Текст книги "Спин"

Автор книги: Роберт Чарльз Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Это означает, что ты будешь применять свою бдительность и свое любопытство на доброе дело. Если кто-нибудь появится в деревне и примется расспрашивать о клинике – кто-нибудь из города, особенно если похож на полицейского, – немедленно беги сюда и скажи мне.

– Даже из школы?

– Не думаю, что новые реформазы полезут в школу. Когда ты в школе, учись, не отвлекайся от уроков. А в остальное время в остальных местах, все равно где: улица, варунг, – неважно, как только увидишь или услышишь какие-то вопросы о клинике или о нашем госте – о котором никому нельзя говорить, – сразу беги ко мне. Понял?

– Понял, – сказал Эн и добавил еще что-то, чего я не разобрал.

– Вот еще! – возмутилась Ина. – Этого только не хватало. Никакой оплаты, что за наглость. Но если будешь хорошо себя вести, я, конечно, это учту. А сейчас ты себя вовсе не хорошо ведешь.

Она отпустила племянника, и тот припустил прочь. Свободно болтавшаяся на нем футболка раздулась пузырем.

Вечером полил дождь, вскоре перешел в тропический ливень, зарядивший не на один день. Я писал, спал, ел, шагал, терпел…

* * *

Дождливым вечером ибу Ина обтирала мое тело губкой, снимая с его поверхности отслоившиеся ошметки.

– Расскажите мне, что о них помните. Расскажите, как вы росли рядом с Дианой и Джейсоном.

Я задумался. Точнее, нырнул в интенсивно мутнеющий пруд памяти, чтобы выудить для нее что-нибудь достойное, истинное и символичное. Не найдя в точности того, что искал, я наткнулся на нечто другое. Звездное небо, дерево. Мрачно-таинственный серебристый тополь.

– Однажды мы отправились в поход, – начал я. – Это случилось до «Спина», но не задолго до него.

Освобождаться от отмершей кожи приятно, по меньшей мере сначала, но следующий слой обладал повышенной чувствительностью. Первое прикосновение губки приносило облегчение, но следующее жгло, как йод свежий порез. Ина это понимала.

– Вы трое? Неужели в таком возрасте у вас там уже доверяли детям самостоятельные вылазки? Или вы отправились с родителями?

– С чужими родителями. И-Ди и Кэрол уезжали в отпуск раз в году, на курорты или в морской круиз, без детей.

– А ваша мать?

– Моя мать предпочитала отдыхать дома. Нас забрали с собой соседи. У них двое своих сыновей, постарше, которые на нас не обращали никакого внимания. Получился у нас как бы расширенный детский лагерь в Адирондакских горах.

– Должно быть, отцу семейства хотелось чего-то добиться от Лоутона? Какого-нибудь заказа или теплого местечка?

– Не без этого. Я не интересовался. Джейсон тоже. Диана, возможно, в курсе, у нее на такие вещи нюх, хлебом не корми, дай в чужие дела нос сунуть.

– Да и неважно. Хорошо было в горах? На бочок перевернитесь, пожалуйста.

– Своеобразный лагерь. С обустроенной парковкой. Никак не дикая природа. Однако сентябрьский уик-энд, мы сначала даже как будто свободу почуяли. Палатки, костер… Взрослые… Вот, вспомнил! Фитч их фамилия. Семейство Фитч. Фитчи пели песни и заставляли нас подтягивать припев. У них, возможно, остались об этом лагере приятные воспоминания. На самом деле страшная тягомотина. Сыновья их завесились наушниками и смылись в свою палатку. Старшие сдались и ушли спать.

– И вы втроем остались у угасающего костра? Дождя не было? Или так же лило, как сейчас здесь у нас?

– Нет-нет, ясная ночь, ранняя осень. Никаких ваших тропических ливней и лягушечьих хоров. Небо безлунное, но звездное. Не жарко, конечно, но и не замерзнешь, несмотря на то что мы все-таки в горы поднялись, хоть и невысокие. Ветер помню. Ветер такой, что деревья шептались друг с другом.

