Текст книги "Зарубежная фантастика из журнала «ЮНЫЙ ТЕХНИК» 1970-1975"

Автор книги: Рэй Дуглас Брэдбери

Соавторы: Гарри Гаррисон,Айзек Азимов,Станислав Лем,Роберт Шекли,Курт Воннегут-мл,Артур Чарльз Кларк,Мюррей Лейнстер,Фредерик Браун,Джанни Родари,Джеймс Бенджамин Блиш
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

НЕМНОГО СМАЗКИ

Эрик Фрэнк Рассел

Рассказ

Печатается с сокращениями

Перевел с английского Ростислав Рыбкин

Рис. А. Сухова

«Юный техник» 1973'02

Способа избавиться от шума не было. Он был неизбежен и неустраним.

В первом корабле скрежетание было на сто герц выше – и корабль не вернулся.

Во втором корабле двигательный отсек был обит толстым слоем войлока, а у дюз было кремниевое покрытие. Низкий звук. Гудение пчелы, усиленное в двадцать тысяч раз. Пчела так и не вернулась в свой улей: восемнадцать лет назад она вылетела в звездное поле и теперь слепо несется в новую сотню, тысячу или десять тысяч лет.

А третий корабль, сотрясаясь от грохота, возвращался домой. Нащупывая дорогу к невидимой еще красноватой точке, затерянной в тумане звезд, он был исполнен решимости не погибнуть. Третий по счету – должно же это что-нибудь значить!

У моряков есть свои, морские, суеверия, у космонавтов – космические. В капитанской кабине, где Кинрад сидел, склонившись над бортовым журналом, суеверие воплотилось в плакатик: «ТРИ – СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО!»

Они верили в это на старте, когда их было девять. Они готовы были верить в это и на финише, хотя теперь их осталось шесть. Но в промежутке были – и могли снова повториться – мгновения горького неверия, когда любой ценой, если потребуется, даже ценою жизни, людям хотелось выбраться из корабля – и провались в преисподнюю весь этот полет!

У самого Кинрада нервы оставляли желать лучшего: когда неожиданно вошел Бертелли, капитан вздрогнул, а его левая рука инстинктивно дернулась к пистолету. Однако он моментально овладел собой и, повернувшись на вращающемся сиденье, взглянул прямо в печальные серые глаза вошедшего.

– Ну как, появилось!

Вопрос вызвал у Бертелли недоумение. Удлиненное грустное лицо с впалыми щеками еще больше вытянулось. Углы большого рта опустились. Печальные глаза приняли безнадежно-остолбенелое выражение. Он был удивлен и растерян.

Кинрад медленно произнес:

– Солнце на экране видно!

– Солнце!

Похожие на морковки, пальцы Бертелли судорожно сплелись.

– Да, наше Солнце, идиот!

– А, Солнце! – Наконец-то он понял, и его глаза засияли от восторга. – Я никого не спрашивал.

– А я подумал, вы пришли сказать, что они его увидели.

– Нет, капитан. Просто у меня мелькнула мысль: не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

Обычное уныние сменилось на его лице улыбкой простака, горящего желанием услужить во что бы то ни стало. Углы рта поднялись и раздвинулись в стороны – так далеко, что уши оттопырились больше прежнего, а лицо приобрело сходство с разрезанной дыней.

– Спасибо, – смягчившись, сказал Кинрад. – Пока не надо.

Потоптавшись на огромных неуклюжих ногах, Бертелли вышел, поскользнулся на стальном полу узкого коридора и только в самый последний момент, грохоча тяжелыми ботинками, каким-то чудом восстановил равновесие. Не было случая, чтобы кто-нибудь другой поскользнулся на этом месте, но с Бертелли это происходило всегда.

Внезапно Кинрад поймал себя на том, что улыбается, и поспешил сменить выражение лица на озабоченно-хмурое. В сотый раз пробежал он глазами список членов экипажа, но нового почерпнул не больше, чем в девяноста девяти предшествовавших случаях. Строчка в середине списка:

Энрико Бертелли, тридцати двух лет, психолог.

