Текст книги "Час волка"

Автор книги: Роберт Рик МакКаммон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Грохоча, поезд влетел в восточный туннель и продолжил свое движение к Минску. Одинокий красный фонарь мотался из стороны в сторону на буфере последнего товарного вагона. Дым, расползавшийся вдоль оврага, отдавал горьковатым запахом гари. Михаил вошел в него, следуя вдоль рельсов, все еще ощущая жар промчавшегося поезда. Пепел еще вихрился у земли ночными умиравшими звездочками.

– Никита! – позвал он. – Где...

На него прыгнула сильная темная фигура. Черный волк придавил лапами плечи Михаила и сбил его на землю. Потом волк поднялся, встал Михаилу на грудь, раскосые глаза уставились на его лицо, пасть раскрылась, показывая блестящие белые клыки.

– Прекрати, – сказал Михаил. Он ухватил морду Никиты и оттолкнул в сторону волчью голову. Волк зарычал, щелкнув челюстями у его носа. – Ты перестанешь? – потребовал Михаил. – Ты же сейчас меня раздавишь!

Волк опять обнажил клыки, прямо перед носом у Михаила, а затем из пасти выскочил влажный розовый язык и лизнул его лицо. Михаил взвизгнул и стал сталкивать с себя зверя, но весил Никита немало. Наконец Никита соскочил с груди Михаила, и мальчик уселся, предчувствуя, что на следующее утро найдет у себя на коже оставленные лапами синяки. Никита стал бегать кругами, щелкая челюстями в охоте за собственным хвостом, просто ради веселья, а потом прыгнул в высокую траву на краю оврага и стал кататься по ней.

– Ты ненормальный! – сказал Михаил, вставая на ноги.

Пока Никита катался по траве, тело его стало опять менять облик. Слышалось потрескивание растягивающихся сухожилий, костей изменяющегося скелета. Никита слегка взвизгнул от боли, и Михаил отошел на несколько саженей, чтобы оставить его в одиночестве. Секунд через тридцать или около того Михаил услышал, как Никита спокойно сказал:

– Вот черт.

Монгол прошел мимо Михаила, взбираясь по склону к своей брошенной одежде.

– Я опять сбился в момент изменения этих чертовых ног, – сказал он. Они всегда мешают.

Михаил пошел вровень с ним. Черный дым сейчас уже вымывало из оврага, а с ним и жженый железный запах цивилизации.

– Я не понимаю, – сказал он. – Чего ты пытаешься добиться?

– Я тебе говорил. Быть быстрым. – Он глянул назад, в ту сторону, куда ушел поезд. – Завтрашней ночью он вернется. И еще через ночь. Я буду пробовать.

Он дошел до своей одежды, поднял ее и накинул на плечи. Михаил бессмысленно наблюдал за ним, все еще не совсем понимая.

– Виктор расскажет тебе, если попросишь, – сказал Никита. – Он говорит, что старик, водивший стаю до того, как в ней появился Виктор, помнил такого, кто мог волевым усилием совершить превращение за двадцать четыре секунды. Можешь себе представить? Из человека в волка за двадцать четыре секунды? Самому Виктору не удавалось сделать это быстрее чем за тридцать секунд! А я... ну, а мне остается только завидовать.

– Ну, что ты. Ты же резвый.

– Недостаточно, – с жаром сказал Никита. – Я не самый быстрый, я не самый сильный, я не самый ловкий. Всю жизнь, даже когда я был мальчишкой твоего возраста и надрывался в угольной шахте, я хотел быть хоть в чем-нибудь особенным. Если слишком долго работать на дне угольного колодца, то мечтаешь стать птицей. Может быть, у меня так и сохранилась эта мечта, потому что иногда я хочу, чтобы мои ноги превратились в крылья.

– Какая разница, самый ли ты быстрый или...

– Для меня разница есть, – перебил он. – Это дает мне цель. Понимаешь? – Он продолжил, не дожидаясь, отзовется ли Михаил. – Я часто хожу сюда летом, но только по ночам. Я не хочу, чтобы машинист меня увидел. Я становлюсь быстрее, но только ноги у меня так и не научились летать. – Он показал жестом вдоль рельсов в сторону дальнего восточного туннеля. – Я рассчитываю однажды, в одну из ночей, обогнать поезд. Я начну отсюда как человек, и до того, как поезд достигнет другого туннеля, я хочу пересечь пути перед паровозом как волк.