– Деревья шептались? – улыбнулась Ина. – Да, понимаю, этот звук мне знаком. Теперь на левый бок, пожалуйста.

– Оставшись втроем, мы почувствовали себя намного лучше. Джейс притащил фонарик, мы отошли от костра подальше, на открытое место, и он показал нам зодиакальный свет.

– Что такое зодиакальный свет?

– Солнечный свет, отраженный поясом астероидов. Его иногда видно в очень ясные темные ночи. – Видно было, подумал я. И вообще, может, солнечная радиация уже испарила ледышки пояса астероидов. – Он поднимался над горизонтом, как туман от дыхания в мороз, далекий, тонкий, рассеянный. Даже Диана увлеклась, слушала Джейсона внимательно. Тогда она еще интересовалась подобными вещами, не считала, что это ерунда, что она слишком взрослая для этого. Ей нравилось, что он такой умный, она любила его за то, что он такой умный.

– Любила так же, как и их отец? На животик, прошу вас.

– Нет, не любовью собственника, не как свое имущество. Она восхищалась, выпучив глаза.

– Выпучив глаза?

– Ну… С расширенными глазами. Ветер тем временем усилился, и Джейсон включил фонарик и направил его вверх, осветил крону ближайшего тополя и обратил внимание Дианы на движение ветвей. – В голове возник образ Дианы в свободном свитере, как минимум на размер больше ее фигуры. Руки спрятаны в вязаной шерсти, обращенные вверх глаза отражают свет фонарика, сияют, как две торжественные луны. – Большие, толстые ветви раскачивались медленно, степенно, маленькие дергались гораздо чаще и быстрее. Джейсон объяснил, что это происходит потому, что у каждой ветки своя резонансная частота, «собственный резонанс», – сказал он. Как будто своя музыкальная нота – тоже его сравнение. И действительно, звучание дерева можно было сравнить с музыкой, для человеческого уха слишком низкочастотной. Ствол пел вообще неслышным для нас сверхнизким басом, ветки и сучья – баритоны и теноры, свежие побеги – пикколо. Джейсон сказал, что все это можно изложить чисто математически, числами, рассчитать каждую частоту, начиная с самого маленького дрожащего листика, наложить расчеты на расчеты, вычислить всю систему…

– Вы прекрасно это описали.

– У Джейсона получалось куда лучше. Он, можно сказать, влюбился в окружающий мир с самого детства. Или в структуру мира, его строение. В его музыку. Ай!

– Прошу прощения. А Диана влюбилась в Джейсона.

– Влюбилась в то, что она его сестра. Можно сказать, что она гордилась братом.

– А вы влюбились в то, что вы его друг.

– Пожалуй, да.

– И в Диану.

 – Да.

– А она в вас.

– Возможно. Надеюсь.

– И что же, если можно такое спросить, у вас не заладилось?

– А почему вы думаете, что что-то не заладилось?

– Вас и сейчас связывает любовь, обоих. Но не так, как пару, прожившую вместе многие годы. Что-то вас разделило. Извините, я понимаю, что вопрос мой в высшей степени нескромен.

Да, что-то нас разделило. Многое нас разделяло. Наиболее очевидный виновник – «Спин». Ее «Спин» устрашил безмерно, причин этого я так до конца и не уяснил. Как будто он отвергал самые основы ее существования. Что составляло для нее основы жизни? Ее упорядоченность: друзья, семья, работа – некая осязаемость вещей и явлений в семье, в «большом доме»; хоть уже и хрупкая, более желаемая, чем реальная.

