Текст книги "Кузнец для моей души (СИ)"

Автор книги: Рина Федорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 25. Горячее воскресенье

Ночью мне приснился кошмар.

Яркий. Правдоподобный. До дрожи в костях, до ломоты в суставах. Такой, что даже сквозь сон я чувствовала, как по спине стекает холодный пот.

Я стояла на скамье подсудимых. Почему-то именно стояла, а не сидела, возвышаясь над окружающими. Вокруг меня толпа из клиентов. Я узнавала их лица: Ольга Савина с её искажённой злобой, те четыре женщины, что отказались от меня после первого скандала, и ещё десятки людей, которых я когда-то пыталась вытащить из их собственного ада. Они голосили, перебивая друг друга. Их голоса сливались в один оглушительный вой.

– Шарлатанка! – кричали они. – Ты сломала мне жизнь! Я тебе доверился, а ты предала!

Слова били больнее пощёчин. Каждый голос как острый нож, вонзающийся в грудь. Я пыталась оправдаться, но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучные хрипы.

Рядом со мной должен был стоять адвокат. Но вместо Валерии Александровны под руку меня держал Игорь. Его пальцы сжимали локоть, и я чувствовала, как его дыхание касается моего уха.

– Не переживай, зайка, – шептал он утешающе, и его голос был таким знакомым, таким родным и таким лживым. – Не слушай их. Их слова уже не имеют значения. Скоро всё закончится. Нужно немного подождать. Ты приняла единственно верное решение, умница моя. Это всего лишь работа, это не вся твоя жизнь. Психология – это не твоё, я же говорил. А вообще я так рад, что ты решила вернуться ко мне. Я позабочусь о нашей семье, а ты будешь прекрасной домохозяйкой.

Его голос обволакивал, как тёплое тяжёлое одеяло, от которого можно было задохнуться. Вернуться к нему? В груди разрасталась паника.

В какой-то момент незаметно для меня он отстранился и исчез. Я осталась одна в центре этого безумного суда. Толпа обступила меня плотным кольцом, их лица искажались в гримасах гнева, руки тянулись ко мне, чтобы схватить, сжать, раздавить или разорвать.

В глазах потемнело. В темноте прозвучал вкрадчивый голос, от которого кровь застыла в жилах:

– Я тебя запомнил, соплячка.

Он вышиб весь воздух из лёгких. Я попыталась вздохнуть, но не могла. Горло сжалось, грудь онемела.

Но разбудил меня другой голос. Давно забытый. Спокойный, уверенный, властный, принадлежавший человеку намного опаснее Ермакова:

– Марк Александрович Ермаков довёл свою беременную жену до самоубийства. Он должен ответить за содеянное.

Всего два предложения. Никаких объяснений, никаких обещаний, никаких угроз. Мои коллеги всё поняли сразу. А потом доходчиво объяснили мне, потому что я не знала тогда, кто посетил наш центр экспертизы. Слишком юная. Слишком неопытная. Слишком наивная.

Я подскочила на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Я обвела взглядом комнату. Серый утренний свет просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, делая её почти безжизненной.

Постель рядом со мной оказалась пуста.

К огорчению или к радости, я не знала. Может, к радости. Иначе пришлось бы объяснять своё состояние, а я не была готова говорить о том, что мне приснилось. Не сейчас. Может, никогда.

Я выдохнула, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Затем я села на кровати, потянулась, позволяя мышцам расслабиться. Интересно, сколько времени? Хотя какая разница. Выходной же.

Дверь в спальню тихонько приоткрылась. Артём зашёл внутрь, и его лицо осветилось такой радостной, такой тёплой улыбкой, что тревога от кошмара испарилась. Всё плохое отступило, словно его и не было.

– Доброе утро, – сказал он, останавливаясь в проёме. – Я завтрак приготовил. На кухню придёшь или хочешь кофе в постель?

Я почувствовала, как на губах появляется улыбка.

– На кухню приду, – ответила я, откидывая одеяло. – Чего не разбудил?

Он пожал плечами, искренне не понимая претензии.

– А зачем? Ты очень красиво спала. Надеюсь, тебе снились хорошие сны.

Я нервно хихикнула, убирая с лица прядь волос.