Это последнее не вязалось ни с чем. Если Бертелли психолог или вообще имеет хоть какое-нибудь отношение к науке, тогда он, Роберт Кинрад, – голубой жираф. Почти четыре года провели они взаперти в этом стонущем цилиндре – шестеро, которых считали солью земли, сливками рода человеческого. Но эти шестеро были пятеро плюс дурак. Кинрад не упускал случая понаблюдать за Бертелли и неизменно испытывал изумление перед фактом такого умственного убожества – тем более у ученого, специалиста.

Дотронувшись до экрана карандашом Марсден сказал:

– Вот эта, по-моему, розовая. Но, может, мне только кажется.

Кинрад вгляделся в экран.

– Слишком маленькая, ничего пока сказать нельзя.

– Значит, зря я надеялся.

– Может, и не зря. Возможно, цветовая чувствительность ваших глаз выше моей.

– Давайте спросим нашего Сократа, – предложил Марсден.

Бертелли стал рассматривать едва заметную точку, то приближаясь к экрану, то отдаляясь от него, заходя то с одной стороны, то с другой, а под конец всмотрелся в нее, скосив глаза.

– Это наверняка что-то другое, – сообщил он, явно радуясь своему открытию, – ведь наше Солнце оранжево-красное.

– Цвет кажется розовым благодаря флуоресцентному покрытию экрана, – с раздражением объяснил Марсден. – Эта точка – розовая?

– Не разберу, – сокрушенно признал Бертелли.

– Помощничек, нечего сказать!

– Тут только можно гадать, она слишком далеко, – заметил Кинрад. – Придется подождать, пока окажемся ближе.

– Я уже сыт по горло ожиданием, – с ненавистью глядя на экран, сказал Марсден.

– Но ведь мы возвращаемся домой, – напомнил Бертелли.

– Я знаю. Это-то и убивает меня.

– Вы не хотите вернуться? – недоумевающе спросил Бертелли.

– Слишком хочу, – и Марсден с досадой сунул карандаш в карман. – Я думал, обратный путь будет легче хотя бы потому, что это путь домой. Я ошибся. Я хочу зеленой травы, голубого неба и простора. Я не могу ждать.

– А я могу, – гордо сказал Бертелли. – Потому что надо. Если бы я не мог, я бы сошел с ума.

– Да ну? – Марсден окинул Бертелли ироническим взглядом. Его нахмуренное лицо начало проясняться, и, наконец, у Марсдена вырвался короткий смешок. – Сколько же времени вам бы для этого понадобилось?

– Что тут смешного? – удивленно спросил Бертелли.

Оторвав взгляд от экрана, Кинрад внимательно посмотрел на него.

Появился Вейл – его вахта кончилась. Он был невысокого роста, широкий в плечах, с длинными сильными руками.

– Ну что?

– Мы не уверены, – и Кинрад показал на точку, сиявшую среди множества ей подобных.

– Три дня назад вы говорили нам, что теперь Солнце может показаться на экране в любой момент.

– Плюс-минус три дня – пустячная погрешность, если учесть, что обратный путь длится два года, – сказал Кинрад.

– Да, если курс правильный.

– То есть, вы думаете, что я не в состоянии дать правильные координаты?

– Я думаю, что даже лучшие из нас могут ошибаться, – огрызнулся Вейл. – Разве первые два корабля не отправились к праотцам?

– Не из-за навигационных ошибок, – глубокомысленно сказал Бертелли.

Скривившись, Вейл повернул к нему голову:

– Вы-то что смыслите в космической навигации?

– Ничего, – признался Бертелли с таким видом, будто у него удалили зуб мудрости, и кивнул на Кинрада. – Но он смыслит.

– Да?

– Обратный маршрут был рассчитан покойным капитаном Сэндерсоном, – сказал, багровея, Кинрад. – Я проверял вычисления больше десяти раз, и Марсден тоже. Если вам этого мало, возьмите и проверьте сами.

– Я не навигатор, – буркнул Вейл.

– Тогда закройте рот и помалкивайте, и пусть другие…

– Но я и не открывал его! – неожиданно возмутился Бертелли.

Досадливо повернувшись к нему, Кинрад спросил:

– Чего вы не открывали?

