Текст книги "Кузнец для моей души (СИ)"
Автор книги: Рина Федорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Кузнец для моей души
Пролог
Артем
Сначала пришёл звук. Короткий, резкий. Он вобрал в себя всё: скрежет рвущегося металла, хруст стекла, глухой удар. Звук тут же сменился высоким, непрерывным звоном в ушах.
Тело дёрнуло вперёд, резко остановил ремень. Голова откинулась, ударилась о подголовник. На мгновение в глазах потемнело.
Потом проступили детали. Пыль, плавающая в воздухе салона. Запах. Сначала просто странный, потом всё более ясный, резкий, горьковатый, с примесью сладковатой гари. Запах разлитого бензина.
Повернуть голову вправо было трудно. Шея ныла. Лена сидела рядом, неподвижно. Её профиль был обращён к лобовому стеклу, точнее, к тому, что от него осталось. Её глаза были открыты, взгляд пустой. На левом виске, у самой линии волос, виднелась небольшая, почти аккуратная царапина. Из неё медленно, с достоинством, выступала капля крови. Она набухла, потяжелела и наконец сорвалась, оставив на коже тонкий алый след.
Пальцы сами разжались, отпустив руль. Движения были замедленными, будто под водой. Я хотел прикоснуться к плечу, потрясти, привести в сознание, но вовремя вспомнил, что трогать раненых нельзя. Единственная, осознанная мысль. Нашел пряжку ремня, нажал, услышал сухой щелчок. Дверь со стороны водителя висела криво. Пришлось толкнуть её плечом, почувствовав сопротивление перекошенного металла. Она поддалась с тяжёлым стоном.
Холодный ночной воздух обжог лицо. Я сделал шаг и чуть не упал. Ноги не слушались, дрожали в коленях. Упал на колени, оперся ладонью о шершавый, холодный асфальт. Под рукой чувствовались острые грани мелких стёкол.
Машина больше не имела формы. Её передняя часть смялась, вогнулась внутрь, упершись в капот фуры.
Потом до сознания начали доходить звуки извне. Чей-то крик. Не слова, а чистый, вопль ужаса. Гудки машин, приглушённые, но настойчивые. И где-то вдали, нарастая, вой сирены. Не одной, двух, потом трёх.
Я поднялся, держась за горячий бок машины, обошел её, чтобы заглянуть в салон со стороны пассажира. Лена всё так же сидела, пристёгнутая. Её руки лежали на коленях.
– Лен, – хрипло позвал я, голос казался чужим. – Лена. Ответа не было.
Отступил. В груди что-то сдавило, мешая дышать. Воздух застревал где-то в горле. Глубокий вдох обернулся спазмом. Закашлялся.
Взгляд упал вниз. Рядом с ботинком лежал предмет. Искорёженный, грязный, но всё ещё блестящий кое-где – кусок хромированной решётки радиатора. Нагнулся, поднял. Металл был холодным. Один из краев был острым. Он больно впился в ладонь, когда сжал его. Это была хорошая, простая боль. Конкретная. Сжал сильнее, чувствуя, как обломок входит в кожу, как тепло растекается по пальцам. Холод металла и тепло крови смешались в одно ощущение.
Потом поле зрения перекрыл жёлтый цвет. Кто-то в яркой жилетке опустился передо мной на корточки. Твёрдая рука легла на плечо. В глазах мелькнуло серьёзное, сосредоточенное лицо. Губы шевелились, но звук доносился как из-под воды, заглушаемый звоном. Кивнул, не понимая смысла.
За спиной возникло другое присутствие. Чьи-то руки с боков мягко, но неотвратимо обхватили мою голову, удерживая её прямо. Попытался дёрнуться от неожиданности – пальцы лишь слегка увеличили давление, не причиняя боли, но и не отпуская.
Пальцы в шершавых перчатках пробежали по волосистой части головы, на секунду задержались на виске. В глаза на мгновение ударил резкий луч света из маленького фонарика, заставивший моргнуть. Рука расстёгнула куртку, ладонь с лёгким, оценивающим нажимом прошла по груди и рёбрам.
Потом кто-то коснулся моей сведённой судорогой правой руки, всё ещё сжимавшей обломок. Пальцы в перчатке обхватили кулак и начали мягко, но методично разгибать один палец за другим. Суставы с неохотой поддавались. Холодный металл упал на асфальт с глухим стуком. На ладонь легла тугая давящая повязка, а на плечи накинули и обернули шелестящее, лёгкое как фольга покрывало, которое тут же обволокло остаточным теплом тела.
