Текст книги "Лорна Дун"

Автор книги: Ричард Блэкмор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Я знаю, в этих краях за мной уже давно охотятся. Вот почему я тут же взял тебя на мушку, Джон. Отойди-ка в сторонку. Отдышись и расскажи все по порядку.

Джереми Стикльз был человеком большой храбрости, присутствия духа ему было не занимать, – иначе ему бы не поручили столь опасного дела, – однако и он вздрогнул, когда я выложил ему все, как есть.

– Н-да, эти ребята суетились нынче впустую, Джон Ридд, – проговорил Джереми, – И все же они уйдут безнаказанными: мне не под силу привести сейчас моих мушкетеров из Гленторна или из Линмута и накрыть этих мерзавцев на месте. Трое Дунов, вооруженных карабинами и готовых на любую пакость, – нет, знаешь, для нас двоих это будет многовато. Одно я теперь понимаю: нам следует атаковать их раньше, чем мы намеревались. Спасибо за великие твои труды, Джон. Теперь я твой друг навеки. Дай руку, парень, и прости от всего сердца, ежели все последнее время я бросал на тебя косые взгляды. Быть может, когда вся эта заваруха закончится, то, что ты нынче сделал для меня, тебе зачтется – еще ой как зачтется!

Глава 26
Смута

На следующий день Джереми Стикльз отозвал меня в сторону и выложил начистоту все свои ближайшие планы, рассказал о себе все до конца (на этот раз без «подходцев!»), но перед этим я честно предупредил его, что кое-что из того, что он мне доверит, я использую для собственных целей, а также ради блага родных и близких. Джереми с готовностью согласился, взяв, однако, с меня слово, что я не буду действовать во вред его планам и уж, конечно же, о них не узнает ни одна живая душа.

То, о чем рассказал мне Джереми Стикльз, вкратце сводилось к следующему. Недовольство королем, или, точнее сказать, неприязнь к его брату Джеймсу, герцогу Йоркскому, а также опасение, что трон унаследует католик, а не протестант,– все это имело место и прежде, но в последнее время стало проявлять себя с особенной силой. Для всеобщей смуты, охватившей Англию, было множество и других причин: высокомерие тори, занявших тепленькие местечки у кормила государства, жестокость герцога Йоркского, продажность суда, упразднение древних прав и привилегий (как, например, в случае с Лондонской

хартией), а также вмешательство французского короля в английские дела [47]47
  Проматывая огромные суммы и постоянно нуждаясь в деньгах, Карл II, не желая зависеть в этом вопросе от парламента, пренебрег национальными интересами Англии и поступил на содержание к французскому королю. 22 мая 1670 г. Карл II заключил в Дувре тайный договор с Людовиком XIV. Согласно договору, Людовик XIV обещал ежегодно выплачивать Карлу II 200 тыс. ф. ст., если тот будет поддерживать Францию в борьбе против Голландии, а также окажет «содействие» в деле «восстановления католической религии в Англии». В 1676 г, Карл II согласился получать от Людовика XIV ежегодно 100 тыс. ф. ст. за отказ от права заключать договоры с другими государствами без согласия французского короля. Весной 1681 г. было заключено соглашение о ежегодной пенсии Карлу II в размере 5 млн. ливров.


[Закрыть]. И это вот великое неспокойство грозило прорваться наружу, и если бы это случилось, тысяча главных судей Джеффризов и миллион Джереми Стикльзов ничего не смогли бы с этим поделать. Во всех городах Сомерсетшира и в половине городов Девоншира множество народа готово было выступить против властей. Тонтон, Бриджуотер и Далвертон угрожали Лондону неповиновением, если папист посмеет взобраться на протестантский трон. С другой стороны, непохоже было, чтобы кто-то взаправду вступил в открытую борьбу, пока нынешний король находится у власти. Вот почему политика торийских лидеров свелась к тому, чтобы не спускать глаз со своих противников и не давать им собраться с силами, быть постоянно в курсе их планов и затеваемых выступлений, и, дождавшись, когда от слов они начнут переходить к делу, нанести им удар, решительный и беспощадный. Джереми Стикльз как раз и был послан к нам в качестве торийского наблюдателя, или, как сказали бы и его адрес виги, торийского шпиона.