– Рта, – обиженно сказал Бертелли. – Не знаю, почему вы ко мне придираетесь.

Бертелли громко вздохнул и, тяжело переставляя огромные ноги, со страдальческой миной на лице побрел прочь.

Проводив его изумленным взглядом, Вейл сказал:

– Похоже на манию преследования. И такой считается психологом! Прямо смех берет!

Кинрад откинулся во вращающемся кресле и задумался – сперва о планете, которая была для них домом, потом о тех, кто послал в космос корабль, а потом о тех, кто летит в корабле.

С точки зрения технических знаний, полезность Бертелли равнялась нулю. Из того, что необходимо знать члену космического экипажа, он не знал почти ничего, да и то, что знал, перенял у других.

Правда, его любили. В известном смысле он даже пользовался популярностью. Он играл на нескольких музыкальных инструментах, пел надтреснутым голосом, был хорошим мимом, с какой-то смешной развинченностью отбивал чечетку. Когда раздражение, которое он сперва вызывал у них прошло, Бертелли начал казаться им забавным и достойным жалости; чувствовать превосходство над ним было неловко, потому что трудно было представить себе человека, который бы этого превосходства не чувствовал.

«Когда корабль вернется на Землю, руководители поймут: лучше, если на корабле нет дураков без технического образования, – не совсем уверенно решил Кинрад. – Умные головы Провели свой эксперимент – и из него ничего не вышло, не вышло, не вышло…» Чем больше Кинрад повторял это, тем меньше уверенности он чувствовал. Они, шестеро, впервые достигшие другой звезды, прошли подготовку, которая отнюдь не была односторонней. Трое из них, профессиональные космонавты, быстро, но основательно познакомились каждый с какой-то областью науки, а вторая тройка, ученые, прослушали курс атомной техники или космонавигации. Две специальности на каждого. Он подумал еще немного и исключил Бертелли.

Подготовка к полету этим не ограничилась. Лысый старикан наставлял их по части космического этикета. Каждый, объяснил он, будет знать только имя, возраст и специальность своих товарищей. Никто не должен расспрашивать других или пытаться хоть краем глаза заглянуть в его прошлое. Когда жизнь человека неизвестна, говорил он, труднее найти повод для иррациональной вражды, придирок и оскорблений. «У «ненаполненных» личностей меньше оснований вступать в конфликт.

Таким образом, Кинрад не мог узнать, почему Вейл чрезмерно раздражителен, а Марсден нетерпеливее остальных. Он не располагал данными о прошлом своих товарищей – данными, которые помогли бы ему их понять.

Тут его мысли были прерваны неожиданным появлением Нильсена, Вейла и Марсдена. За ними стояли, не входя, Арам и Бертелли. Кинрад проворчал:

– Замечательно! У пульта управления ни души.

– Я включил автопилот, – сказал Марсден.

– Ну, так что же означает эта мрачная депутация?

– Кончается четвертый день, – сказал Нильсен. – Скоро начнется пятый. А мы по-прежнему ищем Солнце.

– Дальше.

– Я не уверен, что вы знаете, куда мы летим.

– Хорошо, допустим, я признаюсь, что мы летим вслепую, – что вы тогда сделаете?

– Когда умер Сэндерсон, – сказал Нильсен, – мы выбрали в капитаны вас. Мы можем отменить решение и выбрать другого.

– А потом?

– Полетим к ближайшей звезде и постараемся найти планету, на которой мы могли бы жить.

– Ближайшая звезда – Солнце.

– Да, если мы идем правильным курсом, – сказал Нильсен.

Выдвинув один из ящиков стола, Кинрад извлек оттуда большой, свернутый в трубку лист бумаги и развернул его. Сетку мелких квадратиков, густо усыпанную мелкими крестиками и точечками, пересекала пологая кривая – жирная черная линия.

– Вот обратный курс. – Кинрад ткнул пальцем в несколько крестов и точек. – Непосредственно наблюдая эти тела, мы в любой момент можем сказать, правилен ли наш курс. Только одного мы не знаем точно.

– А именно? – спросил Вейл, хмуро глядя на карту.