«Большой дом» предал ее, в конце концов, и Джейсон «предал» ее. Привлекавшие его научные идеи, поначалу казавшиеся ей интересными игрушками-безделушками, милыми подарками – гармония Ньютона и Эвклида, – становились все более странными и пугающими. Выводы Планка, превращающие реальные вещи черт знает во что, треугольники Лобачевского с суммой углов больше ста восьмидесяти градусов, запечатанные сами в себе немыслимой собственной плотностью черные дыры, в которых не действовали причинно-следственные зависимости; Вселенная, не просто расширяющаяся, но ускоренно стремящаяся к собственной гибели… Однажды, когда Святой Августин еще не умер, она мне сказала, что, гладя собаку, хочет ощущать ее тепло, шероховатость ее шерсти, чувствовать ее жизнь, а не считать ее пульс или обдумывать гигантские промежутки, разделяющие атомы и электроны составляющей ее материи. Она хотела, чтобы Сент-Дог был самим собою, был единым целым, а не суммой каких-то кошмарных составляющих, не мимолетным «Энифеноменом», побочным явлением бытия третьей планеты захолустной звезды, умирающей на краю одной из бессчетных галактик. Мало в ее жизни выпало моментов истинной теплой привязанности, любви, и каждое такое мгновение ей хотелось сохранить в небесах, защитить от холода чуждой Вселенной.

Внезапно нагрянувший «Спин» казался ей мстительным ударом мира Джейсона, еще более чувствительным из-за одержимости брата этим миром. Очевидно, во Вселенной существовала разумная жизнь, столь же очевидно, жизнь эта совершенно не походила на нашу. Неизмеримо мощная, безмерно терпеливая, начисто безразличная к ужасу, внушаемому ею нашему миру. Думая о гипотетиках, можно было представить себе сверхинтеллектуальных роботов или какие-то бесчувственные сгустки энергии, но никоим образом не прикосновение руки, не поцелуй, не тепло постели, не шепот утешения…

Поэтому Диана ненавидела «Спин» глубоко и жгуче. Мне кажется, что именно эта ненависть привела ее к Саймону Таунсенду и «Новому царству», в идеологии которого «Спин» – событие хотя и священное, однако подчиненного характера; крупное, однако не большего значения, нежели Господь Авраама; пугающее, но не настолько шокирующее, сколь распятый Спаситель, гроб опустевший…

Кое-что из этого я изложил Ине.

– Конечно, я далека от христианства, – сказала она. – Я даже и к исламу не ближе, если верить нашему местному начальству. Безнадежно испорчена безбожным Западом, вот как меня заклеймили. Но в исламе тоже наблюдались такого рода движения. Пошли толки об имаме Мехди и ад-Даджале, о Яджудже и Маджудже, выпивших море Галилейское. Такого рода толки легче понять, простым душам они кажутся осмысленнее. Я, кстати, закончила. – Закончила она мое омовение обскребанием ступней. – Вы с самого начала увидели все это в Диане?

Видел ли я? Понимал ли? Пожалуй, чувствовал что-то, угадывал, но знать, понимать – нет, этого я не смог бы утверждать.

– Тогда, может, марсианское средство не обманет ваших ожиданий, – сказала Ина, уже выходя с посудиной нержавеющей стали, набором скребков и губок, оставляя меня, погруженного в размышления, во тьме ночи.

* * *

Клинику ибу Ины соединяли с внешним миром три двери. Однажды, когда последний пациент с перевязанным пальцем отправился домой, она устроила мне экскурсию, показала все помещения.

– Получается, что это дело всей моей жизни, – сказала она. – Немного, конечно. Но здешним людям нужно что-то поближе, чем больница в Паданге, тем более что добраться туда не всегда удается, дороги ненадежны.

Через главный, передний, «парадный» вход в клинику попадали пациенты.

Перед задней дверью, тяжелой, прочной, обитой стальным листом, на утрамбованной грунтовой площадке, ибу Ина оставляла свой автомобильчик на топливной ячейке. Она использовала эту дверь, когда входила в клинику утром и покидала ее вечером.

Задняя дверь находилась рядом с моей каморкой, и я скоро привык к звяканью ключей в замке вскоре после первого призыва к утренней молитве, доносившегося из деревенской мечети в четверти мили.

Третья дверь – боковая, к ней вел короткий коридор, в котором находился туалет и рядком стояли шкафы с различного рода имуществом. Через эту дверь Ина принимала поставки. Этой дверью обычно пользовался Эн.

