![](/files/books/160/oblozhka-knigi-listopad-232585.jpg)
Текст книги "Листопад"
Автор книги: Решад Гюнтекин
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)
Решад Нури Гюнтекин
ЛИСТОПАД
I
– Вам может показаться странным, что я бросил службу в акционерном обществе «Золотой лист». А вы не удивляйтесь… Сами посудите: не мог же я, в самом деле, тянуть лямку за шестьдесят две лиры в месяц, когда на моей шее больная мать да двое малых братьев… Мать жалуется на холод, братья – на голод. Что мне оставалось делать? Выше головы не прыгнешь… Ну ладно, если бы я пил, гулял, словом, денежки транжирил, а на родственников рукой махнул: живите, мол, как хотите! Тогда, я понимаю, они еще вправе были бы меня упрекать. Но ведь я все деньги в дом отдавал. А им, видите ли, этого мало, знай свое твердят. Только всякому терпению есть предел. В конце концов и я не выдержал: «Коли вам, господа хорошие, этот стол и дом не по нраву, что ж, – давайте денег, подыщем другой дворец, будем жить там!..» Но разве можно им что-либо втолковать? Мать – немощная старуха, братья – тоже, как говорится, Божьи сироты…
Что хочешь, то и делай… Хоть в петлю лезь… Однако, пожалуй, еще труднее сладить с самим собой. Ведь мне тридцать лет; здоровье хорошее, силенки – не занимать… Правда, есть у меня одна особая черта: что ни увижу, ко всему руки тянутся… Увидел что-нибудь вкусное – подавай сюда!.. Увидел хороший костюм или рубашку – подавай сюда!.. Впрочем, ничего дурного в этом я не нахожу.
Чем я, собственно, хуже других?! Почему, возвращаясь домой со службы в зимнюю стужу, я должен месить уличную грязь и обходить стороной магазины? А мимо меня проносятся шикарные лимузины, которые норовят еще обрызгать с ног до головы. Кое-кого из счастливчиков, восседающих в этих машинах, я хорошо знаю. Они могут веселиться, сорить деньгами направо и налево. А чем они лучше меня? Почему они разъезжают в автомобилях, живут в свое удовольствие, а я, как бездомный пес, должен плестись по грязной улице? Ни поесть досыта, ни одеться прилично! Неужели я не могу даже поухаживать за женщиной, которая мне нравится? Ну где, скажите, справедливость?..
Долго я мучился и терзался, бичевал самого себя, пока не пришел к выводу: мой отец, видимо, был слишком честным человеком, он придерживался устаревших взглядов. Он, наверное, считал, что незапятнанное имя – это лучшее наследство, которое можно оставить детям… Но ведь одной честью сыт не будешь… Когда человеку с незапятнанным именем оставляют еще немного денег, тогда жить можно. Если же потомки остаются без гроша, то долго они не протянут. Первое, в крайнем случае – второе поколение кое-как еще продержится, а уж третье – наверняка загнется… Впрочем, хорошо или плохо поступил мой отец – судить не мне… В конце концов не все богачи явились на свет божий с чековой книжкой в кармане. Нет! Они без зазрения совести продавали и перепродавали все, что попадет под руку, и, руководствуясь холодным расчетом, наживали свои богатства!.. Ну, а коли я не растяпа – к таковым я себя не причисляю, – что мешает мне действовать подобным же образом? Вместо того чтобы плакаться и клясть горькую долю, почему бы и мне не попытать счастья? Выйдет – хорошо! Не выйдет – по крайней мере, не за что будет себя упрекать. Тогда не грех и на судьбу посетовать!..
Этот монолог произносил смуглый черноволосый молодой человек. Своим хищным выражением лица и белыми острыми зубками он напоминал хорька. Месяц назад он ушел из акционерного общества, оставив скромную должность письмоводителя в бухгалтерии, а теперь решил заглянуть сюда, чтобы взять кое-какие забытые вещицы и заодно проведать сослуживцев.
Был обеденный перерыв. Начальство, как водится, отправилось в закусочную напротив и уплетало, наверное, салат с яйцом или холодную говядину с фасолью. Разная мелкая сошка, у которой на говядину денег не хватало и которая довольствовалась поэтому куском хлеба с брынзой или маслинами, не спеша пережевывала скудный обед и слушала рассуждения бывшего коллеги.