– Нашей скорости. Ее можно измерить только с пятипроцентной погрешностью в ту или другую сторону. Я знаю, что наш курс правилен, но не знаю точно, сколько мы прошли. Вот почему мы ожидали увидеть Солнце четыре дня назад, а его все нет. Предупреждаю вас, что это может продлиться и десять дней.

Нильсен задумался.

– Почти половина срока прошла, – сказал он. – Подождем, пока пройдет вторая.

– Спасибо, – с иронией поблагодарил его Кинрад.

– Тогда мы или убедимся, что видим Солнце, или назначим нового капитана.

– Кому быть капитаном? Надо бросить жребий, – предложил стоявший сзади Бертелли. – Может, и мне удастся покомандовать кораблем!

– Сохрани нас бог! – воскликнул Марсден.

– Мы выберем того, кто подготовлен лучше остальных, – сказал Нильсен.

– Но ведь потому вы и выбрали Кинрада, – напомнил Бертелли.

– Возможно. А теперь выберем кого-нибудь другого.

– Тогда я настаиваю, чтобы рассмотрели и мою кандидатуру.

В глубине души чувствуя, что все его усилия Бертелли незаметно сводит на нет, Нильсен пробурчал:

– Вот когда вы ушами двигаете, тут мне за вами не угнаться.

Он посмотрел на остальных.

– Правильно я говорю?

Они закивали, улыбаясь.

К концу восьмого дня, во время очередной проверки, Марсден обнаружил, что при наложении одной из пленок на экран звезды на пленке совпадают со звездами на экране. Он издал вопль, услышав который все бросились к нему, в носовую часть корабля.

Да, это было Солнце. Они смотрели на него, облизывали пересохшие от волнения губы, смотрели снова. Когда ты закупорен в бутылке, четыре года в звездных просторах тянутся как сорок лет. Один за другим заходили они в кабину Кинрада и, ликуя. перечитывали висящий на стене плакатик:

«ТРИ – СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО!»

Наконец они услышали в приемнике чуть слышный голос Земли. Голос крепчал день ото дня – и вот он уже ревел из громкоговорителя, а передний иллюминатор закрыла половина планеты.

– …С места, где я стою, я вижу океан лиц, обращенных к небу, – говорил диктор. – Не меньше полумиллиона людей собралось здесь в этот великий для человечества час. Теперь вы в любой момент можете услышать рев первого космического корабля, возвращающегося из полета к другой звезде.

Забрав бортовые записи, Кинрад отправился в управление.

Ничуть не изменившийся за четыре года Бэнкрофт грузно уселся за стол и начал разговор.

– Твои докладные наверняка полны критических замечаний о корабле. Ничто не совершенно, даже лучшее из того, что нам удалось создать. Какой у него, по-твоему, главный недостаток?

– Шум. Он сводит с ума. Его необходимо устранить.

– Не до конца, – возразил Бэнкрофт. – Мертвая тишина вселяет ужас.

– Если не до конца, то хотя бы частично, до переносимого уровня.

– Эта проблема решается, хотя и медленно. А что ты скажешь об экипаже?

– Лучшего еще не было.

– Так мы и думали. В этот раз мы сняли с человечества сливки – на меньшее согласиться было нельзя. Ни один из них в своей области не знает себе равных.

– Бертелли тоже?

– Я знал, что ты о нем спросишь. – Бэнкрофт улыбнулся. – Хочешь, чтобы я рассказал?

– Настаивать не могу, но, конечно, хотелось бы знать, зачем вы включили в экипаж балласт.

Бэнкрофт больше не улыбался.

– Мы потеряли два корабля. Один мог погибнуть случайно. Два не могли. Мы потратили годы на изучение этой проблемы, – продолжал Бэнкрофт, – и каждый раз получали один и тот же ответ: дело не в корабле, а в экипаже. Проводить четырехлетний эксперимент на живых людях мы не хотели, и нам оставалось только размышлять и строить догадки. И вот однажды, чисто случайно, мы набрели на путь, ведущий к решению проблемы.

– Каким образом?