Эн в общих чертах соответствовал описанию, данному ему Иной. Застенчивый, но сообразительный, он явно обладал способностями для получения медицинского образования, о котором же всерьез мечтал, несмотря на свое зеленое детство. Небогатые родители не смогли бы оплатить его обучение, но, получив стипендию и с успехом пройдя начальный курс в университете Паданга, он обеспечил бы себе возможность для продолжения образования.

– А там… Кто знает? К тому времени деревне уже нужен будет другой доктор, – рассуждала ибу Ина. – Я тоже прошла такой путь.

– Думаете, он вернется, чтобы работать здесь?

– Вполне вероятно. Мы покидаем родные места и возвращаемся в них. – Она пожала плечами, как будто таков естественный порядок вещей. Минанг называют это рантау – традицией отправки молодых людей в широкий мир. Такова традиция адата, привычная и обязательная. Адат, как и консервативный ислам, в последние тридцать лет модернизации покачнулся, но отнюдь не утратил своего значения полностью.

Эн, соответственно указанию Ины, не беспокоил меня, но постепенно перестал бояться. С разрешения Ины он приносил еду и учил меня названиям местных блюд, одновременно оттачивая свой английский. Разваренная рисовая каша – силомак; курица с пряностями – зингганг айям… Когда я его благодарил, он восклицал:

– Добро пожаловать! – и улыбался, выставляя на обозрение ослепительно-белые, поросшие абы как зубы. Ина говорила, что неоднократно пыталась уговорить родителей Эна поставить сыну зубные скобки.

Сама Ина жила в небольшом домишке с родственниками, хотя то и дело ночевала в клинике, в своем кабинете, где удобств не больше, чем в моей каморке. Когда семейный долг призывал ее, она после вечернего измерения температуры и осмотра снабжала меня пищей и водой и на всякий случай вручала пейджер. И я оставался один до момента, когда на следующее утро снова слышал звяканье ключей на цепочке.

Но однажды ночью я вывалился из запутанного суматошного сна под шум, доносившийся от боковой двери. Кто-то вертел ручку, пытаясь открыть. Не Ина. Не та дверь, не тот час. На моих часах полночь, начало самой глубокой части ночи, когда пара-другая местных жителей еще, конечно, не оставили варунги; автомобили еще проносятся по сквозной дороге, грузовики везут грузы к раннему часу в далекую деревню. Не исключено, конечно, что какой-нибудь пациент с чем-нибудь срочным надеется застать целительницу в неурочный час. Или обалдевший наркоман стремится добраться до своего зелья.

Пришедший перестал вертеть и дергать ручку.

Я тихонько поднялся, натянул джинсы и футболку. В клинике темно, в моей камере темно, свет сочится лишь от Луны… Которую вдруг что-то заслонило.

Я поднял голову к окошку и увидел силуэт головы Эна, похожей на летающую тарелку.

– Пак Тайлер! – прошептал он возбужденно.

– Эн! Ну и напугал ты меня. – Страх и вправду чуть не смел меня с ног. Я даже оперся о стенку.

– Впустите меня!

Босиком я дошлепал до двери и отодвинул задвижку.

В коридор ворвался теплый и влажный ветер, за ним Эн.

– Где ибу Ина? Я к ней, срочно, срочно!

– Ее здесь нет, Эн. Что стряслось?

Он видимо расстроился. Поправил пальцем очки:

– Но мне надо к ней.

– Она сегодня ночует дома. Ты ведь знаешь, где она живет?

Эн кивнул с несчастным видом.

– Но она мне велела прибежать сюда и здесь ей все сказать.

– Когда, зачем, почему?

– Когда кто-то чужой будет спрашивать, где клиника. Тогда я должен прибежать и ей рассказать.

– Но она… – Тут до моего мозга сквозь лихорадочный туман дошло значение сказанного им. – Эн, кто-то чужой спрашивал о клинике?