Молодой человек растянулся во весь рост на канцелярском столе, вороша каблуками разбросанные в беспорядке деловые бумаги и продолжал разглагольствовать:
– И решил я тогда попытать счастья… Ох, и осточертела мне наша жизнь!.. Сидят взрослые, бородатые дяди, согнувшись, точно школьники, в три погибели. Набились тут, в конуре, как сельди в бочке, и считают, что хорошо пристроены… Да ведь сколько ни корпи над проклятыми бумагами – все впустую… Разве что лет через десять – пятнадцать за усердную службу прибавят к жалованью пару курушей. Или жди, пока кого-нибудь выгонят иль кто ноги протянет, – иначе повышения не получишь. Прикинул я и решился: «Была не была!» Распрощался с конторой «Золотой лист». Месяц прошел, а может, меньше, но к старому возврата нет. Если не хочешь тянуть лямку, лучше бросай сразу. Правильно я говорю?..
Он долго хвастался обновками, показывал шелковые носки с замысловатым узором, новую рубаху и, самодовольно улыбаясь, говорил:
– Поди думаете, я занимаюсь темными делами? Граблю или убиваю? Нет, боже упаси! Я всего-навсего помогаю одному комиссионеру. Выцарапываю с таможни товары для него… Работа не пыльная. Жалованье пока небольшое, но иной раз, кроме жалованья, еще кое-что перепадает. Не густо, но все-таки… Слава Аллаху, живу, – не жалуюсь!
Служащие глядели на счастливчика с простодушной завистью, словно мальчишки на знаменитого спортсмена. Пожилой человек глубоко вздохнул и проворчал: «Ничего не поделаешь, нам с тобой тягаться не приходится…» И только у одного писаря, мужчины лет сорока с обожженной щекой, лицо оставалось непроницаемым. Он сидел с закрытыми глазами, подперев подбородок рукой, и задумчиво, словно нехотя, жевал бутерброд…
Молодой человек, похожий на хорька, слез со стола, подошел к железной печке и прикурил. Потом принялся расхаживать по комнате и рассказывать о своей конторе и таможне, о торговых махинациях и деньгах, которые сами просятся в карман. В этих рассказах, наверное, не было и сотой доли правды. Но слушатели, обиженные жизнью люди, принимали его слова за чистую монету. В душе они, может быть, тоже проклинали судьбу за то, что вынуждены весь день корпеть в сырой комнате, получать гроши и жить впроголодь, тогда как другие гребут деньги лопатой…
Встретившись нечаянно взглядом со стариком, сидевшим в темном углу за высокой конторкой, рассказчик смутился и умолк, будто язык прикусил.
Этого старика, чей взгляд остановил не в меру разболтавшегося гостя, звали Али Риза-беем. Ему было лет шестьдесят. В прошлом он занимал важные посты и был даже начальником округа. Всегда молчаливый и сдержанный, он не участвовал в общих разговорах и отсиживался в своем темном углу. Однако служащие в акционерном обществе его уважали и даже любили за образованность, деликатность и обходительность.
Али Риза-бей тоже никогда в закусочную не ходил. Склонившись над алюминиевым котелком, он жевал котлету, приправленную зелеными маслинами. Не удивительно, что он принял слова гостя на свой счет. Отложив вилку, словно эти рассуждения испортили ему аппетит, он поднял голову. Молодой человек, желая скрыть свое смущение, нехотя улыбнулся и сказал:
– Вам, бейэфенди, не нравятся мои слова? Но что делать, от правды, как говорится, никуда не скроешься.
– Видите ли, – сконфуженно, словно провинившийся ученик, ответил Али Риза-бей, – я в чужие дела не люблю вмешиваться. Вы можете поступать, как вам угодно. Осмелюсь, с вашего позволения, вам возразить только по одному пункту. К чему будоражить людей? Трудятся они на своем месте и, вполне возможно, довольны жизнью и положением, а вы будоражите их понапрасну… Не сомневаюсь в вашей порядочности и уверен, если вы хорошенько подумаете, то согласитесь со мной…
Видно, старому служащему очень не хотелось ввязываться в спор, однако гость не намерен был сдаваться.