– Пересечь пути?

– Да. На четырех лапах, – сказал Никита. – Теперь нам надо бы поскорее найти какую-нибудь еду для стаи, иначе придется искать ее всю ночь.

Он двинулся вдоль путей, вниз по склону на восток, и Михаил пошел следом. Не далее полуверсты от того места, где Никита начал гнаться за поездом, они нашли сбитого кролика, лежавшего на рельсах. Он был еще свежим, его глаза вылезли из орбит, как будто все еще загипнотизированные светящимся желтым шаром чудовища, прошедшего над ним. Кролик был мелкой находкой, но все же это была еда. Никита подцепил его за уши и так и понес, помахивая им как поломанной куклой, когда они продолжали поиск.

От запаха кроличьей крови у Михаила потекли слюнки. Он с трудом сдерживал звериное рычание, подступившее к горлу. С каждым днем он все более соответствовал стае. Превращение поджидало его как стоявший в сумраке друг. Все, что ему нужно было сделать, это дотянуться до него, обнять, потому что он был близко и горел нетерпением. Но он не знал, как держать все это под контролем. Он не имел ни малейшего представления, как ему волевым усилием сменить облик, сделать то, что умели другие. Управлялось ли все это сознанием или происходило как во сне? При этом он боялся потерять последнюю каплю человеческого; полная смена облика привела бы его туда, куда он не осмеливался попасть. Но нет, все еще нет...

Слюна пошла обильнее. Послышалось урчание; не в горле, а в животе. В конце концов, он скорее все же был мальчиком, а не волком.

В то долгое, засушливое лето Михаил много раз охотился ночью вместе с Никитой у железнодорожных путей. Однажды в начале августа они нашли страдавшего маленького олененка, две ножки которому отрезало колесами поезда. Никита наклонился и поглядел в посеребрившиеся от боли глаза олененка, и Михаил смотрел, как он протянул свои нежные руки, чтобы погладить животное по спине. Никита тихо наговаривал что-то олененку, пытаясь его успокоить, а потом положил руки ему на голову и резким сильным движением крутанул ее. Олененок обмяк – свернутая шея положила конец всем его страданиям. И в этом, сказал Никита, была не жестокость, а милосердие.

Поезд ходил по расписанию. Днем он пыхтел вверх по склону, от туннеля к туннелю, а ночью у него скрипели тормоза и от колес взметались искры. Михаил сидел под откосом, под прикрытием сосен, и смотрел, как Никита мчался вдоль путей, тело у него скручивалось, пытаясь сохранять ровность бега, когда совершалось превращение. Каждый раз казалось, что его ноги это привязанные к земле крылья, на которых ему никак не удавалось взлететь. Никита становился все резвее, но так и не стал достаточно резвым; поезд неизменно обгонял его и обдавал напоследок дымом, когда, гремя, въезжал в туннель.

Август окончился, и последний летний поезд прогрохотал прочь к Минску, красный фонарь колыхался на последнем вагоне, как розовая ухмылка. Никита, с опущенной головой и поникшими плечами, плелся назад, к месту, где оставил одежду, и Михаил смотрел, как его тело теряло блестящую черную шерсть. Никита, опять в человечьем облике, оделся и вдохнул горький запах дыма, как будто нюхал пот свирепого и уважаемого врага.

– Что ж, – сказал он наконец, – лето придет опять.

Они двинулись домой, шагая навстречу осени.

4

Зима, жестокая дама в белом, забрала лес в свои кулаки и заковала его в лед. Деревья трещали от мороза, лужи превратились в белые ледышки, а небеса редко просвечивали сквозь низкие тучи и мглу. Иногда солнце не показывалось многие дни, и весь мир состоял из снежного моря и черных безлистых деревьев. Даже вороны, эти чернофрачные дипломаты, мерзли, сидя на ветках, или пытались пробиться к солнцу на обмерзающих крыльях. Только белые зайцы суетились в тишине опустевшего леса, но когда из Сибири мели вьюги, даже зайцы дрожали в своих норах.