– Да уж, хорошие. Какие-то непонятные абстракции.

Артём нахмурился, и я заметила, как его взгляд стал внимательнее.

– Расскажешь?

Я отмахнулась, стараясь придать голосу лёгкость, которой не чувствовала:

– Не смогу. Почти всё забылось.

Он посмотрел на меня мгновение, слишком пристально, и я почти поверила, что он меня раскусит. Но потом его лицо смягчилось.

– Ну, тогда идём. Завтрак ждёт.

Он развернулся и вышел, а я осталась сидеть на кровати, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует отголосок ночного кошмара. Я провела ладонью по лицу, прогоняя последние тени сна, и поднялась.

На кухне пахло свежим кофе и чем-то сладким. На столе стояли тарелки с сырниками, сметана, чашки с дымящимся напитком. Артём стоял у плиты, задумчиво помешивая что-то в кастрюльке, и я смотрела на его плечи, на то, как уверенно он держится, и думала о том, что я никогда не хотела бы, чтобы он узнал о моём прошлом. О том, что было.

– О чём задумалась? – спросил он, обернувшись, и его голос вырвал меня из раздумий.

– Ни о чём, – улыбнулась я, садясь за стол. – Просто думаю, чем мы займемся сегодня

Он усмехнулся, поставил передо мной чашку и сел напротив.

– О, у меня есть одна интересная идея, тебе точно понравится.

Он хитро улыбнулся, и я улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри постепенно отпускает.

За окном уже вовсю светило солнце, и оно казалось мне единственным, что могло разогнать тени прошлого, которые я всё ещё носила в себе.

25.1

Сырники были вкусными, кофе – крепким, а солнце за окном – обманчиво тёплым. Я сидела напротив Артёма, смотрела, как он ест, и чувствовала, как внутри медленно оседает утренняя тяжесть. Кошмар отступал, но оставлял после себя липкий, неприятный осадок. Он никуда не делся, просто затаился, ожидая удобного момента, чтобы напомнить о себе.

– И что же это за идея? – спросила я, делая глоток кофе и чувствуя, как его тепло разливается внутри.

– Хочу провести для тебя мастер-класс, – сказал Артём, отодвигая пустую тарелку в сторону.

Я удивлённо подняла бровь.

– Какой ещё мастер-класс?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый хитрый огонёк, который я уже начинала узнавать.

– Кузнечный. Когда я злюсь или грустно, или когда всё идёт не так, я привожу мысли в порядок с помощью молота. Это помогает лучше всего. Я знаю, что сейчас у тебя тяжёлый период в жизни. Ты не позволяешь мне вмешиваться в твои проблемы. Но давай я помогу тебе хотя бы так. Вдруг тебе тоже понравится и станет легче.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое. Он, наконец, смирился с тем, что я не допущу его до своих проблем. Надеюсь, это надолго. По крайней мере сейчас он просто предлагал способ выплеснуть то, что я не могла сказать словами. И это было самым бережным, самым правильным, что можно было придумать.

– А ты не боишься, что я что-нибудь сломаю? – спросила я с улыбкой.

– Сломать – вряд ли, – он усмехнулся. – А вот пораниться – запросто. Поэтому я буду рядом. И буду следить, чтобы ты не пострадала.

Он встал, обошёл стол и протянул мне руку. Я взяла её, чувствуя, как его пальцы, тёплые, уверенные, надёжные, сжимают мои холодные, тонкие и слабые. Я поняла, что соглашусь на что угодно, лишь бы он продолжал так на меня смотреть и так держать за руку.

* * *

Кузница встретила нас гулом, жаром и запахом раскалённого металла – резким, горьковатым. Воздух здесь был плотным, тягучим, он оседал на коже мельчайшими частицами, и я почувствовала, как сразу же стало трудно дышать. Свет падал с высоких окон, прорезая полумрак золотистыми лучами, в которых танцевали искры и пыль.

В цеху работали двое: Григорий Александрович, сосредоточенно склонившийся над наковальней, и Евгений, который держал заготовку длинными клещами. При нашем появлении они оба подняли головы, и старший кузнец сдержанно кивнул.

– Дня доброго. Доделывайте, что начали, и погуляйте часик, – сказал Артём.