– С вами можно было бы согласиться, бейэфенди, – учтиво ответил молодой человек, – если бы я один старался открыть людям глаза. В том-то и дело, что в наше время правду узнают не только друг от друга. Окружающая действительность, или, как теперь пишут газеты, «экономические условия жизни», – вот что помогает нам осознать истину!.. После мировой войны люди удивительным образом переменились: они поумнели, стали расторопнее… Теперешнее поколение не чета вашему. Никто больше не хочет жить с закрытыми глазами, довольствоваться тем, что у него есть. Людей одолела жажда наживы… И вот вам результат: старые моральные устои рушатся, и нет силы, которая могла бы остановить этот процесс. Возможно, у вас иные взгляды?
Али Риза-бей побледнел, губы его задрожали.
– Я, конечно, человек старый, – с натянутой улыбкой сказал он, пытаясь не выдать своего волнения. – Нас, стариков, понять, может быть, трудно, но всю жизнь я верил, что не в деньгах счастье. С этой верой и доживу свой век.
– Я готов с вами в чем-то согласиться, – снисходительно ответил гость. – Однако вот вам пример, который, быть может, покажется вам убедительным. Человек ищет успокоения в молитве или музыке, он способен найти утешение в садоводстве, цветах или, скажем, в воспитании детей. Но ведь этим сыт не будешь, для всего нужны деньги. Положим, вы любите цветы, а денег у вас нет. Сколько ни старайтесь, прекрасный цветок не вырастет без удобрения, на голой земле… Вы отец семейства, у вас есть дети, но денег у вас нет. Думаю, что и дети в таком случае не принесут вам радости. А на склоне лет вы увидите только листопад в вашем саду… О, это будет печальное зрелище!..
Али Риза-бей склонил голову над котелком, чтобы быстрее покончить с обедом. Есть не хотелось, кусок застревал в горле. Последние слова молодого человека особенно больно ранили его. Да, он отец пятерых детей и ни одного из них пока еще не вывел в люди. Конечно, ему было неприятно слышать, что «экономические условия жизни» рано или поздно откроют глаза его детям, и они тоже постигнут подобные горькие истины.
Всю жизнь он старался воспитывать в детях честность и порядочность. Неужели и их коснется тлетворное влияние нового века? Неужели перед смертью ему суждено видеть только листопад в саду, который он с такой любовью выращивал?
Али Риза-бей не был слепцом. Его и раньше одолевали сомнения. Но никогда опасность не представлялась ему столь реальной и грозной, как теперь. От бога он никогда ничего не ждал, но сейчас невольно повторил про себя: «Господи, убереги детей моих!..»
II
Типичный представитель чиновного сословия Османской империи, так сказать, питомец Высокой Порты,[1]1
Высокая Порта (по-турецки: Бабыали – «высокая дверь») – так называлось правительство Османской империи.
[Закрыть] Али Риза-бей до тридцати лет исправно служил в канцелярии министерства внутренних дел и, возможно, служил бы там до самой смерти, если бы не семейные обстоятельства. Внезапно умерла сестра, а через два месяца скончалась мать, и жизнь в Стамбуле стала невыносимой. Тут как раз подоспело его назначение в Сирию на должность начальника уезда. С тех пор и начались его скитания вдали от родных мест.
Али Риза-бей с радостью уезжал из Стамбула. Подобно многим наивным больным, которые считают, что в мучениях их больше всего повинна кровать – это ложе страдания – или же окружающие их вещи, Али Риза-бей полагал, что только с переменой обстановки придет исцеление…
Целых двадцать пять лет он прожил вдали от Стамбула, исколесил всю Анатолию, сменив за это время немало должностей.
Али Риза-бей отличался образованностью и трудолюбием, однако ни ученость его, ни усердие никогда не шли на пользу дела. Он знал несколько языков: помимо арабского и персидского, владел еще английским и французским. В молодости увлекался литературой, напечатал под псевдонимом несколько стихотворений в журналах. Он интересовался философией и историей, читал книги не только дома, на досуге, но и в присутствии. Это, пожалуй, было его единственным проступком за долгие годы служения государству, – как-никак служебное время принадлежит казне…
Али Риза-бей был до щепетильности чистоплотен и до смешного скромен и вежлив. Он считал, что чиновник, злоупотребляющий властью или нарушающий законность, совершает самое тяжкое преступление перед государством и собственной совестью. Строже всех он судил самого себя: действия и поступки должны соответствовать не только букве закона, но и принципам нравственности. Короче говоря, он придерживался неизменного правила-верши дела по совести и по чести! Но все это не мешало ему быть равнодушным к службе. Знавшие Али Риза-бея так о нем отзывались:– «Золото, а не человек, ну, прямо святой… Все готов для тебя сделать: и молитву прочесть, и стихи спеть, и о науке с тобой потолковать. Вот только одного от него не жди, хоть и упрашивать будешь слезно, – дела настоящего!..»