Во-первых, он должен был следить за выплатой налогов и таможенных пошлин в портовом городке Линмут, а также далеко за его пределами по всей береговой полосе, где, как говорят, контрабанда цвела и процветала.

Во-вторых, ему вменялось в обязанность следить за действиями грабителей, разбойников и прочей пестрой публики, поставленной вне закона, чтобы точно знать, куда, случись что, их качнет, – в сторону короля или в сторону римского папы,

В-третьих, – но это дело было уже чисто политическим, – он должен был наблюдать за передвижениями местного ополчения (из чего видно, что власти предержащие не слишком доверяли этому роду войск), изучать умонастроение дворянства, следить, не ведется ли в наших краях сбор оружия и добровольное обучение военному делу, всячески препятствовать (а если потребуется, то и силу применить) ввозу пороха,– короче говоря, следить за врагом и не давать ему поднять голову.

Однако, назначив Джереми представителем короля и выделив ему средства и людей, правительство допустило серьезный просчет, дав ему всего-навсего два десятка мушкетеров и при этом рассредоточив их по всему побережью для несения караульной службы. Правда, он мог использовать ополчение, но в силу политических причин (повторяю, ополченцам правительство не очень доверяло) он мог прибегнуть к этому лишь как к крайнему средству. И все же, если в нужный момент ему удалось бы поставить ополченцев под ружье, он имел право бросить их против Дунов, потому что преступления этих аристократов с большой дороги носили не политический, а чисто уголовный характер.

– Как видишь, Джон, – сказал Джереми Стикльз в заключение, – работы по горло, а наличных сил почти никаких. Сейчас, по правде сказать, я страшно жалею, что взвалил на себя такую обузу. Не осилить мне столько дел сразу, не осилить. А вот что касается Дунов, тут у меня есть кое-какие шансы на успех, и я еще надеюсь выбить их из долины, перебить всех до одного и сжечь их деревню к чертовой матери. Что ты об этом думаешь, Джон Ридд?

– Сжечь деревню Дунов? – в недоумении переспросил я. – Перебить их всех? А вы подумали, Джереми, какая это будет жестокость с вашей стороны?

– Жестокость? Вот те на! Да после этого, по меньшей мере, три графства вздохнут с облегчением. Конечно, наша округа так привыкла к Дунам, что и не чает, как что можно обходиться без них. Конечно, вас бодрит мысль о том, что вас могут укокошить после захода солнца по дороге домой. Конечно, вы просто прыгаете от радости, когда, воротившись к своим баранам, вы обнаруживаете всех до единого в целости и сохранности, меж тем как вы уже приготовились к тому, что не найдете в овчарне ни одного. Но ничего: когда я наведу здесь порядок, вы мало-помалу привыкнете к непроходимой скуке – к тому, что можно спокойно спать в своей постели, к тому, что никто не бесчестит и не уводит силой ваших сестер и невест. А потом, когда эта, с позволения сказать, скука войдет в вашу плоть и кровь, вы поймете, что когда вас не грабят, это так же приятно, как тогда, когда вас обирают до нитки!

– Как бы там ни было, но, боюсь, из вашего замысла выйдет такое, что хуже не придумаешь, – заметил я, после некоторого размышления. – Ни одного Дуна в наших краях? У меня этот ужас даже в голове не укладывается!

– Ну тогда ты самый что ни на есть правоверный тори,– со смехом воскликнул Джереми Стикльз.– Ты веришь в священное право разбойников, когда они в неизреченной милости своей тащат у тебя твоих тучных, откормленных овец. Уж на что я твердолобый тори, Джон, но твоего лба пушкой не прошибешь. Ага, хмуришься! Наверное, жалеешь о том, что тебя больше не будут грабить.

