Текст книги "Кузнец для моей души (СИ)"
Автор книги: Рина Федорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава 4. Клеймо
Письмо пришло на следующий день после разговора с ректором. Я нашла его в почтовом ящике, среди рекламных листовок и счетов. Обычный конверт, но от его вида похолодели пальцы.
Официальный бланк. Логотип в левом углу. «Российское психологическое общество. Калининградское региональное отделение. Этический комитет».
Текст бил по глазам отточенным, сухим, убийственным канцеляритом:
«Уважаемый член Общества, Анна Сергеевна!
На Ваше имя в Этический комитет поступило обращение от представителей Ольги Игоревны Савиной, содержащее утверждения о возможном нарушении Вами пунктов 4.1 (Ненанесение вреда) и 5.2 (Компетентность) Этического кодекса РПО в ходе оказания психологических услуг…
Комитет назначает слушание по данному обращению на 25 ноября. Вам надлежит явиться для дачи объяснений…
Обращаем Ваше внимание, что в случае подтверждения нарушений, мерой воздействия, согласно Уставу РПО, может являться вынесение предупреждения или исключение из членов Общества с рассылкой соответствующего информационного письма во все региональные отделения…»
Стул подо мной качнулся. Воздух перестал поступать в лёгкие. Это был не юридический иск. Это был приговор профессиональному сообществу. РПО. Организация, членский билет которой лежал в верхнем ящике стола как доказательство моей надежности, как пропуск в мир научных конференций, профессионального доверия.
Исключение из РПО – это публичное клеймо. Рассылка по всем кафедрам, центрам, частным практикам: «Такой-то признан нарушителем этического кодекса». После этого ни один уважающий себя коллега не направит тебе клиента, не пригласит на консилиум, не захочет видеть своим соавтором. Это смерть в профессиональной среде, где репутация – единственная и главная валюта. Кто-то был очень методичен. Кто-то хотел вычеркнуть меня из профессии навсегда.
Я попыталась сделать вдох, но в горле стоял ком. Дыхание стало коротким, рваным. Паника. Останови. Контролируй. Я уцепилась взглядом за рамку на стене – сертификат о членстве в РПО, полученный восемь лет назад. Теперь он смотрел на меня как обвинительный акт.
«25 ноября». Дата прыгала перед глазами. До заседания оставалось два дня. Всего два дня. Мысли, заторможенные шоком, рванулись вперёд с новой силой. Нужны документы. Нужна стратегия. Я набрала номер Валерии Александровны, едва способная сформулировать связные предложения. Её голос в трубке, холодный и собранный, стал якорем.
– Спокойно, Анна Сергеевна. Пришлите скан. Это ожидаемый ход. Их цель – создать максимальное давление по всем фронтам. Судебному, административному и теперь профессиональному. Мы подготовимся.
Её уверенность была бальзамом, но не лекарством. Лекарства от этого не было.
* * *
Два дня пролетели как в тумане. Подготовка документов с Валерией Александровной, бессонные ночи, репетиция объяснений перед зеркалом. Я раздвоилась: одна часть – та, что собирала бумаги и репетировала речи, – действовала чётко и автоматически. Другая, настоящая, замерла в немом ужасе где-то глубоко внутри.
Заседание проходило в небольшом кабинете в офисе регионального отделения РПО на улице Горького. Комната была уставлена стеллажами с методичками и отчетами, в воздухе висел запах старой бумаги и пыли. За столом сидели трое: председатель – немолодая женщина с жёстким взглядом за очками в тонкой оправе, и двое коллег-психологов, чьи лица я, возможно, видела на конференциях, но имён не помнила. Их выражения были нейтрально-профессиональными, натренированными на беспристрастность, которая в данной ситуации равнялась обвинению. Моя адвокат, Валерия Александровна, сидела рядом со мной, её папка с документами лежала на коленях – островок моей защиты в этом море процедурной отстранённости.
Процедура была выверенной и бездушной. Председатель зачитала суть обращения, не называя имён, но детали были узнаваемы. Меня попросили дать объяснения. Я говорила. Голос звучал ровно, чётко, как на лучшей лекции. Я ссылалась на договор, на согласие на запись, на методологическую базу, на то, что прекращение терапии было инициативой клиентки. Я чувствовала, как слова отскакивают от каменных лиц комитета, как будто ударяясь о звукоизоляционную плиту. Их интересовало не моё оправдание, а сам факт наличия скандала, вынесенного на публику.