Точно так же в подвале белого дворца дрожала стая. Они сгрудились вместе, едва дыша, вокруг костра из сосновых сучьев. Образование Михаила, однако, продолжалось; Виктор был жестким наставником, и когда он и мальчик жались друг к другу, Михаил декламировал Шекспира, сочинения Данте, штудировал математические теоремы и европейскую историю.

Однажды в январе Поля и Никита вылезли наружу, чтобы собрать немного хвороста. Виктор велел им держаться поближе к белому дворцу и не терять друг друга из виду. Опускалась мгла, затрудняя видение, но поддерживать огонь было необходимо. Прошло с полчаса, пока в логово не вернулся Никита, двигаясь, как оцепеневший придурок, его брови и волосы посеребрил иней. Он внес охапку веток, которая свалилась к его ногам, а он продолжал идти в круг, освещаемый огнем. Глаза у него были круглыми, изумленными. Виктор встал и спросил:

– Где Поля?

Она была в двадцати саженях от него, сказал Никита. В двадцати саженях. Они шли переговариваясь, стараясь согреть друг друга словами. И вдруг, совершенно неожиданно, Поля просто не ответила. Не было слышно ни крика о помощи, ни борьбы в полумраке. Только что Поля была тут, и вот...

Никита повел Виктора и Франко показать им. Они обнаружили на снегу яркие пятна крови, менее чем в сорока саженях от снежных куполов дворца. Одежда Поли была неподалеку, тоже испятнанная кровью. На земле лежало несколько веточек, похожих на обглоданные кости. Отпечатки ног Поли заканчивались там, где следы лап берсеркера выходили из терновой чащи. Далее шла борозда от тела, которое волокли через холмик в густые заросли. Они нашли что-то от внутренностей Поли, буро-красных, как синяки, на снегу. Следы берсеркера и борозды от волочившегося тела Поли шли дальше через лес. Виктор, Франко и Никита сбросили свои одежды и, дрожа, сменили облик в наступавшей темноте. Три волка, серый, светло-бурый и черный, запрыгали по сугробам по следу берсеркера. В версте к востоку они нашли руку Поли, голубую, как мрамор, застрявшую между двух камней. Она была вырвана из плеча. Они пришли к скалистому месту, где ветер начисто сдувал с иззубренных глыб и снег, и запахи; там следы берсеркера заканчивались, так же как и следы от трупа Поли.

Несколько следующих часов волчье трио рыскало расширявшимися кругами, которые уводили их все дальше и дальше от белого дворца. Один раз Франко показалось, что он увидел огромную рыжую фигуру, стоявшую на выступавшей над ними скале, но падавший снег на несколько секунд затуманил обзор, а когда он снова смог ясно видеть, фигура исчезла. Никита на стыке ветров уловил запах Поли, острый летний аромат сена, и они пробежали еще с полверсты к северу, прежде чем обнаружили на дне расщелины ее голову. Череп был размозжен, мозг выскоблен.

Следы берсеркера привели их на край скалистого ущелья, где они пропадали на камнях. Края ущелья были изрыты пещерами и спуск здесь был весьма коварным, но спуститься было можно. Любая из этих пещер могла быть логовом берсеркера. Но если это было не так, Виктор, Никита и Франко рисковали свернуть себе шеи ни за что, ни про что. Снег пошел гуще, в воздухе было предвестие крепкой серой пурги. Виктор высказал свое мнение фырканьем и кивком головы, и они повернули назад, в долгое путешествие домой.

Обо всем этом Виктор доложил стае, собравшейся у костра. Когда он закончил, Никита отошел в сторону и одиноко уселся в углу. Он грыз кабанью кость и смотрел на пустую подстилку, где прежде лежала Поля, глаза его горели холодным блеском.

– Говорю вам, нужно идти и устроить на проклятого зверя охоту, шумел Франко, в то время как за стенами ревела пурга. – Мы не можем просто сидеть тут, как... как...

– Как люди? – спокойно спросил Виктор. Он вытащил из огня маленький прутик и смотрел, как тот горит.

– Как трусы! – сказал Франко. – Сначала Белый, потом оскверненный сад, теперь не стало Поли! Он не уймется, пока не убьет нас всех!

– Мы не можем идти в такую бурю, – заметил Никита, сидевший на корточках. – И берсеркер тоже не выйдет из своего логова.