– Опять в счёт обеда? – спросил Григорий Александрович.

– Нет, просто на час меньше сегодня поработаете.

Кузнецы переглянулись. Перевели взгляд на меня. Мне показалось, или в их взглядах мелькнуло что-то вроде одобрения? Я не успела разобраться. Артём уже взял меня за руку и повёл показывать кузницу.

Сначала мы зашли в приёмную. Небольшую, но уютную комнату, где на стенах на полках стояли и висели образцы работ. Пахло здесь деревом и лаком, а в углу стоял стеллаж с каталогами. Следующим был его кабинет: строгий, с большим столом, компьютером и стопками бумаг.

Кузнецы уже ушли. Гул стих, и воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в больших, наполненных металлом пространствах. Тишина, в которой слышно, как остывает железо.

Кузница оказалась большой. В центре стоял массивный горн – печь, из которой вырывалось ровное, тягучее пламя. Артём подошёл к нему, закинул внутрь заготовку, и я увидела, как металл начинает менять цвет от серого к тёмно-вишнёвому. Жар обдал лицо, и я невольно отступила на шаг.

– Это горн, – сказал он, не оборачиваясь. – Он нагревает металл до температуры, при которой он становится пластичным, как глина. Работать с ним нужно быстро, пока не остыл.

Он показал мне наковальню – массивный кусок стали на тяжёлом основании. Рядом стоял верстак с инструментами: клещи разного размера, чеканы, какие-то странные приспособления. А на отдельной стойке – молоты. Десятки молотов. Разных размеров, форм, весов.

Он взял в руки один из них – небольшой, с плоским бойком и затупленным обратным мыском.

– Это ручник. Основной рабочий инструмент кузнеца. Им я выполняю основную часть работы: ковку мелких деталей, придание формы, финишную обработку. Им же задаю ритм работы, когда работаю в паре с молотобойцем.

Он показал мне на стойку с кувалдами. В ряд стояли несколько молотов разных размеров, но все с длинной рукояткой и плоскими концами.

– А это уже для работы с крупными кусками металла, для придания первичной формы. Их вес от двух до шестнадцати килограммов. Обычно у меня молотобойцем работает Григорий Александрович или Евгений. Иногда я сам берусь за кувалду, если заготовки очень большие или если хочу выпустить пар. Держат кувалду двумя руками, бьют с размаху, используя силу всего корпуса.

Он говорил о молотах, как о живых существах. Называл их «лёгкими», «плечевыми», «навесными». Объяснял, что у каждого свой характер, свой голос. Я слушала и понимала, что кузница для него не просто работа. Это его дом, его ребёнок, его способ оставаться собой.

«Как много сил он вложил во всё это, – думала я, глядя, как он перебирает инструменты, как его пальцы уверенно касаются металла, чувствуя каждую неровность, каждую шероховатость. – И как легко я могу всё это разрушить, втянув его в свои проблемы, да даже просто тесно с ним общаясь. Особенно если подозрения мои подтвердятся».

Он не заметил перемены в моём настроении. Или сделал вид. Подошёл к стеллажу, достал фартук, перчатки, очки и косынку.

– Надевай, – сказал он, протягивая мне вещи.

Я взяла их, не зная, с чего начать. Нацепила фартук, попыталась завязать. Артём подошёл ближе, и его пальцы легко коснулись моей талии. Он завязал фартук сзади, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Потом он взял косынку и надел её мне на голову, заправив под неё волосы. Его пальцы скользили по моим вискам, по затылку, и я замерла, чувствуя, как воздух в груди застревает.

Затем надел на меня очки, тяжёлые, защитные. Они давили на переносицу. Потом взял мои руки, надел перчатки, поправляя каждую складку, чтобы кожа была полностью закрыта.

25.2

Воскресенье закончилось быстрее, чем мне хотелось.

Город за окнами давно затих, лишь редкие фары прочерчивали темноту, исчезая за поворотом. На черном небе гордо восседал желтый месяц, заливая комнату холодным, серебристым светом. В спальне царила уютная тишина. Та особенная, что бывает только глубокой ночью, когда мир замирает и можно слышать, как бьётся чужое сердце.