Меня подняли под руки, усадили на бордюр в стороне. Не оставили одного. Человек в оранжевом остался рядом, сидя на корточках и время от времени переводя на меня спокойный, оценивающий взгляд.
Я сидел неподвижно, сгорбившись под шелестящим материалом, и смотрел на хаотичное движение вокруг: мигающие синие огни, мелькающие спины в униформе, растянутый рулон пластикового ограждения.
Слёз не было. Всё внутри было пусто и тихо. Просто сидел и ждал, что будет дальше. Ждал, что кто-то должен что-то сделать. Потом пришло понимание: этот кто-то – был я сам. Но что именно нужно было сделать – оставалось полной, оглушающей неизвестностью.
В онемевшей ладони под повязкой лишь ныла тупая, отдалённая боль. ***
Анна
Предвечерний свет в кабинете был густым, тяжёлым, как сироп. Он не освещал, а окрашивал пространство в янтарные тона, делая пылинки в воздухе видимыми. Я аккуратно сложила бумаги с предыдущего приёма папку и спрятала в стол. Глубокий вдох через нос, задержка, медленный выдох через сомкнутые губы. Я выдохнула все эмоции. Повторила несколько раз, пока внутри не стало пусто. Ритуал очищения внутреннего пространства, чтобы оно снова стало нейтральным и безопасным.
В дверь постучали. Три чётких, негромких удара.
– Войдите.
Дверь открылась медленно. Он вошёл и замер на пороге, будто упёрся в невидимый барьер из воздуха. Молодой парень. Волгин Артем Викторович, двадцать лет – значилось в анкете. Потеря близкого человека в ДТП. Предполагаемый ПТСР. На бумаге – сухие строчки. В жизни – юноша, чьё тело казалось неестественно скованным, словно все мышцы зажаты в одной непрекращающейся судороге.
– Здравствуйте, Артём. Я Анна. Садитесь, пожалуйста.
Мой голос звучал ровно, спокойно, с той самой профессиональной теплотой, которую я годами училась дозировать. Не слишком, чтобы нарушить границы. Достаточно, чтобы обозначить безопасность.
Он двинулся к креслу механически, сел на самый его край, не опускаясь в глубину. На моё приветствие не ответил. Руки упали на колени, пальцы сцепились в такой мёртвый замок, что кожа на костяшках побелела. Мне на мгновение стало физически не по себе. Я подавила импульс сказать: «Расслабьте руки». Это было бы преждевременно. Его взгляд скользнул по мне и уставился в окно, но был абсолютно пустым. Он не видел ни осеннего неба, ни веток за стеклом. Он смотрел внутрь себя, в тот хаос, который я должна была помочь ему разобрать.
Глава 1. Безупречная конструкция
Анна
Четыре года спустя, г. Калиниград.
За широким окном аудитории, расположенной на одном из верхних этажей университетского корпуса, лежал серый, расплывчатый город. Низкое ноябрьское небо почти сливалось с мокрыми крышами. Дождь, смешанный с крупинками снега, безостановочно стекал по стеклу, превращая улицы и дома в размытую акварель. Внутри же было сухо и тепло. Слышен был лишь ровный, тихий, сфокусированный шум шестидесяти студентов-психологов: скрип ручек, легкий шелест страниц, приглушенное дыхание. Мой голос, усиленный микрофоном, звучал в спокойно и отработано до последнего звука.
– Таким образом, границы – это не глухие стены, – говорила я, медленно прохаживаясь перед экраном с лаконичными схемами. Мои каблуки отстукивали на паркете четкий, уверенный ритм. – Это не монументальная стена, которую нужно защищать с оружием в руках. Это – правила игры, известные обоим игрокам. Прозрачные, но незыблемые. И когда один игрок начинает играть в другую игру, игнорируя эти правила, вся система рушится. Возникает боль, хаос, взаимное уничтожение.
Я уловила на задних рядах знакомый блеск в глазах у студентки с синими волосами – тот самый, когда последний пазл встает на место. Это был мой самый любимый коктейль из дофамина и эндорфинов. Моя валюта, моё топливо. Чувство, что ты можешь расставить в чужом хаосе идеальные, логичные точки и соединить их в ясный, правильный рисунок.