Женился Али Риза-бей поздно, когда ему уже было под сорок. Обзавестись семьей в его понимании это значило все равно что основать новое государство. Он, может быть, вообще не решился бы на столь серьезный шаг, если бы однажды его ближайший друг не предложил ему в жены дочь своего родственника. Ответить отказом другу Али Риза-бей постеснялся, только потому и женился.
На его счастье, жена оказалась женщиной серьезной и порядочной. Правда, ей было не двадцать лет, как его заверяли, а по меньшей мере двадцать пять. Но это не помешало семейному счастью.
После женитьбы Али Риза-бей начал заботиться о продолжении своего рода, проявив при этом рвение, отнюдь не свойственное ему на служебном поприще. За каких-нибудь семь лет семья его увеличилась до пяти человек. После четырехлетнего перерыва родилась еще дочь, и кормить уже надо было шестерых.
Еще в те времена, когда Али Риза-бей пописывал стихи, он любил повторять: «И бурное течение событий спокойней лицезреть издалека». Так вот, несмотря на свой довольно высокий пост, Али Риза-бей предпочитал держаться в стороне от мирской суеты, оставаясь лишь созерцателем. Он был убежден, что жизнь невозможно переделать или направить по новому руслу – как все шло испокон веков, так и будет идти.
Но жизнь внесла поправки: один за другим рождались дети, вот они-то и заставили его отступить от прежних убеждений. Невозможно воспитывать пятерых детей и быть в то же время безучастным наблюдателем. Равнодушный к делу чиновник, служивший без особого усердия, стал заботливым отцом, готовым на любые жертвы ради благополучия детей. И то, что денно и нощно он пекся о своих чадах, нисколько его не тяготило. Наоборот, он чувствовал себя счастливым. Одна только мысль тревожила его в часы усталости: «А вдруг я умру раньше времени?» Но тут же он пытался себя успокоить: «Ничего, я достаточно еще здоров, и сил у меня хватит. Аллах милостив, лет двадцать проживу и семью как-нибудь сумею прокормить…»
Двадцать лет – это, разумеется, предельный срок. На худой конец, его устраивали десять лет. Хотя дочь Айше, его последнее творение, появилась на свет поздновато. Но раз уж появилась – ничего не попишешь, пугаться, во всяком случае, не стоит. Если случится что, он препоручит ее старшим детям. Не бросят же они девочку на произвол судьбы. Нужно только старших воспитать как следует.
Однако непредвиденные обстоятельства перевернули все планы Али Риза-бея. В пятьдесят пять лет он вынужден был оставить государственную службу.
В то время он занимал пост мутасаррифа в Трабзонском вилайете.[2]2
Трабзон – город и центр вилайета (провинции) на черноморском побережье Турции.
[Закрыть] Однажды в подведомственном ему санджаке произошел неприятный инцидент: молодой человек пытался похитить чужую жену. Между мужем и похитителем произошла стычка, в которой оба получили ножевые ранения.
Муж женщины был всего лишь бедным крестьянином, а похититель – сыном знатного человека, который держал в руках всю округу. Беднягу, осмелившегося защищать свою честь, бросили в тюрьму, а преступник остался на свободе. Али Риза-бей, не любивший совать нос в чужие дела, на этот раз пришел в неописуемую ярость и полез на рожон. Он упорствовал до тех пор, пока его самого не вынудили подать в отставку. Иначе поступить он не мог. Не идти же против совести! Таков был его долг, не выполни он его, аллах не простил бы взятого на душу греха, и расплачиваться пришлось бы все равно, – не ему, так его потомкам…
Некоторое время отставной мутасарриф слонялся без дела по Стамбулу. Денег не было, да их и не могло быть, если он получал жалованье государственного чиновника и имел пятерых детей. Хорошо, что от отца достался ему старенький домик в Багларбаши, за Ускюдаром, на другой стороне пролива. Чтобы починить и привести этот дом в порядок, требовались деньги, поэтому он продал кое-какие драгоценности жены, – детям в первую очередь нужна была крыша.