– Мы должны найти его и убить! – Франко вышагивал перед костром и чуть не наступил на Михаила. – Если бы я только мог вонзить свои когти в его проклятую глотку, я бы...

Рената насмешливо фыркнула:

– Скорее, он мог бы позавтракать тобой.

– Заткнись, ты, старая карга. Тебя кто просил говорить?

Рената мгновенно вскочила. Она шагнула к нему, и он повернулся к ней. На руках Ренаты выступила русая шерсть, пальцы стали загибаться в лапы с когтями.

– Перестаньте, – сказал Виктор. Рената глянула на него, лицевые кости у нее начинали изменяться. – Рената, пожалуйста, перестань, – повторил он.

– Пусть она убьет его, – сказала Олеся, ее льдисто-голубые глаза холодно сверкали на красивом лице. – Он заслуживает смерти.

– Рената? – Виктор встал. Хребет у Ренаты начал выгибаться.

– Давай, давай! – насмехался Франко. Он поднял кверху правую руку, покрывавшуюся светло-бурой шерстью, на ней уже появились когти. – Я тоже готов!

– Прекратите! – заорал Виктор, и от звука его голоса Михаил подскочил; это был громовой рык вожака. Голос эхом отозвался между стен. Если мы поубиваем друг друга, берсеркер точно выиграет. Он сможет просто прийти сюда и занять наше логово, если мы будем лежать мертвыми. Так что перестаньте, вы оба. Сейчас нам следует думать по-человечьи, а не поступать по-звериному.

Рената часто заморгала, ее пасть и челюсть уже изменились на волчьи. Небольшая капля сочившейся слюны стекла с нижней челюсти вниз по подбородку с русой шерсткой и секунду повисела, прежде чем упасть. А затем ее морда стала возвращаться к прежнему человеческому лицу, мышцы под кожей утончались, клыки с влажными щелчками уходили в челюсть. Волчья шерсть превратилась в щетину и пропала. Рената стала чесать руки, потому что остатки шерсти раздражали кожу.

– Ты, мелкая сволочь, – сказала она, гневно глядя на Франко. – Ты будешь меня уважать, понял?

Франко заворчал и ухмыльнулся. Он презрительно махнул на нее правой рукой, теперь опять человечьей и бледной, и отошел от тепла костра. В помещении остались острые запахи разъярившихся зверей.

Виктор стоял между Ренатой и Франко; он ждал, пока их возбуждение не остынет, а потом сказал:

– Мы – одна семья, а не враги. Берсеркеру хотелось бы, чтобы мы сцепились друг с другом; это облегчило бы его задачу. – Он бросил горящий прутик в костер. – Но Франко прав. Мы должны разыскать берсеркера и убить его. Если не мы, то он убьет нас, поодиночке.

– Поняла? – сказал Франко Ренате. – Он согласен со мной!

– Я согласен с законами логики, – поправил его Виктор, – которым, к несчастью, вы не всегда подчиняетесь. – Он на мгновение смолк, вслушиваясь в пронзительные завывания бури, доносившиеся через разбитые окна этажом выше. – Я думаю, что берсеркер живет в одной из тех пещер, которые мы обнаружили, – продолжал он. – Никита прав: в такую бурю берсеркер не выйдет наружу. Но мы – можем.

– Там, снаружи, и руки не увидишь перед своим носом, – сказала Рената. – Послушайте этот ветер!

– Я слышу. – Виктор обошел вокруг костра, потирая руки. – Когда буря стихнет, берсеркер снова выйдет на охоту. Мы не знаем его маршрутов, а как только он почует, что мы побывали неподалеку от его пещеры, он найдет себе другое логово. Но... что если мы найдем его пещеру, в которой будет и он сам, пока буря еще не стихла?

– Это сделать невозможно! – затряс головой Никита. – Ты видел то ущелье. Мы убьемся, пытаясь спуститься туда.

– Берсеркер же может! Если может он, то можем и мы. – Виктор замолк, давая всем время усвоить эту мысль. – Самая трудная задача – найти его пещеру. На его месте я бы пометил каждую из пещер своим запахом. Но возможно, что он не сделал этого; не исключено, что сразу же, как только мы спустимся в ущелье, мы сможем уловить его запах и по нему добраться прямо до него. Он, возможно, будет при этом спать; я и сам бы так сделал, если бы у меня был полный желудок и я думал, что нахожусь в безопасности.