На мониторе ноутбука, стоявшего на кафедре, резко и бесцеремонно мелькнуло уведомление мессенджера, перекрывая четверть экрана с презентацией. «Мама». Я не глядя, одним точным, выверенным движением мыши свернула его, и на лице моем сама собой расцвела профессиональная, тёплая улыбка, обращенная к зрителям. Я продолжила фразу, будто и не было этой микроскопической заминки, этой песчинки в отлаженном механизме. Очная лекция сочеталась с вебинаром. Прямой эфир. Полная концентрация. Слишком много времени и сил было вложено в подготовку этого выступления, чтобы позволить чему-то сбить меня с ритма.
– Вопросы? – Я сделала паузу, положила пульт от слайдов на кафедру и сложила руки, демонстрируя открытость.
Десятки рук взметнулись вверх, словно по команде. Я выбрала первую.
– Анна Сергеевна, а что делать, если клиент систематически нарушает ваши же договорённости о времени? Опоздания, переносы в последний момент… Где тут граница между эмпатией к его жизненным обстоятельствам и попустительством?
– Отличный вопрос, – кивнула я, чувствуя, как включается мой внутренний автопилот ответов. – Граница лежит в области ваших чувств. Если вы внутри злитесь, копите раздражение, чувствуете себя использованным – это красный флаг. Ваша задача – не терпеть, а озвучить. Спросить: «Я заметила, что наши договорённости о времени стали часто меняться. Это часть вашего запроса? Как вы думаете, что это означает для нашей работы?» Часто за таким поведением стоит проверка: «Примет ли меня психолог, если я буду плохим?» или же неумение выстраивать свои границы. Эти нюансы можно и нужно брать в работу.
Вторая рука.
– Как отличить сопротивление терапии от реального кризиса доверия? Клиент замолкает, уходит в себя, говорит «не знаю»…
– Сопротивление – это стена, которую клиент строит сам, часто неосознанно. Кризис доверия – это трещина в мосту между вами, – сказала я, и мои руки плавно проиллюстрировали метафору в воздухе. – Со стеной вы работаете мягко, исследуете её материал: страх, стыд, гнев. Описываете то, что может происходить с клиентом, описываете стену, так как видите ее вы, тогда он сам расскажет из чего его стена. С трещиной в доверии – нужно остановиться и чинить мост. Спросить напрямую: «Кажется, сейчас между нами что-то происходит. Что вы чувствуете по отношению ко мне или к нашей работе в этот момент?» Молчание – тоже язык. Ваша задача – стать переводчиком.
Я ответила ещё на несколько вопросов. Чётко, с отсылками к методикам, с лёгкой, уместной самоиронией («мой первый клиент, помню, засыпал на каждой сессии, и я думала, это я такая скучная»). Руки жестикулировали плавно, усиливая слова, взгляд обводил зал, устанавливая мимолётный, но важный контакт с каждым. Это был идеально отрепетированный спектакль, где я была сценаристом, режиссёром и главной актрисой. Машина по переработке человеческой боли в рациональные, безопасные схемы работала без сбоев.
После лекции, когда аудитория начала пустеть, ко мне подошла та самая синеволосая девушка. В её руках был потрёпанный конспект.
– Спасибо, – выдохнула она, и в её голосе слышалось больше, чем просто благодарность за лекцию. – Вы не представляете, как это… вовремя. То, что вы сказали про правила игры… У меня как раз сейчас такая ситуация с близким человеком. Кажется, я наконец поняла, в чём тупик.
– Всё будет хорошо при любом исходе, – сказала я мягко, но твёрдо. – Само понимание механики – уже половина пути к изменению. Вы на правильном пути.
Она кивнула, сжав конспект так, что костяшки пальцев побелели, и быстро убежала, словно стесняясь своего откровения. А я осталась стоять у кафедры, ощущая привычную, сладковатую усталость после выступления. Эйфория от проведенной работы уже медленно таяла, оставляя после себя звенящую пустоту под рёбрами. Вакуум, который нужно было чем-то срочно заполнить. Делом, звонком, планом.
В гардеробе, накидывая пальто, я почувствовала, как в кармане пиджака завибрировал телефон. Сообщение от Лены, моего редактора в издательстве: «Ань, макет твоей новой книги „Невидимый забор: защита личного пространства без чувства вины“ – просто бомба! Дизайнер гений. Созвон в 20:00, обсудим план промо на три месяца вперед. Готовься, будет жарко!»