Информацию из него мне пришлось вытягивать постепенно. Эн жил в доме своей семьи сразу за варунгом (продуктовой торговлей), в самом центре деревни, по соседству с сельской управой (кепала деса). Когда ему не спалось, он, лежа в своей постели, мог слышать бормотание посетителей варунга. Слышал он многие деревенские сплетни, хотя и не все услышанное понимал. С наступлением темноты беседовали, как правило, мужчины, проводившие вечер за чашечкой кофе: его отец, дядья, соседи. Но сегодня прибыли двое неизвестных в шикарной черной машине, подъехали на свет, к варунгу, и нахально, не здороваясь и не представляясь, спросили, «где тут у вас клиника». На больных они вовсе не походили. По одежде городские. Грубые, как полицейские. Потому и разъяснения от отца Эна они получили весьма многословные, но совершенно неверные. Так что клинику им не найти.

Сразу не найти, но кто ищет, тот всегда найдет, деревня-то не такая уж большая, чтобы в ней долго искать надо было. Потому-то Эн быстренько оделся и прибежал, чтобы рассказать обо всем ибу Ине.

– Молодец, Эн, – похвалил я его. – Ты все правильно сделал. Надо тебе теперь пойти туда, где ночует ибу Ина, и сказать ей. – А я тем временем соберу свои пожитки и покину клинику. Спрятаться в рисовых полях да пересидеть, пока копы смоются.

Вроде бы я для этого силен достаточно. Пока что.

Но Эн со мной не согласился. Он скрестил руки и отступил от меня на шаг:

– Она сказала здесь ждать.

– Хорошо, но ждать-то до утра придется.

– Она почти всегда здесь спит.

– Но не сегодня. Честно, Эн, это может быть опасно. Понимаешь, эти люди могут быть врагами ибу Ины.

Но в него вселился какой-то бес упрямства. Несмотря на наши внешне дружеские отношения, Эн мне не доверял. Он чуть поколебался, широкими лемурьими глазами глядя на меня, затем метнулся в обход меня, в глубь клиники, вопя:

– Ина, Ина!

Я метнулся за ним, на бегу включая свет.

На бегу же я пытался осмыслить ситуацию. Грубияны, разыскивавшие клинику, могли быть новыми реформазами из Паданга, могли быть и местными сельскими копами, могли работать на Интерпол или на Госдепартамент – на кого угодно, кем могла вертеть администрация Чейкина.

И если они искали меня здесь, означает ли это, что к ним в лапы уже попал Джала, бывший муж Ины? Или, не дай бог, Диана?

Эн ворвался в кабинет Ины и в потемках врезался лбом в арматуру смотрового стола. Он рухнул на пол, и я подбежал к нему, плачущему беззвучно, испуганному, с текущими по щекам слезами. Шрам над левой бровью выглядел устрашающе, но, разумеется, опасности не представлял.

Я положил руки ему на плечи.

– Эн, видишь же, нет ее здесь. Правда, нет ее. Правда. И если бы она узнала, что ты сейчас здесь, она велела бы тебе бежать к ней. Она не стала бы заставлять тебя ждать ее в темноте, так ведь?

– Угу…

– Тогда беги домой. Беги домой и сиди дома. Я все улажу, а завтра мы оба расскажем все ибу Ине. Хорошо?

Эн осмыслил сказанное мною и решил согласиться:

– Ладно.

Я помог ему подняться.

Но тут под окнами заскрежетал гравий под колесами подъехавшей автомашины, и мы с ним снова присели, пригнулись, скрючились.

* * *

Мы пробрались в приемную, и я приник к бамбуковым шторам. Эн прижался ко мне, сжал кулачки, вцепившись в пояс джинсов.

Машина поблескивала в лунном свете. Марки я не разобрал, но осталось впечатление, что вовсе не старая развалина. Внутри что-то вспыхнуло, может быть, зажигалка. Затем сквозь стекло с пассажирской стороны хлестнул луч мощного карманного фонаря, скользнул по фасаду, сквозь щели в шторах высветил плакаты профилактической пропаганды на противоположной стене. Мы пригнулись.

– Пак Тайлер, – прошептал Эн.

