в том, чтобы вместе с супружеской парой, хозяевами фонда, переобустроить дом под новые нужды и запустить работу приюта.

– В течение ста двадцати дней с момента смерти. То есть за четыре месяца. Если считать с сегодняшнего дня, фонд должен открыться в новом помещении самое позднее третьего января следующего года, – сказал адвокат.

– Но… почему я? – только и вымолвил Улисес.

Адвокат пожал плечами:

– Сеньор Мартин оставил средства на финансовое обеспечение фонда в течение нескольких лет. Ими буду заниматься я.

Улисес переварил сказанное и спросил:

– А Паулине и ее брату Мартин ничего не завещал?

– Зачем вам это знать?

– Просто так. Хотя, сами понимаете, я могу нажить проблем с ними из-за всего этого.

– Понимаю. Не переживайте. Дети сеньора Мартина остались вполне обеспечены.

– Хорошо, если так. Но им все равно это не понравится. Знаете, Паулина терпеть не может собак.

Адвокат усмехнулся:

– Эта квартира, если вы дождетесь повышения цен, будет стоить целое состояние, пусть и небольшое. Но жемчужина короны – особняк. Если у вас начнутся какие-либо юридические проблемы с наследством, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

– Окей.

– Отлично. В этой папке документы по фонду. Вся необходимая информация и контакты супругов Галиндес, которые его содержат. Я рекомендую связаться с ними как можно скорее.

– Свяжусь, – сказал Улиеес.

4

Фонд «Симпатия к собакам» был создан за три года до смерти сеньора Мартина Айялы и через несколько месяцев после смерти Ампарито, маленькой дочки Хесуса и Мариелы. Сначала он действовал как сеть поддержки в соцсетях. Хесус работал кинологом, Мариела – ветеринаром. Через соцсети они распространяли информацию о брошенных и уличных собаках, нуждавшихся в хозяевах. Чаще всего сами и спасали бродячих псов, а потом развозили по приютам и клиникам, с которыми сотрудничали. Там собак подлечивали и искали им новый дом. Фонд существовал, точнее, выживал на пожертвования подписчиков – деньгами или кормом.

Когда наступил кризис и начался голод, дела пошли гораздо хуже. Все, кто мог, уезжали из страны. Самые удачливые улетали; многие при этом не оборачивались. Когда билеты были уже куплены, апостили получены, родительская квартира продана за четверть стоимости, когда уже уволились с работы и по последнему разу обошли врачей, когда забрали детей из школы, даже в середине учебного года, потому что времени терять нельзя, когда все было готово, люди в последний раз садились в машину и ехали в парк подальше от дома. Там они притормаживали, выпускали собак с заднего сиденья, а когда счастливые собаки выпрыгивали наружу, юркали обратно за руль, срывались с места и удирали.

За последний год Хесус и Мариела подобрали невообразимое количество собак. Все знакомые клиники и приюты были переполнены. Тогда они начали привозить подобранных в свой собственный дом в районе Эль-Параисо. Собаки попадались всех пород, возрастов и размеров. Откормленные, оголодавшие, щенки, старики, больные раком, больные чесоткой. Грустная разрозненная стая, превращавшая город в военный госпиталь.

Пресса постепенно стала обращать внимание на происходящее. Сначала появился репортаж про пятьдесят лошадей на ипподроме Санта-Рита на западе страны, умерших от истощения. Репортаж был с фотографиями: вылезшие из орбит глаза, безразличные к тучам мух, ребра и прочие кости под ошметками шкуры. Потом стала известна история Росенды, слонихи из зоопарка Карикуао: ее шкура болталась на исхудалом, едва способном двигаться теле, словно битый молью театральный занавес. А позже задумались и о собаках. Бродячих, которых многие умалишенные начали убивать и поедать прямо на улицах. И домашних – таких хозяева бросали в парках или привязывали, не оставив еды и воды, к решетке какой-нибудь фабрики, парковки или автосервиса, воспользовавшись мертвенным безлюдьем выходных дней.

В апреле начались студенческие протесты, и все стало еще ужаснее. Между армией и манифестантами шли стычки, и под перекрестным огнем пожертвования фонду практически прекратились. Несколько собак умерло от голода или отсутствия нужных лекарств. К июню военные убили уже не меньше ста молодых людей, арестовали около тысячи и сумели полностью подавить протест. Теперь они приходили за «конспираторами» прямо домой, по доносам бдительных соседей, состоявших в районных революционных советах.