– Мы, люди техники, живущие в эру техники, склонны думать, будто мы – все человечество. Но это совсем не так. Возможно, мы составляем значительную его часть, но не более. Непременной принадлежностью цивилизации являются и другие – домохозяйка, водитель такси, продавщица, почтальон, медсестра. Цивилизация была бы адом, если бы не было мясника, булочника, полицейского, а только люди, нажимающие на кнопки компьютеров. Мы получили урок, в котором некоторые из нас нуждались.

– Что-то в этом есть.

– Перед нами стояла и другая проблема, – продолжал Бэнкрофт. – Что может служить смазкой для людей – колесиков и шестеренок? Только люди.

– Тогда выкопали Бертелли?

– Да. Его семья была смазкой для двадцати поколений. Он – носитель великой традиции и мировая знаменитость.

– Никогда о нем не слыхал. Он летел под чужим именем?

– Под своим собственным.

Поднявшись, Бэнкрофт подошел к шкафу, достал большую блестящую фотографию и протянул ее Кинраду:

– Он просто умылся.

Взяв фото в руки, Кинрад впился глазами в белое как мел лицо. Он рассматривал колпак, нахлобученный на высокий фальшивый череп, огромные намалеванные брови, выгнутые в вечном изумлении, красные круги, нарисованные вокруг печальных глаз, гротескный нос – луковица, малиновые губы от уха до уха.

– Клоун Коко?

– Двадцатый Коко, осчастлививший своим появлением этот мир, – подтвердил Бэнкрофт.

Кинрад вышел из управления как раз вовремя, чтобы увидеть, как предмет его раздумий гонится за такси.

Вокруг руки Бертелли мячиком плясала сумка с наспех запиханными в нее вещами, а сам он двигался шаржированно развинченными скачками, высоко поднимая ноги в больших, тяжелых ботинках. Длинная шея вытянулась вперед, а лицо было уморительно печальным.

Много раз Кинраду чудилось в позах Бертелли что-то смутно знакомое. Теперь Кинрад понял: он видит классический бег циркового клоуна, что-то ищущего на арене.

Кинрад стоял и смотрел невидящим взглядом в небо и на обелиски космических кораблей. А внутренним взором он видел сейчас весь мир, видел его как гигантскую сцену, на которой каждый мужчина, женщина и ребенок играет прекрасную и необходимую для всех роль.

И, доводя до абсурда ненависть, себялюбие и рознь, над актерами царит, связывая их узами смеха, клоун.

Если бы Кинраду пришлось набирать экипаж, он не мог бы выбрать лучшего психолога, чем Бертелли.

ШАНТАЖ

Фред Хойл

Рассказ

Перевод с английского Людмилы Ермаковой

Рис. А. Сухова

«Юный техник» 1973'03

Гасси Каррузерс был гений своенравный и коварный. А гениальность – далеко не то же самое, что большие способности. Люди большого дарования обычно могут применять свои дарования, и часто весьма успешно, в самых разнообразных областях. Настоящий гений подчиняет все свое умение и энергию, весь свой интеллект некой одной цели, к которой неуклонно стремится.

Еще будучи совсем молодым, Каррузерс усомнился в превосходстве человека над другими животными. Уже подростком он точно уяснил, чем люди отличны от животных: разница между ними заключалась в способности людей хранить знания с помощью речи, а также обучать посредством речи молодежь. Проблема, бросавшая вызов его острому уму, была в том, чтобы найти систему коммуникаций, во всем столь же могущественную, сколь язык, которую можно было бы сделать пригодной для остальных высших животных. Главная мысль была не так уж оригинальна, новой была решимость довести идею до ее завершения. Много лет Каррузерс упрямо шел к своей цели.

Гасси не переносил людей, которые беседовали и болтали с животными. Если у животных есть способность понимать человеческий язык, говаривал он, неужели они бы не постигли его еще тысячи лет назад? Беседы были полностью и совершенно бессмысленны. Вы были последним болваном, если собирались научить английскому языку своего щенка или кошку. Что было необходимо, так это понять мир с точки зрения кота или собаки. Стоит проникнуть в их систему, и у вас будет много времени подумать над тем, как посвятить их в вашу.