Отставка застигла Али Риза-бея врасплох. Если бы дело касалось его одного, он предпочел бы умереть с голоду, лишь бы не возвращаться на государственную службу. Но ведь надо было думать о детях. Вот ради них-то и унижался Али Риза-бей, обивая пороги министерств в надежде получить какую-нибудь должность.
Как-то раз около кабинета министра внутренних дел он встретил высокого молодого человека, который бросился вдруг к нему и стал целовать его руки.
– Неужели вы меня не узнаете, мой ходжа? Я – Музаффер, ваш ученик!
Внимательно присмотревшись, Али Риза-бей вспомнил его. Давным-давно в одном из вилайетов Али Риза-бей с полгода заменял больного учителя истории в городской гимназии, и этот Музаффер учился тогда у него. Мальчик понравился ему сообразительностью и прилежанием. Ну, а теперь, судя по тому, как Музаффер, улыбаясь, вышел из кабинета министра и с независимым видом, раскланиваясь, шествовал по коридору, можно было предположить, что он преуспел в жизни. Али Риза-бей не ошибся: помимо того что Музаффер состоял членом правления в двух больших компаниях, он являлся генеральным директором акционерного общества «Золотой лист». Узнав, в сколь бедственном положении находится его старый учитель, Музаффер вызвался ему помочь.
В таком возрасте, говорил он, ехать куда-то в глушь по меньшей мере неразумно, а акционерному обществу как раз нужен переводчик, знающий английский и арабский языки, поскольку компания ведет торговые дела с Англией и Египтом. Ходжа-эфенди будет незаменимым работником. И получать жалованье он будет не меньше, а даже больше, чем прежде…
Али Риза-бей с радостью принял предложение. Он готов был согласиться на любую работу, на любых условиях, только бы не уезжать та Стамбула: ведь дети уже выросли, их не потащишь за собой, как прежде.
Вот так отставной мутасарриф стал образцовым служащим частного акционерного общества «Золотой лист». Пять лет он с утра до ночи трудился, не зная отдыха, работая за троих. Он старался изо всех сил по двум причинам: во-первых, Музаффер не должен раскаиваться в своем добром деянии; во-вторых, его вполне удовлетворяла работа переводчика, когда нужно быть только «честным посредником» и отвечать лишь за правильность переведенных слов, а не за чью-либо судьбу…
III
В комнату вошел старик рассыльный и обратился к Али Риза-бею:
– Там какая-то женщина, бей, пришла и тебя спрашивает. Говорит, что она мать Леман-ханым.
Леман работала машинисткой у них в конторе. Ее отца, старшего лесничего, Али Риза-бей знавал еще тогда, когда служил в провинции, лет десять или двенадцать тому назад. В то время Леман была восьмилетней девочкой. Она часто приходила к ним в дом играть с детьми.
В прошлом году на пристани в Ускюдаре к Али Риза-бею подошла красивая девушка и, поцеловав его руку, просто, без всякого жеманства, представилась: «Дядя Али, не узнаете? Я – Леман, подруга ваших дочерей».
Она рассказала, что пять лет назад умер отец и теперь она живет с матерью в Фындыклы. Много горя хлебнули они за эти годы. Искренность девушки тронула Али Риза-бея.
Нельзя сказать, что с отцом Леман его связывала дружба, однако печальная судьба несчастной девушки, ровесницы его дочерей, вызвала у старика естественное желание как-то помочь ей. Леман толком никогда не училась, но грамоту знала и умела печатать на машинке. С превеликим трудом Али Риза-бею удалось устроить ее в конторе машинисткой с месячным жалованьем в сорок пять лир.