Огромный спальный квартал Лос-Вердес в районе Эль-Параисо неделю подвергался атакам: военные распыляли с шоссе слезоточивый газ. Говорили, это потому, что там жило несколько студентов, связанных с недавними беспорядками. И действительно, к концу третьего дня увезли больше двадцати человек – их поймали во время операции, продлившейся много часов и показанной впоследствии по всем каналам.

Однако самый большой резонанс вызвало убийство Тора, беспородного, но домашнего пса. Когда военные ворвались в квартиру хозяев, он залаял, и один солдат выстрелил в него дробью. Хесус и Мариела жили в квартале Одила, около стадиона Бри-хидо Ириарте, недалеко от Лос-Вердес. Кто-то дал хозяевам Тора адрес, и те разбудили их в час ночи звонками и криками.

Дробь выбила Тору глаз и вынесла часть мозгового вещества. Хесус думал, что собаку еще можно спасти, ведь Тор, хоть и выл от боли, но смотрел оставшимся глазом довольно бодро. И все же Мариела, удалив остатки дроби, сказала, что раны слишком серьезные. Хозяева к тому времени уехали в военную комендатуру, куда увезли их сына. Мариела позвонила хозяйке, объяснила ситуацию и попросила разрешения усыпить собаку.

К пяти утра все было кончено. Они положили труп Тора в пакет, чтобы отвезти в клинику на кремацию.

И тогда Мариела разрыдалась и сказала мужу:

– Я больше не могу. Пожалуйста, давай уедем из этого адища.

И они бы уехали и бросили на произвол судьбы немногочисленных собак, которых еще могли спасти в хаосе катастрофы, если бы через несколько дней не раздался странный звонок: генерал авиации в отставке Мартин Айяла Айяла приглашал их к себе.

5

Дни, когда Хесусу и Мариеле позвонили от генерала, вообще были богаты на события. Волна возмущения, поднявшаяся после убийства Тора, не помешала военным методично распылять над кварталом Лос-Вердес слезоточивый газ: четыре часа утром, четыре вечером, два ночью. Ждали новых облав, но этого не случилось. Обочина шоссе была завалена сотнями газовых патронов, а никто так и не знал, почему осада продолжается.

И в одно прекрасное утро батальон по подавлению беспорядков просто исчез с дороги, а газовые атаки прекратились.

Примерно так же получилось с Надин. Паулина уехала, прошло две недели, а Улисес все оттягивал момент, прежде чем позвонить и выяснить, где Надин. Дни он проводил, рассматривая фотографии собак из приютов, но выбрать не мог. В результате Надин позвонила сама, будто и не пропадала на целые годы.

– Привет, – сказала она.

И Улисесу хватило этого короткого, с придыханием произнесенного слова. Он узнал ее.

– Где ты? – спросил он.

– В Каракасе.

Такой абстрактный ответ в прежние времена, до всеобщего исхода, прозвучал бы абсурдно. А сейчас – как будто его на ухо шепнули.

– А ты? – спросила Надин.

– Дома. Адрес помнишь?

– Да.

– Тогда приезжай.

«Приезжай», – повторил Улисес и повесил трубку. Четыре года ушло у него, чтобы выговорить слово, которое он тогда проглотил, и оно увязло, словно живая еще птичка в земляных глубинах его груди.

Улисес открыл дверь, впустил Надин, и они набросились друг на друга, как оголодавшие. Надин кончила очень быстро. Ее оргазм был похож не на упавший в воду камень, от которого расходятся круги, а, скорее, на удар топором, короткий, резкий, одним махом рассекающий древесину. Почти лишенный наслаждения. Улисес ускорился, вошел как можно глубже и застыл, пока не вытекло все до капли. Кровь превратилась в горячий снег.

Теперь они лежали рядом, смотрели в потолок и дожидались, пока выровняется дыхание. Надин не спросила про Паулину, не взглянула на часы и, казалось, не обратила внимания на то, как стремительно все прекратилось. Улисес не думал о том, нужно или не нужно было кончать в нее. Давным-давно их тела превратились в пещеры, ожидающие ночного зверя.

Потом они заговорили. О разном. Обменивались фразами, будто случайно перепутанными предметами одежды. Прикрывали кожу неясными словами, подчеркивающими то, что оба и так знали: теперь они вместе. Улисес сказал, что Паулина уехала из страны. Надин сказала, что принимает противозачаточные. Нет, мужчины у нее нет, зато есть поликистоз яичников.

Она недавно вернулась из Буэнос-Айреса. Там окончила магистратуру по современному танцу и пыталась устроиться на работу. Но не получилось, и она решила вернуться в Венесуэлу.