Потом слово дали представителю «заинтересованной стороны». Им оказался молодой юрист в строгом костюме. Он говорил гладко, цитируя не столько иск, сколько ту самую публикацию в блоге, выдергивая из контекста термины и превращая их в обвинительные формулы. «Дестабилизация». «Нарушение границ». «Профессиональная некомпетентность». Он мастерски смешивал юридические и этические категории, создавая впечатление, что сам факт судебного разбирательства уже является доказательством вины перед профессиональным сообществом.
Валерия Александровна парировала, указывая на отсутствие доказательств, на клеветнический характер публикаций, на процессуальные нарушения в самом обращении. Её аргументы были железными. И от этого было ещё горше – я видела, как они разбиваются не о контраргументы, а о глухую стену озабоченности. Члены комитета переглядывались, делали пометки. Я положила на стол перед ними плотную папку с распечатками – скриншоты поста, страница блога, подборка самых ядовитых комментариев. Председатель взяла её, бегло пролистала и отодвинула, не глядя, будто отстраняясь от нечистот.
– Коллеги, – наконец сказала председатель, снимая очки. Её голос звучал устало, почти с сочувствием, которое было хуже гнева. – Ситуация ясна. Независимо от исхода судебного процесса, который, безусловно, установит юридическую сторону дела, сам факт такого публичного скандала, затрагивающего основы доверия к профессии психолога, наносит ущерб репутации всего нашего регионального отделения. Этический кодекс призван охранять не только клиентов, но и целостность профессионального сообщества.
Она сделала паузу, давая нам понять, что вердикт уже вынесен в её голове.
Глава 5. Вакуум
Утро после разбирательства в Этическом комитете РПО началось с тишины, густой и звенящей. Я пила кофе, глядя на туман за окном, который скрывал контуры соседних домов, и думала о том, что моя собственная жизнь сейчас похожа на этот пейзаж: чёткие контуры карьеры, планов, репутации растворились в серой, неопределённой мгле. Сегодня предстоял день в университете. Моя последняя профессиональная крепость. И я с ужасом ждала, устоит ли она. Ректор не настаивал на отпуске, просто рекомендовал. Но это было несколько дней назад. Что сейчас, неизвестно.
Я оделась с особой тщательностью – тёмно-синий деловой костюм, лаконичные украшения, собранные волосы. Доспехи. Мне нужно было не просто вести пару, а явиться на факультет в тот самый день, когда по профессиональным чатам, возможно, уже гудела новость: «Этический комитет РПО разбирал дело Гордеевой». Я должна была выглядеть безупречно. Непоколебимо.
Дорога до университета показалась короче, чем обычно. Я парковалась на своем привычном, месте у корпуса на Чернышевского, ловила на себе взгляды студентов – обычные, рассеянные, но мне чудилось в них любопытство и оценку. Они не могут знать, – твердила я себе рационально. Это всё в моей голове. Но иррациональная, рептильная часть мозга шептала: Заразное клеймо. Его чуют на расстоянии.
Первая пара – у второкурсников, «Введение в когнитивную психологию». Я вошла в аудиторию. Шум стих не сразу, как бывает, когда лектор пользуется безусловным авторитетом. Потребовалась пара лишних секунд, пара моих фраз, поставленных чуть громче и твёрже, чтобы установить тишину. Я начала урок. Говорила о когнитивных искажениях, об ошибках восприятия. И ловила себя на том, что каждая моя фраза, каждый тезис теперь проверяются мной же на прочность: «А не сочтут ли это доказательством моей некомпетентности? А не вырвут ли это из контекста?» Я стала говорить более общими, учебно-безопасными формулировками. И тут же возненавидела себя за эту осторожность, за этот страх. Я превращалась в осторожного чиновника от психологии, а не в вдохновляющего преподавателя.
После пары, когда я собирала вещи, ко мне подошла староста группы, умная и всегда внимательная девушка Катя.
– Анна Сергеевна, можно вопрос не по теме?
– Конечно, – я улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит натянутой.