Я ответила смайликом-огнем и словом «Супер». Книга, вебинары, индивидуальные консультации, корпоративные тренинги, лекции. Каждый час моей жизни был разлинован в ежедневнике тонкими линиями, как вахтенный журнал капитана, уверенно ведущего свой крепкий, оснащенный по последнему слову техники корабль по намеченному курсу. Никаких туманов. Никаких неожиданных мелей.
Глава 2. Первая трещина
Утро встретило меня не дождём, а редким для ноября бледным солнцем. Я сидела на кухне с чашкой зелёного чая, листая ленту в профессиональном чате. Тот самый провокационный пост, из-за которого сжимался желудок еще вчера, исчез. Его удалили модераторы. В университете сегодня утром тоже всё было спокойно: студенты задавали вопросы по лекции, коллеги обсуждали расписание. Никаких намёков, никаких косых взглядов. На электронную почту не пришло ничего, кроме рекламы вебинаров.
Можно было бы выдохнуть. Но выдох не получался. Вместо облегчения внутри поселилось сосущее, неясное напряжение. Как слабый, но назойливый фоновый шум, который слышен в полной тишине. Это был не страх, а предчувствие. Интуиция, которую я, как психолог, привыкла уважать. Игнорировать её становилось невозможно.
Я с трудом нашла окно в своём расписании и записалась на внеочередную сессию к моему терапевту, Елене Витальевне. В её кабинете, среди привычных книг и мягкого света, я попыталась описать это состояние:
– Вроде бы шторм миновал, но я всё равно сижу и прислушиваюсь к ветру.
Мы разобрали мои реакции, паттерны контроля. В конце встречи она, отодвинув блокнот, сказала спокойно и взвешенно:
– Аня, учитывая специфику ситуации, даже если это был просто троллинг или вброс, я бы рекомендовала для собственного спокойствия проконсультироваться с юристом. Не для того, чтобы начинать войну. А чтобы понимать свои права и границы, если… если что-то подобное повторится в более официальном формате. Подумай об этом как о профилактике.
Её слова легли в голове рациональным слоем: «здравая мысль». Я кивнула. Но в ежедневнике, забитом под завязку встречами, супервизиями и семинарами, я так и не нашла срочного места для «профилактики». Жизнь, казалось, вернулась в свою идеально накатанную колею. Через три дня я уже почти убедила себя, что просто слишком себя накрутила.
Затишье длилось ровно неделю.
А потом, в точно такое же утро, я сидела на кухне с чашкой зелёного чая и разбирала почту. Сверху лежал плотный канцелярский конверт с грозным штрих-кодом судебной почты и синим оттиском «ИЗВЕЩЕНИЕ. ВРУЧИТЬ ЛИЧНО» Повестка. Под ней – аккуратно подшитые в синюю папку копия искового заявления от Ольги Игоревны Савиной и определение суда.
Всё, что сказала Елена Витальевна, обрело чёткие, безжалостные очертания. Профилактика опоздала. Я читала документы сначала как профессионал, отстранённо. «Ненадлежащее оказание психологических услуг… применение методов, приведших к дестабилизации… моральный вред». Сухой юридический язык, за которым чувствовалась опытная, настойчивая рука.
Я попыталась внушить себе. Это формальность. Суд разберётся. У меня есть договоры, записи сессий, методологическое обоснование каждой техники. Это моя профессиональная крепость. Но её стены впервые показались не монолитными, а уязвимыми для осады.
Я закрыла папку. Рука сама потянулась к ежедневнику. В 11:00 – супервизия. В 14:00 – консультация В.В.. В 16:00 – семинар. Обычный, плотный день. Я нашла пустой слот в 12:00 и почти с вызовом обвела его жёлтым маркером: «Встреча с юристом». Теперь – не для профилактики. Теперь – по факту. Нашла в сумке визитку адвоката, данную Еленой Витальевной. После недолгих переговоров и дополнительной мотивации в виде двойной оплаты за срочность, она согласилась меня принять в предложенное мною время. Да, деньги решают многое в этой жизни.
План действий, пусть и запоздалый, немного успокоил. Дорога до кабинета в «Школе современной психологии» на Московском казалась чуть более раздражающей, но я списала это на погоду, снова сменившуюся на слякоть.
В холле я столкнулась с Ириной, психологом, арендовавшей соседний кабинет. Мы всегда тепло общались.
– Анна, здравствуйте! Всё в порядке? – Она улыбнулась, но её взгляд был беглым.