У Гасси не было близких друзей. Наверно, я больше, чем все прочие, был ему другом, но и я виделся с ним примерно раз в полгода. Когда бы мне ни случилось его встретить, в нем всегда было что-то освежающе новое. Он мог отрастить черную окладистую бороду или постричься «под ежик». Мог надеть мягкую кепку или облачиться в безупречно сшитый костюм с Бонд-стрит. Он всегда доверял мне настолько, что показывал свои последние эксперименты. Они были по меньшей мере замечательны, а вообще-то они превосходили все, что я когда-либо читал или слышал. На мои постоянные уговоры, что он просто обязан это «обнародовать», он обычно отвечал долгим хриплым смехом. Лично мне необходимость опубликовать его открытия казалась самоочевидной, хотя бы с целью добыть деньги для опытов. Но Гасси явно смотрел на вещи по-иному. Мне никогда не удавалось понять, как он устраивался с деньгами. Я подозревал, что у него есть частные доходы, и похоже, что так оно и было.

Однажды я получил письмо, в котором приглашался прибыть в субботу, около четырех часов дня по указанному адресу. В самом факте получения письма не было ничего необычного, так как Каррузерс уже несколько раз связывался со мной подобным образом. Меня поразил адрес – дом в окрестностях Кройдона. До сих пор он вызывал меня в какой-то ветхий сарай в самой отдаленной части Хертфордшира. В моем представлении Гасси и Кройдон как-то не увязывались. Я был настолько заинтригован, что отложил все назначенные дела и как на крыльях поспешил туда к назначенному часу.

Мое фантастическое предположение, что Каррузерс мог, как все нормальные люди, жениться и устроиться на обычную, с девяти до пяти, работу, оказалось совершенно беспочвенным. Громадные очки в черепаховой оправе, в которых он щеголял во время наших предыдущих встреч, исчезли, сменившись простыми в стальной оправе. Его прямые черные волосы на этот раз были средней длины. Выглядел он очень мрачно, будто только что репетировал роль Квинса из пьесы «Сон в летнюю ночь».

– Входи, – прохрипел он.

– Что это ты надумал здесь поселиться? – сняв пальто, спросил я. Вместо ответа он разразился свистящим отрывистым смехом.

– Лучше посмотри-ка вон там.

Дверь, на которую указал Гасси, была закрыта. Я был совершенно уверен, что «вон там» найду животных, и так оно и оказалось. Хотя в комнате было темно от задернутых занавесей, свету было достаточно, чтобы я разглядел три создания, усевшиеся перед телевизором. Они внимательно смотрели вторую половину матча Лиги Регби. Это был кот с большим ржаво-красным пятном на макушке, пудель, который скосил на меня глаза в ту секунду, когда я вошел в комнату, и какой-то мохнатый зверь, развалившийся а большом кресле. Мне даже показалось, что он поднял лапу, как бы приветствуя меня. Приглядевшись, я понял, что это был небольшой бурый медведь.

Я достаточно долго знал Гасси, видел много его опытов, чтобы понять, что любые словесные комментарии будут смешными и ненужными. Надлежащая процедура была мне давно уже известна – делать то же самое, что делают животные. Поскольку я всегда был неравнодушен к регби, я сумел вполне естественно устроиться на полу и наблюдать за игрой в компании этого потрясающего трио. Но часто я ловил на себе умный настороженный взгляд медведя. Скоро мне стало ясно, что если я в основном интересуюсь полетом мяча, то животные – борьбой за мяч как таковой. Однажды, когда игрока швырнуло наземь с особенной силой, пудель издал приглушенное тявканье, которому медведь тут же ответил ворчанием.

Минут через двадцать я был напуган громким лаем пса, хотя в игре не произошло ничего такого, что могло бы объяснить эту вспышку. Очевидно, пес хотел привлечь внимание медведя, всецело поглощенного телевизором. Когда медведь вопросительно взглянул на пуделя, тот драматически указал на часы, стоявшие на пару ярдов левее телевизора. Медведь тут же поднялся с кресла и неуклюже заковылял к телевизору. Он принялся вертеть ручки. Раздался щелчок, и, к моему удивлению, телевизор оказался переключенным на другой канал. Там только что началась спортивная борьба.