И он снова засмеялся, а я, стоя рядом, подумал о том, что смеяться тут не над чем. Разве мы не любим того, что нам привычно и знакомо, и разве внезапные перемены не приводят нас в замешательство и расстройство? Да, если не считать потери фермы, кончины короля или, скажем, смерти нашей старой Бетти, ничто не расстроило бы меня и моих близких больше, чем гибель Дунов из Беджворти. Я подумал о том, какие невзгоды выпадут при этом на долю Лорны. Если солдаты и ополченцы начнут штурмовать Долину Дунов, что станет с ней? Вот какие мысли жгли мое сознание, и потому, когда Джереми снова изложил мне свой план, превознеся до небес мою силу, храбрость и сметливость (вот ведь какой льстец!), и в довершение ко всему заявил, что я ему в этом деле заменю, по меньшей мере, четверых, я оборвал его на полуслове и сказал:

– Мастер Стикльз, заявляю вам раз и навсегда: таким делам я не пособник. И не потому, что не верен своему королю, а потому, что у меня есть особые – личные причины. Строя планы, помните: я не нанесу Дунам ни одного удара и не возьму под стражу ни одного пленника.

– Ты не нанесешь ни одного удара убийцам своего отца! – воскликнул обескураженный Джереми.

– Да, мастер Джереми, ни одного удара, – пока не узнаю, кто именно убил моего отца.

– Ну хорошо, Джон,– примирительным тоном сказал Джереми Стикльз,– я знаю твое упрямство и знаю, что ежели тебе что стукнет в голову, так его уж не выбьешь оттуда никакими силами. Значит, говоришь, у тебя есть личные причины? Ладно, будь по-твоему. А ты все же приходи посмотреть на наш спектакль. Потеха, я тебе скажу, будет на славу. Многие фермеры отыщут в долине своих дочерей, а парни из Порлока – своих невест. Может, для тебя какая красотка сыщется, ежели только...

– Хватит, мастер Джереми, не люблю я шуток на эту тему!

– Ну что ты, право, раскипятился? Хватит, так хватит. Одно только я тебе скажу, и не в шутку, а всерьез. Мы вытащим твоего старого двуличного дядюшку Хакабака из Далвертона и заставим его штурмовать Долину Дунов в первых рядах, и это так же верно, как то, что меня зовут Джереми Стикльз. Я слышал, он не раз клялся, что был бы готов лично штурмовать это черное гнездо, ежели бы у него за спиной была дюжина мушкетеров. Нынче мы предоставим ему такую возможность, и пусть-ка он докажет королю свою верность, которая нынче стоит под большим вопросом!

– Когда вы собираетесь дать бой Дунам? – спросил я.

– Пока об этом говорить рано, – ответил Джереми Стикльз, – Сначала я должен обшарить весь край вплоть до Тивертона, собрать силы и раздобыть снаряжение и боеприпасы. Я решил использовать ополчение, причем не только в пешем строю: ежели Дуны предпримут кавалерийскую атаку, я противопоставлю им собственную конницу, которая должна будет отрезать Дунам путь к отступлению.

Чем дольше я слушал Джереми Стикльза, тем больше становилось мне не по себе, и все, в основном, из-за Лорны. Ну хорошо, положим, штурм удался. Что станет с ней? Кто убережет ее от озверевших солдат, если, скажем, до этого ей не причинят вреда сами Дуны? Были у меня и другие опасения, которые, конечно, не шли ни в никое сравнение с мыслями о судьбе Лорны, но легче от того становилось не намного. Кто защитит наш хлеб, наших овец, наш скот и наших тучных свиней от мародеров в солдатской форме и от ополченцев, которые вообще не признают никакой дисциплины?

Тучи надо мной и моими близкими с каждым днем становились все мрачнее, но и между ними брезжил радостный просвет. Том Фаггус вернулся из Лондона, гордый и счастливый, как никогда. Он привез с собой пергаментный свиток с королевским прощением, и мы с необычайным восторгом принялись рассматривать столь важный документ, тем более что никто из нас не смог прочитать в нем ни словечка. Том Фаггус и сам признался, что ему легче было бы украсть полсотни кошельков, чем осилить в этой диковинной грамоте хотя бы строчки.