– Всё хорошо, работаем, – легко ответила я. – Как ваши группы?
– Всё идёт по графику, – Ирина бросила стандартную, ничего не значащую фразу, но её улыбка дрогнула, будто я невзначай наступила ей на больную мозоль. – Ой, извините, у меня клиент! Поболтаем в перерыве!
Она почти убежала. Я осталась стоять. «Она что-то знает», – мгновенно пронеслось у меня в голове. Рациональная часть тут же включилась: «А может, и правда клиент?». Но в груди уже зашевелился тот самый холодный червячок сомнения. Моя крепость, моё идеально изолированное пространство для работы, стало проницаемым.
Супервизия прошла на автопилоте. Я ловила себя на том, что анализирую не случай коллеги, а свои ощущения: «Вот сейчас я говорю о важности контракта с клиентом, а сама мысленно перечитываю свой собственный, думая о судебных формулировках».
Перед встречей с юристом я зашла в маленькое кафе через дорогу. Нужно было собраться. Пока ждала эспрессо, инстинктивно открыла телефон. Профессиональный чат психологов. Никаких намёков на старый скандал. Но чуть ниже, в рекомендациях, – новая ссылка: «Разбор полётов. Как психологи-гуру калечат жизни».
Я нажала. Это был пост в популярном городском блоге. Меня называли полным именем. Упоминался мой университет, мои книги. Цитаты из только что полученного иска были разбавлены «мнением экспертов» о «этическом кризисе». Без моего ведома использовалась моя фотография с конференции.
Мир вокруг на секунду пропал. Шум кофейни превратился в глухой гул. В ушах зазвенело. Публичная казнь, – пронеслось в голове чистым, ледяным знанием. Это уже не частный иск. Это целенаправленная травля репутации, идущая в идеальной синхронизации с документами.
Я сделала резкий вдох, сунула телефон в сумку. Рука дрогнула, и чашка с кофе опрокинулась. Тёмная лужа поползла по столешнице. Официант бросился с салфетками. Я бормотала «простите», чувствуя, как горит лицо. Эта маленькая, бытовая неудача вскрыла ту панику, которую я так старалась держать под контролем.
Адвокат, Валерия Александровна, выслушала меня внимательно, изучила материалы из синей папки и скриншот блога.
Глава 3. Начало шторма
Семинар для HR-специалистов прошёл на автопилоте. Я механически говорила выученный, как таблицу умножения текст, но каждую секунду ловила себя на мысли: «Они уже видят во мне не эксперта, а проблему?» Взгляды казались чуть более оценивающими. Эти два часа стали испытанием на прочность.
Когда последний участник ушёл, я закрыла дверь кабинета и прислонилась к ней. Тишина. Гул в ушах. Слова Валерии Александровны о том, что информацию в университет лучше подать из первоисточника, висели тяжёлым, нерешённым делом. Откладывать было нельзя. Завтра – совещание кафедры, послезавтра – лекции. Нужно было идти сейчас.
Я прошла по длинному, знакомому коридору главного корпуса к приёмной ректора. Моё отражение в темных оконных стёклах казалось чужим – подтянутым, собранным, обманывающим. Сердце отчаянно билось, но дыхание я выравнивала силой воли. Я не просительница. Я – доцент, пришедший решить рабочий вопрос. Так я пыталась убедить себя.
Секретарь, милая девушка Маша, с которой мы обычно перебрасывались парой слов о погоде, на этот раз лишь кивнула и, избегая глаз, тут же набрала номер: «Александр Леонидович, к вам Гордеева Анна Сергеевна». Её тон был слишком нейтральным. Они уже знали. Или догадывались.
Кабинет ректора был просторным, строгим, наполненным тихим гулом города за панорамными окнами. Александр Леонидович Семёнов, человек лет пятидесяти с седеющими висками и внимательным, усталым взглядом, поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать. Его рукопожатие было твёрдым, кратким.
– Анна Сергеевна, проходите. Неожиданно. Всё в порядке? – его вопрос прозвучал как формальность, в которой уже был готовый ответ.
– Здравствуйте, Александр Леонидович. К сожалению, не совсем, – я села в кожаное кресло напротив, положила на колени не только сумку, но и ту самую синюю папку. Она жгла руки. – Я пришла по неприятному, личному рабочему вопросу. Чтобы вы были в курсе из первых рук и не было кривотолков.
Он кивнул, откинулся в кресле, сложив руки на столе. Поза открытая, готовая слушать. Поза начальника.