Я закрыл глаза и обнаружил, что открыть их снова очень трудно. Закрытыми глазами я видел вспышки звезд и вращение колес адских колесниц. Лихорадка возвращалась. Тонкие голоски бесенят сипели хором в голове: «Сейчас свалим, осилим, осилим…» Насмехались.

– Пак Тайлер!

Ох, некстати…

«Кстати, кстати», – резвились бесенята.

– Эн, беги к двери. К боковой двери.

– Бежим вместе!

Дельное предложение. Я снова выглянул в окно. Фонарь погас. Я встал и повел Эна по коридору, мимо шкафов, к боковой двери, которую мы оставили открытой. Ночь обманчиво тиха, обманчиво ласкова. Полоса открытой местности, затем рисовое поле и лес, пальмы тихо покачивают кронами.

Между нами и машиной корпус клиники.

– Беги в лес, Эн.

– Я не заблужусь, я знаю дорогу.

– На дорогу не выскакивай. Прячься хорошенько.

– Знаю, знаю. Пошли вместе.

– Не могу, Эн. – Я буквально не мог. Бежать с десятилетним мальчишкой в таком состоянии… абсурд.

– Но…

Я подтолкнул его.

– Не теряй времени.

Он понесся, не оглядываясь, с почти тревожной скоростью исчез в тени. Маленький, тихий, незаметный. Я восхитился им и позавидовал. Услышал, как открылась и захлопнулась дверца. Этим таиться ни к чему.

Луна трехчетвертная, по сравнению с Луною моего детства порыжевшая, удаленная, изменившая облик. Физиономия, которую можно было представить себе на лунном лике, исчезла, зато появилось новое, хотя уже древнее лунное «море», результат сильнейшего удара, расплавившего реголит от полюса до экватора и замедлившего спиральное удаление Луны от Земли.

Позади я услышал, как полисмены (я полагал, что их двое) колотят в переднюю дверь, как гремит замок.

Бежать? Пожалуй, я бы смог, хотя и не так быстро, как Эн, но до поля добежал бы и спрятался бы там. И надеялся бы на лучшее.

Но мой багаж… Там ведь не только одежка, но и записи, диски, чипы памяти и – главное – прозрачная жидкость в мелкой расфасовке…

Я вернулся в клинику. Запер за собою дверь, прошел осторожно, прислушиваясь к наружным шумам. Эти, должно быть, пошли вокруг строения. Или обдумывают, как лучше взломать переднюю дверь. Приступ надвигался, и слышал я очень много, но мало что из услышанного имело отношение к происходящему вокруг меня.

В каморке я ориентировался на ощупь и при скудном лунном свете. Открыл один из чемоданов, засунул в него исписанные листы, закрыл, запер, поднял и покачнулся. Поднял второй и понял, что с трудом смогу передвигаться.

Наткнувшись на маленькую пластиковую коробочку и едва не рухнув, понял, что это пейджер Ины. Я опустил чемоданы, подобрал пейджер, сунул в карман. Вздохнул глубоко, снова поднял чемоданы, которые за эти секунды таинственным образом потяжелели. Попытался внушить себе: Да, сможешь, – но эти слова как-то не воспринимались, казались неубедительными и вызвали в черепе моем, как будто разросшемся до размеров купола кафедрального собора, оглушительное эхо.

Теперь шум донесся от задней двери, запертой на наружный висячий замок. Гремел замок, лязгал засов.

Может быть, они орудовали ломиком или монтировкой. Конечно же, замок долго не продержится.

Я поковылял к третьей двери, к двери Эна, к боковой… Отпер и открыл ее, надеясь, что за ней никто не подкарауливает. Никого. Оба этих – если их двое – у задней двери. Они что-то бормотали, но голоса их терялись на фоне лягушечьей какофонии и шума ветра.

Уверенности, что я смогу спрятаться на рисовом поле, я не ощущал. Хуже того, не ощущал я уверенности и в том, что не рухну через шаг-другой.

Но тут раздался треск и грохот отскочившего замка. Стартовый выстрел, подумал я. Вперед! Давай, давай! И я, подхватив чемоданы, шатнулся в сторону поля, босиком в звездную ночь.