Глава 27
Глупец и глупышка

А далее произошло событие, подвергшее мою любовь к Лорне серьезнейшему испытанию. Я готов был встретиться лицом к лицу с Карвером Дуном и его отцом, я мог бы заглянуть в пасть голодного льва, но, честное слово, никогда, будучи в здравом уме и твердой памяти, – никогда не решился бы я на встречу с сэром Энсором Дуном, перед которым трепетали даже самые отчаянные им Дунов. И все же я был вынужден пойти на это. Вот как это случилось.

Однажды утром я отправился, как обычно, на то место, откуда я считал грачиные гнезда, и – Боже, что это? – обнаружил, что верхнее гнездо исчезло: на дереве осталось только шесть гнезд. Снова и снова вглядывался я в дерево, тер глаза и вглядывался снова,– нет, никакого сомнения: Лорна зовет меня, Лорна в опасности, с Лорной что-то случилось.

Что делать? Явиться в долину открыто, средь бела дня? Погибнуть глупой смертью? Но кому от этого станет легче? Господи, что же делать, не сидеть же сложа руки! Я добежал до ближайшего места, откуда, оставаясь незамеченным, можно было часами наблюдать за долиной, и залег в кустах, с нетерпением ожидая, что будет дальше

Увы, мое нетерпение не ускорило хода событий. В той части долины, что просматривалась с моего места, не двигалось ничто, кроме речки да нескольких похищенных коров, у которых был такой печальный вид, словно бедные твари взаправду осознавали беззаконие, учиненное над ними. Мне в моей засаде только и оставалось, что дуть себе на пальцы, потому что начинался мороз, великий мороз, оказавший столь значительное влияние на судьбу Лорны, и мою, и на судьбы всех пяти миллионов людей, населявших тогдашнюю Англию, мороз, какого я не видывал прежде и, Бог даст, не увижу больше никогда.

В засаде, к счастью, я сидел не один. Со мной была наша лучшая овчарка, старый верный Уоч. Если бы не он, в тот день я наверняка остался бы без обеда. Я привязал записку к ошейнику Уоча и отправил его прямиком к Анни. Менее чем через час он воротился назад, высунув язык и гордо махая хвостом. К его ошейнику был привязан большой платок, а в платок завернуты большой ломоть хлеба и кусок бекона. Я не стал писать, что я собираюсь делать: зачем волновать сестричку заранее?

Когда стало темнеть и я было собрался двинуть в долину, петляя между холмами, как вдруг Уоч издал низкий, протяжный вой. Я мигом нырнул в тень и приказал ему замолчать. Справа от того места, где я прятался, из лощины, густо поросшей кустарниками, прямо на меня двигалась маленькая человеческая фигурка. Кто это? Я вспомнил, что когда-то я уже видел этого человека в Плаверз-Барроуз. Тогда, в Плаверз-Барроуз, ярко светила луна, и я... Господи, да ведь это же Гвенни, Гвенни Карфекс, служаночка и верная помощница Лорны! Вот это встреча! А Гвенни между тем, заметив меня, вздрогнула, но скорее от испуга, чем от удивления, и, живо приблизившись ко мне, все еще сидевшему в засаде, положила на меня обе ручонки так, словно мы были знакомы с ней, по меньшей мере, лет двадцать.

– Молодой человек, – без обиняков заявила она, – ты пойдешь со мной. Я шла за тобой на вашу ферму. Старик при смерти и не может умереть или, вернее сказать, не сможет умереть, не переговорив с тобой.

– Не переговорив со мной! – Удивлению моему не было предела. – О чем сэр Энсор Дун собрался беседовать со мной? Неужели мистрисс Лорна все ему рассказала?

– Все до капельки, когда увидела, что старик уже не жилец на этом свете.

От этой новости меня бросило и в жар, и в холод: я понял, что если не решусь на встречу с сэром Энсором, я потеряю Лорну навсегда. Итак, чему бывать, того не миновать. Я отправил Уоча домой и последовал за Гвенни. Мы быстро спустились в лощину, откуда она только что пришла. Мы спустились на самое ее дно и вошли в рощу, окруженную громадными гранитными валунами, и здесь, в самой глубине зарослей, в самом их темном углу, Гвенни нашла узенькую дверь, которую можно было принять за ствол дерева даже на близком расстоянии. Толкнув ее, девочка быстро двинулась по тесному проходу, и я вошел за ней, стараясь не отставать, и было это не просто: вокруг хоть глаз выколи, и к тому же мне пришлось согнуться в три погибели.