– Но здесь полный кошмар, Надин, – сказал Улисес.

– Зато здесь ты.

И тогда Улисес всмотрелся в нее внимательнее. Увидел преждевременные морщины. Седую прядь в районе пробора. А тело, не считая шрама на животе, было гладким и бархатистым. Может, так всегда у танцовщиц. Голова и тело как будто от двух разных людей, и отношения между ними – как у Дориана Грея с его портретом, только наоборот. Балерины, думал Улисес, обычно не красятся, и на их лицах видны все безжалостные следы времени, а вечно молодые тела скрывают какой-то тайный договор.

Он рассказал Надин, что по-прежнему ведет киноклуб, но участников находить все труднее и труднее.

– Все уезжают.

– А на что ты живешь?

Секунду он размышлял, не соврать ли ей про сбережения в долларах, продажу машины или что-то в этом роде.

– По правде говоря, сейчас меня содержит мой тесть. Точнее, бывший тесть.

И в общих чертах описал свои отношения с Мартином.

– Я бы хотела с ним познакомиться, – сказала Надин.

– Не получится.

– Почему? Ты же сам говорил, Паулину он ненавидит.

– Он всех женщин ненавидит.

– Наверняка жена у него была сущая ведьма.

– Не знаю. Я обожаю старика, но видно, что он человек конченый.

– Он дает нам кров и пищу. Я должна заручиться его симпатией.

– Нам?

– Я шучу, дурачок, – сказала Надин, внезапно пустив в ход аргентинский акцент.

Улисес навис над ней, поцеловал и медленно отправился в путь по ее телу, словно по лесу, где царили разом все времена года, ведомый только кончиком собственного носа. Уловил на маленьких грудях запах палых листьев. Аромат рисового молока на внутренней стороне бедер. Осторожно развел руки – под ними пахло шкафом со свежевыстиранным бельем. Узловатые, истерзанные танцем ступни сверкали, как мраморные.

«Я брежу», – подумал Улисес.

В каждом поцелуе и в каждом испарении кожи Надин словно проступало безумие: оно покусывало Улисеса и не давало спать.

6

– Клаудия вернулась, – объявил Улисес.

– Кто? – рассеянно спросил Мартин, не отрывая взгляда от телевизора.

На прошлой неделе Улисес пропустил обязательный визит к Мартину и решил рассказать ему правду.

– Моя Клаудия Кардинале. Она вернулась.

Мартин взглянул на Улисеса впервые с его прихода, на несколько секунд перевел глаза на экран, произнес:

– Ни хрена себе! Ну, поздравляю, Улисито! – и выдал залп оглушительного хохота, из тех, что иногда кончались приступом удушья.

– Вы не против, Мартин?

– Чего это я должен быть против?

– Из-за Паулины, я имею в виду.

– Не дури, Улисес. Я тебя умоляю. Как ее зовут?

– Надин.

– Красивое имя. Француженка?

– У нее мама француженка.

– Когда приведешь познакомиться?

Надин не удивилась приглашению Мартина. «А что, если это какая-то уловка старика?» – думал Улисес. Но нет, быть такого не может. Про Надин никто не знает. Хотя один раз она приходила к нему еще до романа, когда он сдуру решил пригласить на вечеринку приятелей по культурному центру. Паулина позвала своих, из офиса, – их было больше, и они оказались громче. Две эти группы, словно похмельные футбольные команды, почти не пересекались. Каждая заняла свою половину поля и стала пасовать между собой. Вечером, когда гости ушли и они стали убирать со стола, Паулина ни слова не сказала про Надин. Да и ни про кого из друзей Улисеса. Только проронила:

– Отлично провели время, да?

– А то! – ответил Улисес.

Потом они пошли в спальню, погасили свет и уснули.

Но Мартин, продолжал размышлять Улисес, – человек могущественный. Паулина рассказывала – правда, без подробностей, – что он был связан с самим Чавесом со времен учебы в Военной академии. Отношения были двойственные, поскольку Мартин числился среди главных участников подавления попытки государственного переворота, устроенной Чавесом 4 февраля 1992 года. В девяносто девятом он вышел в отставку. В последующие годы Боливарианская революция завладела всеми сферами жизни в стране. После мятежа против Чавеса 11 апреля 2002 года и возвращения последнего к власти два дня спустя начались чистки в вооруженных силах, государственной нефтяной компании PDVSA и Верховном суде. Некоторых отставных офицеров они тоже задели. Но только не Мартина – ни тогда, ни после.