Артём давно спал, обняв меня так, что я почти не могла двигаться. Его рука тяжело лежала на моей талии, дыхание касалось виска, тёплое, размеренное, спокойное. Мне было неудобно. Шея затекла на не своей родной подушке, зря я осталась лежать на спине, нога занемела, но я терпела, боясь пошевелиться и потревожить его. Каждое его движение во сне, лёгкое, почти невесомое, заставляло меня затаивать дыхание, чтобы не разрушить эту хрупкую картину.

Несмотря на дискомфорт, мне была дико приятна эта нежность. Я смотрела на его лицо, расслабленное во сне, на длинные ресницы, на чуть приоткрытые губы, и не до конца верила в реальность происходящего. Он был здесь такой идеальный, со мной, обнимал меня, дышал в такт с моим сердцем. И в то же время казался таким далёким, почти недосягаемым.

Я не должна быть здесь. Это неправильно. Я не заслуживаю.

Голос внутри звучал тихо, но настойчиво, как звук капающей воды, от которого невозможно избавиться.

Нужно было спать. Я устала. День выдался насыщенным – кузница, мастер-класс, его руки на моих, его голос, объясняющий звуковые коды, его улыбка, когда я ударила по заготовке в первый раз. По всем законам бытия я, расслабленная морально, но уставшая физически после тяжёлой работы и утомлённая вечером горячими ласками, должна была вырубиться даже раньше своего жаркого любовника. Но сон не шёл. Глаза отказывались закрываться, а мысли – успокаиваться.

После кузницы мне действительно стало легче. Словно многотонный груз, который я тащила на себе неделями, вдруг упал с плеч. Я чувствовала лёгкость в теле, пустоту в голове, почти забытую радость от простого действия. Я была благодарна Артёму. Он знал, что мне нужно, даже когда я сама не понимала этого.

Но увы. Моя привычка держать всё под личным контролем и нести ответственность за тех, кто мне доверился, не дала мне насладиться этим расслаблением. Она убила весь результат, как сорняк, пробившийся сквозь только что вскопанную землю.

Елена Витальевна часто хвалила меня за то, что я умею выключать эту привычку вне работы. Считала это моим большим плюсом. Многие специалисты, особенно молодые, не выключали психолога даже дома, даже с друзьями. Я тоже плохо умела, но быстро научилась после развода, когда поняла, что анализ каждого слова Игоря разрушает меня изнутри. А сейчас словно откатилась в прошлое. Как же это раздражало.

Я лежала в темноте, чувствуя, как дыхание Артёма касается моей шеи, и видела перед собой не мужчину, которому доверилась, с которым хорошо, а клиента. Клиента, перед которым нельзя показывать слабость и которому нужно непременно помочь. Я не хотела, но анализировала. Каждое его слово, каждый жест, каждая пауза – всё складывалось в картину, которую я не просила.

Его конфликт с подчинённым, который мешает работе. Та напряжённая сцена в кузнице, когда Артём смотрел на Ивана так, будто тот был сломанной деталью в его идеальной, сложной конструкции. Его утомительная обязанность угождать двоюродной сестре, которая явно не ценит чужие границы. Оля, которая названивала в неподходящее время и требовала внимания, будто он был её личным аниматором.

Но сильнее всего меня не отпускали его слова об отце. Они жужжали в голове, как назойливые комары, не давая покоя.

«Отец сказал: «Я надеюсь, ты меня больше не разочаруешь». Я не люблю эту квартиру. Я продал бы её, но не могу».

Хотя… Я ведь не услышала ничего принципиально нового. Ни про сестру, ни про отца. Я знала всё это. Помнила. Тогда, четыре года назад, он рассказывал мне о своей семье с той же горечью, с той же усталостью. Но тогда я была на дистанции. Я видела картину целиком, не впуская её в себя.

А сейчас – другое. Сейчас я лежала в его постели, чувствовала его тепло, вдыхала его запах, и это «знание» вдруг стало личным. И было чертовски жаль, что прошли годы, а ничего не изменилось.

Да, мы тогда работали не с этой темой. Я не копала глубоко в ту сторону, не касалась его отношений с отцом, не пыталась перестроить его модель поведения. Это было не в фокусе терапии. Но по профессиональному самолюбию всё равно ударило. Руки чесались что-то сделать, исправить, не спрашивая, надо ли. Глупо. Непрофессионально. Очень непохоже на меня.