– Это правда, что… у вас проблемы? – она смущённо опустила глаза. – Я просто… вчера в одном паблике читала…
Всё внутри меня сжалось в холодный, твёрдый ком. Информация уже просочилась в студенческую среду. Не через официальные каналы, а через грязные щели интернет-сплетен.
– Катя, – сказала я максимально спокойно, – в любой профессиональной деятельности, особенно в нашей, иногда возникают сложные ситуации с клиентами. Это часть работы. Сейчас идёт судебное разбирательство, и я не могу это комментировать. Но моя работа здесь, в университете, – это отдельная история. И я намерена её продолжать.
Она кивнула, но в её глазах читалось не облегчение, а лёгкое разочарование: я не стала ни оправдываться, ни рассказывать сенсационных подробностей. Она хотела хлеба и зрелищ, а получила сухую официальную отписку. Этот взгляд ранил сильнее, чем прямой вопрос.
Когда я вышла из аудитории, в коридоре меня уже ждала секретарь Маша. Я поняла, что она мне скажет.
– Анна Сергеевна, здравствуйте! Александр Леонидович просил вас зайти, как только освободитесь.
Моё сердце, только начавшее отходить от разговора со студенткой, снова ушло в пятки. «Как только освободитесь» в ректорском лексиконе означало «немедленно и без промедления».
Кабинет был таким же просторным, светлым и строгим, как и в прошлый раз, но атмосфера изменилась, она превратила большое помещение в маленькую камеру с низким потолком. Александр Леонидович на этот раз не поднялся мне навстречу. Он сидел за столом, подписывая документы, и лишь кивнул в сторону кресла. Его лицо было усталым и сосредоточенным, без следов прошлой, пусть и дежурной, вежливости.
– Садитесь, Анна Сергеевна, – сказал он, не глядя, и поставил подпись. – Спасибо, что зашли оперативно.
Он отложил ручку, снял очки и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был прямым, административным.
– Я вызвал вас, чтобы поставить точку в нашем недавнем разговоре. Ситуация, как вы понимаете, не улучшается. Напротив. Известие о решении Этического комитета РПО, которое, как я понимаю, уже стало достоянием общественности, ставит факультет в крайне затруднительное положение. Мы не можем игнорировать факт публичной профессиональной изоляции нашего преподавателя, пусть и временной.
Его тон был сухим и констатирующим. Не было ни «коллега», ни «Анна Сергеевна». Была чистая управленческая логика.
– Поэтому ваше присутствие на рабочем месте с завтрашнего дня становится невозможным. Я поручил кадровой службе подготовить приказ. Вы уходите в оплачиваемый отпуск на один календарный месяц, начиная с завтрашнего дня. Это не предмет для обсуждения, – он подчеркнуто чётко произнёс последнюю фразу, опережая мою возможную попытку возразить. – За этот месяц вам необходимо сосредоточиться на решении ваших правовых вопросов. А здесь – дать ситуации улечься. Ваши занятия будут распределены между коллегами. Ваш авторский курс, как мы уже договаривались, откладывается.
Он говорил быстро, чётко, как будто зачитывал утверждённый протокол. Не было места для эмоций или возражений. Это был не разговор, а информирование о принятом решении.
– Приказ на отпуск вам нужно будет подписать сегодня, до конца рабочего дня. Если вы считаете нужным довести сегодняшние пары – можете это сделать. Но с завтрашнего утра вы здесь не появляетесь. Это в ваших же интересах.
Я сидела, сжав руки на коленях. Все вопросы, которые вертелись у меня в голове («А если я разберусь с судом быстрее?», «А как же мои текущие студенты?»), застывали на языке перед этой железной административной волей. Он не спрашивал моего мнения. Он сообщал условия моего временного исключения из жизни факультета.
Глава 6. На дне
На следующий день после панической атаки тело помнило всё. Я проснулась с тяжёлой головной болью, будто череп был залит свинцом. Каждая кость ныла. Но хуже физической слабости был фоновый, неотступный страх. Страх перед повторением. Он сидел где-то в районе диафрагмы холодным комом и шептал: «А если опять?»