Медведь вернулся к креслу. Он вытянулся и, заложив под голову лапу с когтями, лениво развалился в кресле. Один из борцов бешено нападал. Оглушительный удар – и неудачливый борец врезался головой в столбик на углу ринга. Тут кот издал самый страшный звук, какой мне когда-либо доводилось слышать от животного. Затем звук перешел в мощное победное мурлыканье.

Я уже достаточно видел и слышал. Когда я выходил, медведь махнул мне на прощанье жестом какого-нибудь монарха или главы государства, посетившего с визитом другую страну. Гасси я нашел безмятежно распивающим чай в помещении, которое, очевидно, было главной гостиной этого дома. На мои неистовые просьбы рассказать толком, что все это значит, Гасси отвечал своим обычным астматическим смехом. Вместо того чтобы ответить на мои вопросы, Гасси сам задал мне несколько.

– Мне нужен твой совет, совет юриста. В этом ведь нет ничего незаконного, что животные смотрят телевизор? Или что медведь переключает программы?

– Как это может быть незаконным?

– Ситуация несколько сложная. Вот посмотри. – Каррузерс протянул мне отпечатанный на машинке лист бумаги. 8 нем перечислялись программы передач примерно за неделю. Если это был перечень программ, которые смотрели животные, телевизор, должно быть, был включен более или менее постоянно. Передачи были все на один лад – спорт, вестерны, дешевые драмы, фильмы ужасов.

– Что им нравится, – сказал Гасси как бы в объяснение, – так это зрелище того, как люди рвут друг друга в клочья. Вообще-то, разумеется, это довольно обычный и распространенный вкус. Только немного острее.

Я заметил в заголовке наименование известной фирмы, занимающейся определением КП, то есть Коэффициента Популярности разных передач среди телезрителей.

– К чему здесь эта фирма? Я хочу сказать, какую связь все это может иметь с КП?

– В том-то все и дело. Этот самый дом – один из тех немногих, что подключены к системе еженедельной проверки КП. Вот почему я спросил, позволительно ли Бинго включать и выключать телевизор.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что, когда твои звери смотрят телевизор, это регистрируют приборы и на основе полученных данных устанавливается общий Коэффициент Популярности?

– Именно так. И не только здесь, но и еще в трех домах, которые я купил. В каждом у меня целая команда. Медведи очень легко обучаются управляться с ручками.

– Но если это обнаружится, ты представляешь, что поднимется в газетах?

– И очень четко.

Я наконец сообразил. Не мог же Гасси случайно набрести на четыре дома, каждый из которых был недавно подключен к системе проверки КП телепередач. Насколько я мог судить, в том, что он сделал, не было ничего противозаконного, если он никому не угрожал и ничего не требовал. Будто прочитав мои мысли, он сунул мне под нос клочок бумаги. Это был чек на пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Не реализован, – прохрипел он, – с неба свалился. Я думаю, это от какой-нибудь фирмы, рекламирующей спортивные игры, взятка за молчание. Вопрос в том, не окажусь ли я в ложном положении, если получу по чеку?

Прежде чем я успел сформулировать ответ на этот мудрый вопрос, послышался звон разбитого стекла.

– Еще один, – пробормотал Гасси. – Мне не удалось научить Бинго пользоваться горизонтальными и вертикальными регуляторами. Если что-нибудь не так или программа на минуту прерывается, он со всей силой колотит по телевизору. Обычно при этом ломаются трубки.

– Должно быть, дорогое удовольствие.

– Уходит примерно дюжина телевизоров в неделю. Я всегда держу один в запасе. Будь добр, помоги мне его поднять. Если мы будем медленно поворачиваться, они, пожалуй, могут стать раздражительными.

Мы вытащили из шкафа казавшийся совершенно новеньким телевизор. Ухватившись каждый за угол, мы протиснулись в комнатушку, служившую телезалом.

Входя, я услышал невообразимый гвалт, слагавшийся из лая пса, ворчания медведя и пронзительных воплей рыжего кота. Это шумели животные, которых неожиданно лишили их интеллектуальной пищи.