– Да, именно так! – возбужденно сказал Франко. – Убить гада во сне!

– Нет. Берсеркер большой и очень сильный, и никто из нас не сделает этого, если будет с ним один на один. Сначала мы найдем пещеру берсеркера, а потом запечатаем ее камнями. Мы сделаем это накрепко и плотно, так чтобы он не мог выбраться. Если будем действовать быстро, мы сможем запечатать ее до того, как он поймет, что происходит.

– Это при условии, что у него нет запасного выхода, – сказала Рената.

– Я не говорю, что план безупречен. Таких не бывает. Но берсеркер ненормален; он думает не так, как обычный волк. Зачем ему беспокоиться о бегстве, если он считает, что может уничтожить любого двуногого или четвероногого? Я бы предположил, что он сейчас выбрал хорошую теплую пещеру без запасного лаза, где он может свернуться, глодая кости и размышляя, как убить следующего из нас. Мне кажется, что рискнуть стоит.

– А мне – нет, – сказала ему Рената, наморщив лоб. – Буря слишком сильна. Дойти отсюда туда и то достаточно трудно, но намного легче, чем найти нужную пещеру. Нет. Риск слишком велик.

– А какой тогда выбор? – спросил Виктор. – Ждать, когда закончится буря и берсеркер опять выйдет охотиться на нас? Мы должны воспользоваться тем преимуществом, что он только что пировал; он будет вялый от всего того мяса, которое сейчас в его животе. Говорю вам: или идем сейчас, или может погибнуть вся стая.

– Да! – согласился Франко. – Надо напасть на него сейчас, когда он думает, что находится в безопасности.

– Я уже решил. Я иду. – Виктор оглядел остальных. Его взгляд задержался на несколько секунд на Михаиле, потом ушел в сторону. – Франко, ты идешь со мной?

– С тобой? – глаза у него расширились. – Да. Конечно, иду. – Голос у него был неуверенный. – Я только надеюсь, что я... не буду тебе обузой.

– Обузой? Почему?

– Ну... я об этом раньше не упоминал. Это чепуха, конечно, но... У меня на ноге кровоподтек от камня. Видишь? – Он сбросил сандалию из оленьей кожи и показал синий кровоподтек. – Лодыжку у меня тоже слегка раздуло. Я не знаю, когда это точно случилось. – Он нажал на кровоподтек и скривился, чуточку сильнее, чем должно. – Но я все же могу ходить, сказал он. – Я не могу бегать так резво, как обычно, но ты можешь рассчитывать, что я буду...

– Круглым дураком, – закончила за него Рената. – Забудь про Франко и его несчастную ногу. Я пойду с тобой.

– Нет, нужно, чтобы ты оставалась здесь. Позаботиться об Олесе и Михаиле.

– Они могут о себе позаботиться сами!

Но Виктор уже исключил ее. Он посмотрел на Никиту.

– У тебя на ногах есть какие-нибудь кровоподтеки от камней?

– Десятки, – сказал Никита и встал. – Когда выходим?

– Это у меня от лодыжки неприятности, – запротестовал Франко. Видите? Ее раздуло! Должно быть я оступился, когда мы были...

– Я понял, – сказал Виктор, и Франко умолк. – Никита и я идем. Ты можешь оставаться, если это то, чего ты хочешь.

Франко было начал опять говорить, но решил, что не стоит, и закрыл рот.

– Чем скорее мы пойдем, тем скорее возвратимся, – сказал Никите Виктор. – Я готов идти прямо сейчас.

Никита кивнул, и Виктор повернулся к Ренате.

– Если мы сумеем найти пещеру берсеркера и закрыть его в ней, нам придется оставаться возле нее достаточно долго, чтобы убедиться, что он не выберется. Мы постараемся вернуться назад в течение двух суток. Если буря станет слишком сильной, мы найдем, где переспать. Ты за всех отвечаешь, хорошо?

– Да, – угрюмо ответила Рената.