Я пыталась делать то, что должна была бы посоветовать клиенту. Простые шаги. Встать. Принять душ. Сварить кофе. Но каждое действие требовало нечеловеческих усилий. Руки дрожали. Мысли путались. Я стояла посреди кухни и не могла вспомнить, зачем пришла. Это состояние называлось астенией – истощением нервной системы. Я знала термин. Знание не помогало.
Телефон молчал. Вернее, молчали одни номера. Другие – звонили. Мой терапевт: «Анна, я в курсе ситуации, могу встретиться с тобой, если хочешь онлайн». Лена: «Ань, ты как? Отзовись». Бывшая однокурсница, а ныне тоже практикующий психолог, Карина: «Анна, я в шоке. Если нужна помощь – я здесь». Даже от Маргариты Витальевны пришло СМС: «Держись. Это тоже пройдет». И самое неожиданное – сообщение от женщины, с которой я вела долгую терапию два года назад, и мы успешно завершили работу: «Анна Сергеевна, я все вижу. Не верю ни одному слову. Я и мой муж – мы с вами. Если что-то нужно – скажите».
Поддержка была. Она существовала в этом цифровом пространстве, как тихие огоньки в кромешной тьме. Но между мной и этими огоньками выросла стеклянная стена, толстая, звуконепроницаемая. Я читала слова и чувствовала… ничего. Только давящую тяжесть долга. Они ждали ответа. Они проявляли участие. А я должна была собрать из себя хоть что-то человеческое, чтобы написать: «Спасибо, я справляюсь». Но это была бы ложь. Я не справлялась. Любое взаимодействие, даже позитивное, казалось неподъемной ношей. Мне казалось, что я заражена, а их доброта – лишь чистая ткань, которую я сейчас испачкаю своим токсичным отчаянием. Я не отвечала. Огоньки потихоньку гасли. Лена позвонила еще раз днем. Я наблюдала за вибрирующим экраном, пока он не затих. Стыд грыз изнутри, но паралич был сильнее.
Но были и другие звонки. Те, на которые я не могла не ответить. Звонки от матери.
Мама звонила дважды за эту неделю. В первый раз – во вторник, вечером. Я смотрела на экран, где высветилось «Мама», и внутри всё сжалось от знакомого, почти детского желания услышать её голос и одновременно – леденящего страха, что она обо всём узнает. Я ответила после четвертого гудка, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
– Привет, мам.
– Анечка, здравствуй! Как ты? Что-то ты давно не звонила, я волноваться начала.
– Всё хорошо, мам. Просто завал на работе. Клиентов много, ещё семинары, ты же знаешь.
Я говорила и смотрела на свои руки, которые дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Я сжимала их в кулак, пряча предательство тела.
– У тебя голос какой-то грустный, – в мамином тоне появилась тревога, её родительская интуиция ни разу не давала сбоев, увы. – Ты ешь вообще? Спишь?
– Мам, ну что ты. Всё в порядке. Я просто… устала немного. У меня сейчас отпуск, представляешь? Внеочередной. Решила взять паузу, отдохнуть.
Пауза в трубке. Я почти видела, как она переваривает информацию, пытаясь угадать подтекст.
– Отпуск? В ноябре? – осторожно спросила она. – Ань, у тебя точно всё хорошо?
– Точно, мам. Я даже думала… может, приехать? На недельку. Соскучилась.
Я сказала это и сама испугалась. Мысль о Тихвине, о маленькой уютной квартире, где пахнет мамиными пирогами и старыми книгами, где можно лечь на диван и просто смотреть в потолок, пока мама гремит кастрюлями на кухне, – эта мысль обожгла такой острой, почти невыносимой тоской, что перехватило горло. Я хотела туда. Я хотела спрятаться в своём детстве, в своей прежней жизни, где не было исков, травли, унижений. Где я была просто Аней, дочкой, которой всё прощалось.
– Конечно, приезжай! – мамин голос потеплел, в нём послышалась радость. – Отец будет рад. Я испеку твою любимую шарлотку. Ань, а может, что-то случилось? Ты впервые за три года заговорила об отпуске.
– Ничего не случилось, мам. Просто… соскучилась, – повторила я, ненавидя себя за эту ложь. – Я потом позвоню, скажу точно. Люблю тебя.
– И я тебя, дочка. Береги себя.