Причём такая реакция была только на Артёма. Из-за других клиентов меня так не лихорадило. Да, слово «лихорадило» лучше всего описывало то, что происходило у меня в голове. Такая я мне не нравилась, раздражала.

Я ведь так хотела запомнить эти выходные как самые лучшие в жизни, не омрачая их лишними, негативными мыслями. Я дышала глубоко, медленно, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе. Вспоминала техники заземления, которые применяла многократно с клиентами и для себя лично. Ничего не помогало. Сознание словно сломалось, эмоции взбунтовались, разумная часть меня выключилась напрочь.

Хотелось плакать. Но я не могла себе этого позволить. Такой слабой и беспомощной я себя давно не ощущала. Даже в самые тёмные дни после развода я держалась, потому что должна была. Потому что психолог не имеет права разваливаться на части.

Как назло, перед глазами вспыхнули кадры нашей общей с Артёмом слабости. Эпизод, который хотелось вычеркнуть из памяти раз и навсегда. Главное, как Артём помог мне с квартирой, я благополучно забыла. А момент, после которого я хотела завершить терапию с ним, помнился так ярко, словно это случилось вчера.

Как хорошо, что Артём его не помнил. Он и не мог запомнить – напился тогда так, что на ногах едва стоял. Я очень надеюсь, что не помнил.

Мы работали уже полгода. Он радовал первыми успехами. Спал лучше, меньше срывов, даже улыбаться начал. Всё шло хорошо, правильно, как по учебнику. И вот в один момент он сорвался. Первый и единственный раз нарушил сразу два правила работы: пришёл на полчаса позже и пьяный в стельку.

Глава 26. Тяжелый понедельник

Я проснулась с гудящей головой и ноющей болью во всём теле, словно я спала на асфальте. Артём проснулся за минуту до меня и за пять минут до будильника. Он сидел на кровати, сгорбившись и тёр глаза. Он меня и разбудил своих тихим вздохом. Я положила ему руку на плечо и сказала: – Доброе утро.

Он повернул голову и слабо улыбнулся мне. Он выглядел абсолютно невыспавшимся и в этом была виновата я. Стыд неприятно уколол. Артём должен был сказать, что не очень оно и доброе, что могло быть и лучше или еще как-то намекнуть, что он недоволен, потому что я не дала ему нормально поспать. Но он ничего не сказал, а просто потянулся меня поцеловать. От этого на душе стало еще противнее и целоваться расхотелось, но я не отстранилась.

Артём что-то почувствовал, проницательный, к сожалению.

– Всё хорошо?

Я улыбнулась через силу.

– Из-за работы переживаю. Дошли ли слухи, как меня воспримут после внезапного отпуска.

– Из-за этого не спала?

Я медленно кивнула. Артём взял меня за подбородок, всмотрелся в лицо.

– Ты же в курсе, что не умеешь врать? Но я сейчас сделаю вид, что поверил. Надеюсь, что ты мне позже всё расскажешь. Расскажешь ведь?

Я снова кивнула. Эта реакция его устроила. Он снова улыбнулся, на сей раз хитро и одним движением скинул одеяло.

– Душ и завтрак?

Я мгновенно завелась. Ну вот как он так делает? Как можно быть таким?

– Душ и завтрак.

Через полчаса мы сидели на кухне и пили ароматный кофе. Я на мгновение разрешила себе помечтать, что всё хорошо и такое спокойное утро у нас ещё будет.

– Опять задумалась о чем-то, – Артём своим комментарием ненамеренно вернул меня в тяжелую реальность. Да, задумалась, не могу не думать, тяжело добиться состояния пустой головы, хотя в теории прекрасно знала как это сделать.

– Да, наслаждалась моментом спокойствия перед насыщенным трудовым днем. Хочется запомнить его надолго.

Артём положил свою руку на мою, сжал мои пальцы.

– Мы можем повторить это утро завтра и послезавтра или сделать лучше, – и не дав мне возразить, продолжил: – Вечером сможем встретиться? Я постараюсь закончить пораньше.

Я уклончиво пожала плечами.