Но на этом он не успокоился. Он, видите ли, решил хоть в какой-то степени заменить Леман отца, чтобы предостеречь ее от тех опасностей, которые на каждом шагу ожидают девушку, оставшуюся без родительского надзора. Ведь такая судьба завтра может постигнуть и его собственных дочерей…
К своим новым обязанностям Али Риза-бей отнесся с присущей ему серьезностью. Однако через несколько недель Али Риза-бей, к великому своему огорчению, убедился, что уже опоздал. Возможно, Леман и была добропорядочной девушкой, но ее дурно воспитали, она держалась чересчур развязно, позволяя себе рискованные шутки с сослуживцами.
Несколько раз Али Риза-бей пробовал делать ей замечания. Она выслушивала и соглашалась с ним, казалась даже смущенной, но не проходило и получаса, как все начиналось сызнова.
Однажды, не выдержав, Али Риза-бей отчитал ее. Леман тотчас вспылила, сказав, что не нуждается ни в чьих наставлениях. Конечно, она очень благодарна Али Риза-бею за то, что он устроил ее на работу, однако это не дает ему права постоянно вмешиваться в ее жизнь и читать нотации…
Старик покачал головой и горько усмехнулся. «Ну что ж, поступай как знаешь, дитя мое, – сказал он ей. – На меня, старика, не сердись!»
С того дня он перестал с ней разговаривать, стараясь ее избегать. А если ему случалось быть свидетелем недостойного поведения Леман, то винил он во всем только себя: «Сам виноват, – ведь я ее сюда привел…»
Последние десять дней Леман почему-то не появлялась на работе. Может быть, заболела?.. Однако справляться о ней Али Риза-бею не хотелось.
В коридоре он увидел незнакомую женщину небольшого роста, в черном, уже изрядно поношенном чаршафе.
– Добро пожаловать, хемшире-ханым![3]3
Хемшире-ханым (букв.: госпожа-сестрица) – вежливое обращение к женщине, принятое в простонародье.
[Закрыть] Чем могу быть полезен? – спросил Али Риза-бей, не глядя на нее.
Женщина не отвечала. Али Риза-бей с беспокойством посмотрел на ее бледное, осунувшееся лицо, заглянул в распухшие от слез глаза. Казалось, будто несчастную женщину трясет лихорадка.
– Что-нибудь случилось с вашей дочерью? – с тревогой спросил он, забыв про свою обиду на Леман.
– Леман жива-здорова… Только уж лучше бы она померла! – воскликнула женщина и, не сдержавшись, разрыдалась.
Когда Али Риза-бей узнал, в чем дело, он не мог в душе не согласиться со старухой матерью: да, пожалуй, действительно было бы лучше, если бы Леман умерла, чем переносить такой позор…
Девчонку соблазнил директор компании, Музаффер-бей… Десять дней назад Леман сказала, что у подруги свадьба, надо ехать на Принцевы острова, и упросила мать разрешить ей погостить там три-четыре дня… А оказалось, что эти дни она провела в больнице, где ей сделали аборт!.. Вчера привезли домой чуть живую… Уж потом мать узнала от чужих людей всю правду.
У Али Риза-бея ноги подкосились от волнения. На лице у бедняги были написаны неподдельные ужас, страх и даже стыд, словно это он виноват в совращении несчастной девушки.
– Вах-вах-вах! – в полной растерянности бормотал он.
– Кроме вашей милости, у нас никого нет! – начала причитать старая женщина, порываясь броситься ему в ноги. – Что мне теперь делать? Научите, помогите! Ведь у вас тоже дети…
Говоря откровенно, Али Риза-бея расстроила эта история совсем не потому, что какой-то распутник соблазнил девчонку; он винил себя только в одном: ведь не устрой он Леман сюда на работу, ничего бы не случилось! Понятно, что старая женщина прибежала именно к нему. У них никого близких нет, а он все-таки друг их семьи. Кто же, как не он, накажет обидчика?
Али Риза-бей постарался взять себя в руки и успокоить убитую горем старуху.
– Хемшире-ханым, я, конечно, не могу вам сказать: «Успокойтесь, все образуется!» Я ничего вам не обещаю, но постараюсь сделать все от меня зависящее. Уверен, Музаффер-бей обещал жениться на Леман. Он искупит свою вину… Не надо убиваться… Поверьте, люди по своей природе добры!..
Конечно, Али Риза-бей поседел на государственной службе, ему ли не знать людей, однако мать Леман, простая, необразованная женщина, не поверила ему и ушла в слезах, так и не найдя утешения.