– Вы с Франко будете держаться подальше от глоток друг друга. – Это был приказ. Виктор посмотрел на Михаила. – Ты будешь сдерживать их, чтобы они не убили друг друга, понял?

– Да, сударь, – ответил Михаил, хотя не знал, что он мог бы сделать, если бы Рената и Франко сцепились.

– Когда я возвращусь, я хочу, чтобы ты закончил чтение книги, которую мы сегодня начали. – Это была книга о падении Римской империи. – Я буду задавать по ней вопросы.

Михаил кивнул. Виктор снял одежду и сбросил сандалии, Никита сделал то же. Оба мужчины стояли обнаженными, выдыхая клубы пара. Никита первым начал менять облик, черная шерсть стала быстро обвивать его тело, как странная лоза. Глаза Виктора мерцали в слабом свете, когда он всматривался в Ренату.

– Послушай, – сказал он. – Если почему-либо мы не вернемся через три дня, ты будешь в стае за старшего.

– Женщина? – завопил Франко. – Будет старшей надо мной?

– Старшей в стае, – повторил Виктор.

Волна серой волчьей шерсти охватила его плечи и сползла на руки. Тело его стало блестящим, маслянистым, пот выступил на лице, в то время как его брови исчезали. Пар обволок все его тело.

– У тебя есть какие-нибудь основания возражать? – голос его становился хриплым, лицевые кости начинали изменяться, между губ выдвинулись клыки.

– Нет, – поспешно ответил Франко. – Никаких.

– Пожелайте нам удачи. – Голос его стал утробным хрипом.

Тело Виктора вздрагивало, обрастая густой серой шерстью. Большая часть головы и лица Никиты уже изменилась, из морды вырвалась струя пара, в то время как она удлинялась с щелкающими звуками, которые когда-то казались Михаилу ужасными. Сейчас звуки превращения были такими прекрасными, будто это была музыка, исполнявшаяся на экзотических инструментах. Два тела корчились, кожа уступала место волчьей шерсти, пальцы рук и ног – лапам, зубы – клыкам, лица – узким мордам; все это сопровождалось музыкой костей, сухожилий и мышц, изменявших строение, переплавлявшихся в волчьи формы, и непроизвольным рычанием то Виктора, то Никиты. Затем Виктор издал грубо прозвучавшее "уафф" и скачками двинулся к лестнице, Никита следовал в нескольких прыжках позади. Через пару секунд оба волка исчезли.

– У меня лодыжку раздуло! – Франко опять показал ее Ренате. – Видишь? Я не мог бы далеко ускакать на ней, так ведь?

Она проигнорировала его.

– Кажется, у нас закончилась вода. – Она взяла глиняный сосуд, оставшийся от монахов; вода, покрывшаяся грязным ледком, лишь слегка прикрывала донышко. – Михаил и Олеся, не сходите ли вы за снегом?

Она передала сосуд Михаилу. Все, что им нужно было сделать, это подняться по лестнице и нагрести снега, который нанесло через окна.

– Франко, ты заступишь в первую смену для наблюдения или я?

– Ты за старшего, – сказал он. – Делай, как хочешь.

– Ладно. Ты заступишь в первую смену. Когда подойдет время, я тебя сменю. – Рената села у огня – новый правитель.

Франко шепотом выругался; ему не доставляло удовольствия подолгу сидеть в башне, с окнами без стекол и холодными вихрями, но держать наблюдение было важной обязанностью, и все исполняли ее по очереди. Он гордо прошествовал прочь, Михаил с Олесей пошли набрать снега, а Рената оперлась подбородком на руку, с беспокойством думая о мужчине, которого любила.

5

Посреди ночи буря как-то разом стихла. Она ушла, оставив лес покрытым сугробами высотой аршина в два, деревья согнулись под ледяным покрывалом. За ней пришла пронизывающая до костей стужа. День начался с ослепительной белизны, солнце было скрыто за облаками цвета мокрой ваты.

Наступило время завтрака.

– Боже, какой холод! – сказал Франко, когда они с Михаилом пробирались через белую пустыню, где прежде была зеленая чаща.

Михаил не ответил; на разговоры уходило слишком много энергии, скулы его свело от мороза. Он оглянулся назад, метров на пятьдесят, на белый дворец; его на белом фоне уже почти не было видно.