– Посмотрим. Не всё от меня зависит. Давай ближе к вечеру созвонимся.

– Договорились.

Когда мы уже стояли в коридоре, Артём

Ещё полчаса спустя, мы крутились в тесном коридоре, пытаясь не сталкиваться локтями. Наши сборы на работу выглядели как обычное суматошное утро. Я застыла перед высоким зеркалом, вырисовывая контур губ с какой-то излишней, почти болезненной аккуратностью. Руки слегка подрагивали. На самом деле я просто оттягивала момент, когда придется повернуться и улыбнуться ему.

Три дня. Всего три дня сумасшедшей, яркой вспышки, которую я запомню навсегда и которую Артём, судя по его сияющему взгляду, похоже считал началом чего-то большего. А для меня? Чем были эти три дня для меня? Слишком затянувшимся, ярким приключением, передышкой, трехдневной неправильной, но приятной слабостью, которую мне нужно закончить прямо сейчас, пока всё не усложнилось. Артём подошел вплотную ко мне и привычным движением дернул за ручку тумбочки, у которой я стояла.

Я вздрогнула от неожиданности, когда прямо под моей рукой с тихим стуком выкатился ящик. Его пальцы нырнули внутрь, среди вороха каких-то бумажек звякнула связка ключей, и в следующее мгновение он уже перехватывал её в воздухе. Ящик захлопнулся с глухим, будничным щелчком.

Но вместо того чтобы спрятать ключи в карман, Артём повернулся ко мне. Его лицо было неприлично счастливым, домашним и беззащитным. Он протянул открытую ладонь, на которой тускло блеснул новенький, дубликатный комплект.

– Держи, – улыбнулся он, заглядывая мне в глаза. – Чтобы ты могла приходить сюда, когда захочешь. В любое время.

Холодный металл коснулся тыльной стороны моей ладони, и этот жест показался мне весомее и страшнее любого признания. Он опять за свое, опять решает за меня. Я быстро обернулась и спрятала руки за спиной, чтобы он не смог вложить ключи мне в руку. Отдавать их обратно будет ещё больнее, чем просто не взять.

– Ты обогнал поезд на две станции, Тём. Я не могу взять ключи. Это слишком.

Артём замер. Его рука с зажатой в ней связкой так и осталась висеть в воздухе между нами. Сияющая улыбка сменилась искренней растерянностью, он моргнул, будто я только что ударила его. Но ладонь не убрал – так и держал эти ключи, словно надеялся, что я передумаю.

– Слишком? – тихо переспросил он, и его голос прозвучал как-то совсем беззащитно. Он перевел взгляд на связку на своей открытой ладони, потом снова на меня. – Ань, это просто ключи. Это не намек на что-то. Я хочу, чтобы тебе было удобно. Чтобы тебе не пришлось ждать меня под дверью, если ты вдруг захочешь приехать ко мне без предупреждения. Это просто вопрос удобства.

Металл ключей тускло поблескивал на его ладони прямо передо мной. В его взгляде не было злости, а только искреннее непонимание. Мой отпор явно разрушил какую-то очень красивую, уютную картинку, которую он успел нарисовать у себя в голове.

– Извини, если я опять давлю, – он виновато улыбнулся самым уголком губ, но протянутая рука едва заметно дрогнула. – Просто эти три дня… они были такими идеальными. Мне показалось, ты чувствуешь то же самое.

– Мы договаривались о трёх днях, – мой голос прозвучал суше и резче, чем я планировала. – Договаривались, что побудем вместе, а дальше посмотрим и решим.

– И? – выдохнул он. Рука с ключами наконец медленно опустилась, пальцы бессильно разжались, и связка едва не соскользнула на пол. В его глазах мелькнуло обреченное, горькое понимание. Он уже всё понял.

– И нам надо всё закончить сейчас, – я заставила себя произнести эти слова вслух, глядя ему прямо в лицо. – Прости. Не так я хотела всё это сообщить. Но эти ключи… они всё испортили.

– А как ты хотела? – в его мягком до этого голосе вдруг прорезалась опасная, колючая усмешка. Он шагнул ближе, заставив меня отступить спиной к зеркалу. – Сбежать по-тихому? Бросить по смске? Как школьница?