Я начала, как отрепетировала в голове: кратко, без эмоций, по фактам. «Поступил иск от бывшей клиентки. Идёт судебное разбирательство. Параллельно в сети запущена кампания по дискредитации, где фигурирует моё имя и место работы». Я выложила на стол копию повестки и определения суда, затем положила сверху плотную папку с распечатками – скриншоты того самого разгромного поста, страница блога, подборку самых ядовитых комментариев.
Александр Леонидович молча изучал документы. Его лицо было каменным. Он прочёл исковую, пробежал глазами по определению суда, а затем взял в руки папку со скриншотами. Он листал их медленно, и я видела, как его взгляд задерживается на моей фотографии под кричащим заголовком, на упоминании университета в тексте. Он закрыл папку, резко отодвинул от себя как что-то дурно пахнущее, затем перевернул ее лицевой стороной вниз, пряча мою фотографию на фоне кричащего заголовка
– Ясно, – произнёс он наконец. Его голос был ровным, без осуждения, но и без сочувствия. Голосом человека, который просчитывает риски. – Спасибо, что пришли. Честность в таком положении дорогого стоит. Ситуация, безусловно, серьёзная. И, что самое неприятное, она моментально перестаёт быть сугубо личной, как только в ней упоминается университет.
Он помолчал, давая мне понять, что это не пауза, а прелюдия к главному.
– Анна Сергеевна, я не буду спрашивать о деталях и вине. Это дело суда. Но я, как руководитель, обязан думать о двух вещах: о репутации вуза и о вашем состоянии. Работать в такой ситуации – это двойная, тройная нагрузка. Суд, публичное давление… – Он мягко, но твёрдо покачал головой. – Вы не сможете полноценно сосредоточиться на лекциях, на студентах. А они, поверьте, всё чувствуют. Это скажется на качестве. И, что важно, на вашем собственном здоровье.
Лёд начал нарастать у меня внутри. Я знала, к чему он ведёт.
– Поэтому я хочу предложить вам вариант, – продолжил он, и его тон стал почти отеческим, что было хуже любой холодности. – Оформить внеочередной оплачиваемый отпуск. Не отгулы, а именно отпуск. Месяц, полтора – на ваше усмотрение, чтобы вы могли полностью посвятить себя решению этих непростых вопросов с адвокатом, сосредоточиться на защите. Без необходимости каждый день надевать маску и выходить к аудитории. Это будет правильно и для университета, и, я убеждён, для вас.
Всё было сказано идеально. Не «мы вас отстраняем», а «мы заботимся о вас». Не «вы – угроза», а «вы в стрессе». Цивилизованно, по-человечески, убийственно.
– Это… обязательно? – спросила я, и мой голос прозвучал слабее, чем я хотела.
– Нет, конечно! – он снова покачал головой, изображая лёгкое недоумение. – Это предложение. Рекомендация. Но, откровенно говоря, я очень настаиваю. Пока ситуация не прояснится в суде и не уляжется в публичном поле, ваше присутствие здесь… – он подобрал слово, – будет создавать фон, который может отвлекать и коллег, и студентов. Нам всем нужно время, чтобы ситуация разрядилась и вошла в спокойное русло. А вы получите возможность сконцентрироваться на главном.
Он говорил о ситуации, как о чём-то мелком и временном, но в его устах это звучало как приговор моей профессиональной адекватности.
– А мои занятия? Курс?
– Мы найдём временную замену из внутренних резервов, не волнуйтесь, – отрезал он, закрывая тему. – Ваш курс «Психология социальных границ»… мы, пожалуй, на паузу его положим. Слишком уж символичное совпадение, учитывая обстоятельства. Чтобы не давать поводов для пересудов.
Так, одним движением, было похоронено моё детище, на которое я потратила год работы. Под благовидным предлогом.
– Александр Леонидович, я… – я искала слова, пытаясь найти хоть какую-то опору, но находила только полированную поверхность стола и его непроницаемый взгляд.
– Анна Сергеевна, – он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучали нотки настоящей, хоть и осторожной, поддержки. – Я понимаю, как это тяжело. Поверьте. Если вам понадобится какая-то помощь – рекомендация, содействие в чём-то официальном, – не стесняйтесь, обращайтесь. Мы не бросаем своих. Но сейчас… сейчас вам нужно быть не здесь. Вам нужно разобраться с этим штормом. И мы даём вам на это время и ресурс.