– Проклятое место! – сказал Франко. – Вся эта страна сволочная! Сволочь Виктор, и сволочь Никита, сволочь Олеся и суперсволочь Рената! Что она о себе думает, приказывая мне рыскать по округе, как мальчишке на посылках?

– Мы никогда ничего не найдем, – спокойно сказал Михаил, – если вы будете так шуметь.

– Черт, здесь ничего живого нет! Как это мы должны найти еду? Сотворить ее? Я не Господь Бог, это уж точно! – Он остановился, нюхая воздух, в носу у него щипало от холода, и его обоняние ухудшилось. – Если Рената за старшего, почему она не найдет еду? Ответь мне на это!

Отвечать нужды не было. Они тянули жребий, обломки прутиков от костра, кому идти на поиски еды. Михаил действительно вытянул самый короткий, а Франко следующий, едва ли длиннее.

– Все, что здесь есть живого, – продолжал Франко, – зарылось в свои норы, сберегая тепло. Так и нам надо бы делать. Понюхай воздух? Видишь? Ничего.

Как будто в доказательство того, что Франко ошибался, из снега у них под носом выскочил заяц с чуть сероватым мехом, рванул в сторону полузанесенных деревьев.

– Вон! – сказал Михаил. – Смотри!

– У меня глаза застыли.

Михаил остановился и обернулся к Франко.

– Ты, что, не собираешься превращаться? Его можно поймать, если превратишься.

– К черту! – Щеки у Франко пошли красными пятнами. – Слишком холодно для превращения. Мои яички замерзнут, если уже не замерзли.

Он сунул туда руку и проверил.

– Если ты не превратишься, мы ничего не поймаем, – напомнил ему Михаил. – Трудно, однако, тебе будет поймать этого зайца, если...

– Ага, теперь ты мне приказываешь, да? – возмутился Франко. – Слушай меня, говнюк: ты вытянул самый короткий прут. Ты вот давай и превращайся, и лови что-нибудь для нас. Пора бы уже перестать быть обузой!

Эта фраза уязвила Михаила, потому что он знал, что в этом есть правда. Он пошел дальше, обняв себя руками для тепла, его сандалии скрипели по покрытому настом снегу.

– Ну, что же ты не превращаешься? – язвил Франко, источая злобу. Он пошел за мальчиком. – Что же ты не превращаешься, чтобы научиться догонять зайцев и выть на сволочную луну как маньяк?

Михаил не отвечал. Он не знал, что сказать в ответ. Он поискал глазами зайца, но тот скрылся в белизне. Он глянул назад на белый дворец, который, казалось, мерцал как далекий мираж; между небом и землей все было одного оттенка. Опять крупными хлопьями повалил снег, и если бы Михаил не чувствовал себя сейчас замерзшим, несчастным и никому не нужным, он бы подумал, какие эти хлопья красивые.

Франко в нескольких саженях от него остановился и стал дуть себе в ладони. Снежные хлопья сыпались на его волосы и ресницы.

– Может, Виктору нравится такая жизнь, – угрюмо сказал он, – и, может, Никите тоже, но кем они были до этого? Мой отец был богатым, и я был сыном богатого человека. – Он покачал головой, снег сыпался на его раскрасневшееся лицо. – Мы ехали в повозке навестить родителей отца. Нас застала пурга, очень похожая на вчерашнюю. Моя мать замерзла насмерть. А затем мой отец, мой младший брат и я нашли избушку, недалеко отсюда. Ну, теперь ее уже нет: много лет назад она от снега обвалилась. – Франко поглядел вверх, ища солнце. И не нашел его. – Мой младший брат все плакал и плакал, а затем умер, – сказал он. – Под конец он уже не мог даже открыть глаза – веки смерзлись. Мой отец знал, что нам там было не выжить. Чтобы выжить, нужно было найти деревню. Поэтому мы пешком тронулись в путь. Я помню... на нас обоих были меховые шубы и дорогая обувь. На моей рубашке была монограмма. У отца – кашемировый шарф. Но ничего из этого нас не согревало, ничего, потому что в лицо дул пронизывающий воющий ветер. Мы нашли овраг, в котором не было ветра, и пытались разжечь костер, но хворост был покрыт льдом. – Он посмотрел на Михаила. – Ты знаешь, чем мы пытались разжечь огонь? Деньгами из отцовского бумажника. Они горели очень ярко, но тепла не давали. Чего бы мы только ни отдали за ведерко угля! Мой отец, сидя, замерз насмерть. Я стал в семнадцать лет сиротой и знал, что умру, если не найду хоть какой-то кров. И тогда я пошел, надев на себя обе шубы. Далеко я уйти не успел, на меня напали волки. – Он опять подул на руки и пошевелил пальцами. – Один из них укусил меня за руку. Я с такой силой ударил его по морде, что вышиб ему три зуба. Этот гад, его звали Иосиф, после этого повредился в уме. Они разорвали на куски моего отца и сожрали его. Они, наверно, сожрали точно так же и мать, и младшего брата. Я никогда не спрашивал. – Франко еще раз оглядел однообразное небо и стал смотреть, как падает снег. – Они взяли меня в стаю как производителя. Потому же, почему взяли и тебя.