Я нажала отбой и долго сидела, глядя на погасший экран. Стыд и облегчение смешались в равных пропорциях. Она не знает. Она не должна узнать. Эта чистая, светлая часть моей жизни – родители, их любовь, их вера в меня – не должна быть запятнана всей этой грязью. Я выдержу. Я справлюсь. Им не нужно знать.
Второй раз мама позвонила в пятницу. Я снова ответила, и снова сказала, что всё хорошо, что отдыхаю, что, наверное, приеду на следующей неделе. Голос не дрогнул ни разу. Я так хорошо играла свою роль, что почти поверила в неё сама. Почти.
Я не могла ответить тем, кто хотел и, возможно, мог помочь. Но я могла ответить матери, сказать ей, что всё в порядке. Это было единственное усилие, на которое я ещё была способна. И я делала его снова и снова, как заклинание, как молитву, которая должна была защитить их от правды, а меня – от окончательного падения в бездну.
К вечеру восьмого дня заточения в квартире кончилось самое необходимое. Пустой холодильник уставился на меня черным провалом. Выход на улицу, в мир, который за неделю превратился в поле боя, казался подвигом.
Утром следующего дня я готовилась к походу за продуктами, как к вылазке во вражеский тыл. Надела самые простые, немаркие джинсы и свитер. Достала давно забытую черную парку. Большие темные очки, которые скрывали половину лица. Наушники, хотя музыку включать не стала – они были просто щитом, символом «не трогайте меня». Кожу на лице стягивало от слоя тонального крема, которым я безуспешно пыталась замазать следы бессонницы – синеву под глазами, серый, нездоровый оттенок. Я долго стояла в прихожей, положив ладонь на ручку двери, дыша по схеме «4-7-8». Сердце колотилось, как в клетке. Я уговаривала себя: это просто магазин, десять минут, ты делала это тысячу раз. Но тысяча раз была в той жизни. В этой всё было впервые и всё было страшно.
Глава 7. Тихое вторжение
Я сидела в темноте чужой машины и смотрела, как за окном проплывают знакомые улицы, серые многоэтажки, растерянные прохожие, кутающиеся в пальто от ноябрьского ветра. Тело всё ещё подрагивало мелкой, противной дрожью, но паническая волна отступила, оставив после себя выжженную пустоту и странную, почти стеклянную ясность. Я могла думать. И первая мысль, которая пришла в голову, была до того абсурдной, что я чуть не рассмеялась: «Ну вот, Гордеева, ты доигралась. Тебя похищает собственный бывший клиент.»
Артём молча вёл машину, сосредоточенно вглядываясь в мокрую дорогу. Солнце, пробивавшееся сквозь рваные тучи, выхватывало из серости его профиль – жёсткую линию челюсти, прямой нос, удивительно выразительные серые глаза. Четыре года назад этот парень сидел в моём кабинете и не мог связать двух слов, не проваливаясь в дрожь. Теперь он вёл себя так, будто вытаскивать людей из панических атак и увозить их в неизвестном направлении было для него обычным делом.
Я молчала. Он тоже. Тишина в салоне становилась всё более плотной, но, как ни странно, не давила. В ней не было неловкости – только усталость и какое-то странное, чужеродное спокойствие, которым он словно делился со мной, сам того не желая.
Наконец я собралась с силами. Голос прозвучал хрипло, но ровно.
– Как вы оказались рядом со мной в магазине, Артём Викторович? Я не верю в магические счастливые случайности. Так только в фантазиях писателей бывает. А мы с вами точно не в книге.
Он поморщился. Я заметила это движение – лёгкое, почти неуловимое, но очень выразительное.
– Анна Сергеевна, обращайтесь ко мне на ты и по имени, пожалуйста. Я чувствую себя не очень уютно от этого официоза с вашей стороны, и… – он неловко хихикнул, и этот звук был таким мальчишеским, таким знакомым по нашим прошлым сессиям, что у меня кольнуло в груди, – я же не старик.
– Хорошо, Артём, – я пожала плечами и вновь уставилась в окно. За стеклом мелькали мрачные силуэты деревьев, редкие просветы неба, мокрая трасса. – Ты же ответишь на мой вопрос?
– Даааа, – протянул он не особо уверенно и зачем-то сильнее вцепился в руль. – Я, кхм, шёл, шёл следом за вами.