Проход, к счастью, оказался коротким. Вскоре мы вышли наружу и оказались в самом верхнем ярусе Долины Дунов. Направляясь к дому того, кого тут называли «капитаном», мы наткнулись на парочку Дунов, стоявших на берегу речки.

Гвенни что-то сказала им, и они, сумрачно взглянув на меня, дали мне пройти. Нет нужды говорить о том, что, когда девчушка открыла дверь в дом, сердце мое готово было разорваться на куски от ужаса перед встречей с сэром Энсором и от радости при мысли о том, что, может быть, сейчас я увижу Лорну.

Но вот я вошел, и страх мгновенно забыт: Лорна, нежная, трепещущая, прильнула к моей груди, и я, стараясь успокоить ее, думаю только о ней. Она извинилась за то, что вынудила меня прийти на встречу с сэром Энсором, а я ответил,– и это, конечно же, было величайшей ложью, – что я не боюсь ни сэра Энсора, ни его гнева, коль скоро я завоевал любовь его внучки.

Собравшись с духом, – я чувствовал, ей это было нелегко, – Лорна взяла меня за руку и повела в холодную темную комнату. Мы вошли. На столе горело две свечи. Я не стал осматривать внутреннее убранство, заметив только, что окно комнаты было открыто. Я увидел перед собой сурового старика. Лицо его было отмечено печатью смерти. Нет, он не лежал в постели, вялый и безжизненный, но сидел в кресле, прямой и строгий, покрытый красным плащом, свободно наброшенным на него. Седые волосы рассыпались по плащу, бледные пальцы неподвижны, и только большие черные глаза, устремленные ни меня, ясно говорили о том, что властная его душа по-прежнему кипела и клокотала в его немощном теле.

Я едва заставил себя взглянуть на него, так я боялся прочесть на его лице близкую кончину. Чернота его орлиных очей подавляла скромную голубизну моих бедных глаз. Я низко поклонился старику и постарался унять дрожь в теле. Лорна, решив, что лучше всего оставить нас наедине, вышла из комнаты, и меня, конечно, это совсем не обрадовало.

– Итак, – промолвил старик, и мне показалось, что голос его доносится со дна могилы, – ты и есть великий Джон Ридд?

– Да, ваша честь, меня зовут Джон Ридд, – выдавил и из себя. – Надеюсь, нынче вы чувствуете себя лучше.

– Скажи, парень, а ты вообще соображаешь, что ты делаешь?

– Да, ваша честь, я понимаю, что задумал срубить деревце не по себе.

– Разве ты не знаешь, что Лорна Дун принадлежит к одному из немногих знатнейших и стариннейших родов Северной Европы?

– Об этом я слышу в первый раз, но я всегда знал о ее высоком родстве с Дунами из Беджворти.

Глаза старика полыхнули огнем. Он пронзил меня Взглядом, стараясь понять, не насмехаюсь ли я над ним, но, увидев мою нахмуренную физиономию и убедившись в том, что мне не до шуток, он усмехнулся краешком рта и спросил:

– А знаешь ли ты о своем низком родстве с Риддами из Орского прихода?

– Сэр, – ответил я, – Ридды из Орского прихода вдвое честнее вас, мошенников Дунов.

– Я бы этого не сказал, Джон, – добродушно заметил сэр Энсор, хотя я ожидал, что его взорвет от ярости. – Если бы это было так, твой род мог бы считаться самым старинным в Европе. А теперь послушай меня, парень, послушай, паяц, шут гороховый, честный дурак, или как там тебя еще. Послушай, что тебе скажет старик, которому жить осталось всего ничего. Ничего не бойся, ничему не верь, ни на что не надейся. А уж любить в этом мире – и вовсе самое что ни на есть пустое дело.

– Полагаю, вы не совсем правы, ваша честь, – мягко возразил я,– иначе вся наша жизнь на этой земле была бы сплошной печальной ошибкой, сэр.