– Производителя?

– Делать детей, – пояснил Франко. – Стае нужны волчата, иначе она вымрет. Но дети почему-то не выживают. – Он пожал плечами. – Может быть, Господь Бог знает, в конце концов, что делает. – Он глянул в сторону дерева, где скрылся заяц. – Послушаешь Виктора, так получается, что наша жизнь благородна и мы должны гордиться тем, какие мы есть. Я не нахожу ничего благородного в том, чтобы иметь шерсть на заднице и обгладывать окровавленные кости. Будь проклята такая жизнь. – Он набрал слюны и плюнул на снег. – Ты давай, превращайся, – сказал он Михаилу. – Бегай на четырех лапах и писай на деревья. Бог родил меня человеком, и я не хочу быть другим.

Он повернул назад и поплелся к стенам белого дворца, что были в семидесяти аршинах от них.

– Погоди! – позвал Михаил. – Франко, погоди!

Но Франко не остановился. Он глянул на Михаила через плечо.

– Принеси нам хорошего сочного зайца, – ядовито сказал он. – Или, если тебе повезет, может, накопаешь нам жирных корешков. Я возвращаюсь и постараюсь добыть...

Франко не закончил предложения, потому что в этот миг то, что казалось снежным бугорком в нескольких аршинах справа от него, разом рассыпалось и оказалось уже прыгнувшим огромным рыжим волком, который сомкнул челюсти на ноге Франко. Кости со звуком револьверного выстрела треснули, когда берсеркер свалил Франко с ног, а клыки его провели по телу красные полоски. Франко раскрыл рот, чтобы кричать, но оттуда вышел только хрип.

Михаил стоял ошеломленный, пытаясь лихорадочно сообразить. Берсеркер либо лежал под снегом в ожидании, и просто выставил ноздри, чтобы подышать воздухом, либо он специально закопался под сугробом, чтобы подловить их. Времени подумать о том, что же случилось с Виктором и Никитой, не было; была только реальность, то, что берсеркер раздирал ногу Франко и на снег брызгала дымящаяся кровь.

Михаил хотел было криком позвать на помощь, но к тому времени, когда Рената с Олесей доберутся к ним – в том случае, если услышат его – Франко будет мертв. Берсеркер оставил размолоченную ногу Франко и вцепился челюстями Франко в плечо, пока тот отчаянно старался не дать клыкам добраться до горла. Лицо у Франко страшно побледнело, глаза от ужаса выкатились из орбит.

Михаил глянул вверх. В половине аршина над его головой была оледеневшая ветка дерева. Он подпрыгнул, уцепился за ветку, и она сломалась под его руками. Берсеркер не обратил на него никакого внимания, его зубы глубоко увязли в мышцах плеча Франко. И тогда Михаил рванулся вперед, уперся пятками в снег и вонзил острый конец ветки в один из серых глаз берсеркера. Палка выбила ему глаз, и волк отпустил плечо Франко с ревом боли и ярости. Пока берсеркер, осев назад, тряс головой, стараясь прийти в себя от боли, Франко попытался отползти. Он одолел аршина полтора, потом его охватила судорога и он свалился без сознания, его нога и плечо были изувечены. Берсеркер тщетно щелкал по воздуху клыками, а его оставшийся глаз поймал Михаила Галатинова.