Я резко развернулась к нему, насколько позволял ремень безопасности, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой обычно седели проштрафившиеся студенты. Я знала эту улыбку. Она работала безотказно.
– Дааа? Как интересно. Я жажду узнать подробности. Уверена, что это будет очень увлекательный рассказ.
Артём мельком глянул на меня, громко втянул носом воздух и сглотнул. Его кадык дёрнулся. Я почти физически ощущала, как он собирается с мыслями.
– Я я я узнал, что с вами случилось. В «Подслушано» прочитал. Такой бред! – выпалил он. – Мне захотелось вас поддержать хоть как-то. Пришёл в университет, а мне сказали, что вы в отпуске. Ещё и накинулись с обвинениями. Страшная, грозная женщина, Маргарита Витальевна, вроде бы. Решила, что я с претензией пришёл или поиздеваться. Защищала вас, как мать-медведица. Еле переубедил, что я помочь хочу, но, мне кажется, она не особо поверила. Адрес ваш отказалась давать. Я вам звонил, ммм, в субботу и в воскресенье, но натыкался на автоответчик. У вас, наверное, незнакомые номера блокируются.
Я коротко кивнула. Да, блокируются. Ещё с тех пор, как начались звонки от журналистов. Мера предосторожности, которая теперь сыграла против меня.
Он продолжил, уже чуть увереннее:
– Пришлось искать ваш адрес.
Артём замолчал, снова посмотрел на меня, ожидая реакции. Я лишь приподняла бровь, сохраняя на лице то самое выражение ледяного спокойствия, которое так хорошо отрабатывала годами.
– Нашёёёл, – выдохнул он. – Решился прийти в среду. В вашем подъезде домофон не работает, вы в курсе? Долго звонил в дверь, но вы не открыли. Пришлось уйти.
Он прервал рассказ, чтобы, не отвлекаясь, перестроиться в крайний ряд и свернуть налево. Скользкая после дождя дорога не позволяла расслабляться. Я воспользовалась паузой, чтобы внимательнее рассмотреть виновника моей первой в жизни панической атаки. Рассказать ему или пощадить? За четыре года он внешне и по манере речи вообще не изменился, даже причёска та же – короткие, чуть взлохмаченные тёмные волосы, и привычка растягивать и повторять слова, когда не мог сформулировать мысль быстро. Пощажу пока что. Пусть закончит.
Артём выехал на ровную дорогу, чуть расслабил плечи и продолжил сознаваться в своём плане то ли по спасению, то ли по преступлению.
– Поговорить с вами стало делом принципа, не люблю незаконченные дела. Приехал на следующий день и решил подождать вас на скамейке. Рано или поздно вы бы вышли на улицу.
Я покачала головой. Вроде бы взрослый человек. Двадцать пять лет, своё дело. А идеи как у ребёнка.
– Святая наивность. А если бы я не вышла? Восемь дней не выходила и ещё бы посидела. Я могла на весь месяц запереться.
– А еда? – в его голосе реально послышались детские нотки, и это было так неожиданно, что я на секунду растерялась.
– Это не проблема вообще. Есть доставка, – я включила свой любимый менторский тон и тут же застонала, осознав всю идиотскую иронию ситуации: – Черт! Есть же доставка.
Мой странный похититель усмехнулся. Коротко, но очень выразительно. Всем своим видом говоря: «Все мы задним умом сильные».
– Я бы тогда попробовал ещё раз к вам в квартиру достучаться.
– И снова стал бы причиной моей панички, – тихо пробурчала я себе под нос.
Машина дёрнулась и резко замедлилась. «Аня, блин, ну ты чего? Хотела ж молчать», – мысленно отругала я себя. Артём смотрел на меня широко открытыми глазами, в которых читался настоящий ужас.
– На дорогу смотри, – прозвучало строже, чем хотелось бы. Но он мгновенно послушался и перевёл взгляд на трассу. Есть всё-таки плюсы в умении включать училку.
– Извините, – пробормотал он, явно не до конца понимая, за что именно извиняется.
Я решила перевести тему, но вдруг перечислила в уме дни недели: «Среда, четверг, а сегодня пятница». И поняла кое-что, отчего внутри шевельнулось что-то странное, похожее на смесь удивления и смущения.