– Поэтому, – продолжил сэр Энсор, не обращая внимания на мои слова, – хотя недельку-другую тебе придется погоревать (так бывает, когда теряешь любимую игрушку), но я лишь прибавлю тебе покоя и счастья (если они вообще существуют на этом свете), когда запрещу тебе встречаться с этой глупой девчонкой. Я вообще считаю, что всякий брак – это комедия и фарс, даже если муж и жена – люди одного круга, а уж если они из разных слоев общества, так это и вовсе трагедия. Я все сказал. Упрашивать, уговаривать – не в моих правилах. В присутствии Лорны ты дашь мне честное слово, что впредь никогда не будешь встречаться с ней и – более того – навсегда выбросишь ее из головы. А теперь позови ее. Я очень устал.

Не сводя с меня своих огромных глаз, горевших ледяным огнем, он поднял руку и указал на дверь. Меня оскорбило такое обхождение, но я не мог не подчиниться и, поклонившись, отправился искать Лорну.

Она сидела у окна и тихо плакала, прислушиваясь к журчанию речки. Я обнял ее своей огромной, тяжелой рукой, желая успокоить ее и спросить, о чем она сейчас думает. Она кротко взглянула па меня, и слова застряли у меня в горле. Да и не нужно было никаких слов: Лорна сразу поняла меня, и мы, взявшись за руки, молча пошли к сэру Энсору.

Да, сэр Энсор был несказанно удивлен, что и говорить. За сорок лет своего капитанства он привык ко всеобщему страху и подчинению, и, к тому же, он был уверен (да так оно и было), что перед тем, как он послал меня за Лорной, он нагнал на меня большого страху. Но теперь, когда Лорна – моя Лорна! – стояла рядом со мной, я уже не боялся ни смерти, ни ада, а уж сэр Энсор и вовсе был не в счет.

Я поклонился ему и замер на месте. Уважая его возраст и благородный титул, я молчал, ожидая, что скажет сэр Энсор. В комнате наступила тревожная тишина.

– Глупцы! – воскликнул, наконец, сэр Энсор. Глаза его были полны гнева и презрения. – Вы оба – просто глупцы!

– Как знать, может, мы вовсе не такие глупцы, как кажется со стороны, – снова мягко возразил я. – Но даже если вы и правы, и мы оба глупцы, это значит, что мы вполне подходим друг другу.

– Однако, Джон,– с удивлением вскинул брови сэр Энсор, и на его бескровных губах заиграла легкая улыбка, – а ты вовсе не тугодум-деревенщина, за которого я принял тебя вначале.

– Господи, ну конечно же нет, дедушка, миленький, он новее не такой! – воскликнула Лорна. – Никто не знает, какой он на самом деле, мой Джон, потому что он такой скромный. Никто его не знает... Кроме меня, дедушка.

С этими словами она повернулась и, привстав на цыпочки, поцеловала меня.

– Я кое-что повидал в этом мире, – медленно проговорил сэр Энсор, меж тем как я стоял перед ним, донельзя смущенный и при этом невероятно гордый поцелуем Лорны, – но это выходит за рамки всего, что я видел, и почти всего, что я слышал. Это более приличествует южному климату, нежели эксмурским туманам.

– С позволения вашей милости, это приличествует всему миру, – с самым смиренным видом сказал я, по-прежнему не в силах прийти в себя от смущения, – и уж если это случается, этого уже не остановит никакая сила.

Сэр Энсор сидел, откинувшись в. кресле, и пока я говорил, он коротко откашлялся, потом глубоко вздохнул, и мне подумалось, что сейчас, в эту минуту, он вспоминает свою невозвратную юность и свой молодой задор.

– Глупцы! – промолвил, наконец, сэр Энсор.– Вот и оставайтесь глупцами – оба. Это лучшее, что я могу пожелать вам, мальчишка и девчонка. Да-да, именно так: оставайтесь мальчишкой и девчонкой, пока не доживете до собственных внуков.

В его голосе почувствовались горечь и усталость, и он отвернулся, чтобы не видеть нас, и седые волосы, словно саван, разметались по его плечам.