![](/files/books/160/oblozhka-knigi-listopad-232585.jpg)
Текст книги "Листопад"
Автор книги: Решад Гюнтекин
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
XXIII
Как-то поздно вечером в комнате Али Риза-бея снова появилась Хайрие-ханым.
– Шевкет сегодня привез свежего кофе из Стамбула, – сказала она и поставила перед ним маленькую чашечку. Потом придирчивым взглядом обвела комнату. – Простыни у тебя, Али Риза-бей, совсем почернели от грязи. Завтра утром отдашь их мне, я постираю. Ты опять кашляешь? Надо купить лекарства и растереть тебе спину… Тебе не холодно под одним одеялом? А то я могу дать тебе свою душегрейку…
Хайрие-ханым невозможно было узнать: добрая, ласковая – просто ангел. Подумать только, какая вдруг заботливость! Но вместо того чтобы благодарить ее за столь трогательные знаки внимания, которого он давно не удостаивался, Али Риза-бей нахохлился, насторожился, будто зверь, которого ласкают, пытаясь приручить, и недоверчиво покосился на жену.
Закончив осмотр комнаты и проявив необходимую заботу о благополучии и здоровье мужа, Хайрие-ханым наконец присела рядом с ним.
– Али Риза-бей, хочу с тобой поговорить, тревогами своими поделиться, – начала она. – Что будет с нами?.. Впереди зима. В доме ни полена дров, ни куска угля. Детям надеть нечего. Уже сейчас от холода зуб на зуб не попадает… Что будем делать?..
Увидев жену с кофейным подносом в руках, Али Риза-бей догадался, о чем пойдет разговор. Тем не менее он молчал, думая о чем-то своем.
– Что ты скажешь, Али Риза-бей? – переспросила она, не дождавшись ответа.
– Мне сказать нечего. – Али Риза-бей пожал плечами.
– То есть как нечего? – раздраженно вскричала Хайрие-ханым. – Разве не ты хозяин в доме?
– Ну да, когда деваться больше некуда, тогда хозяин – я, – ответил Али Риза-бей с горькой усмешкой, не сходившей последнее время с его губ. – Зато когда в доме появляются деньги, хоть несколько курушей, тогда хозяин в доме кто угодно, только не я. Вы меня тогда и за человека не считаете…
На такие слова следовало бы, конечно, рассердиться, ответить порезче, хлопнуть дверью и уйти из комнаты. По правде говоря, Али Риза-бей именно на это и рассчитывал.
Лучше бы она вспылила, устроила бы скандал, тогда ему не пришлось бы вникать во все эти бредовые планы, которые ничего не сулят, кроме новых бед. Но она сдержалась.
– Раньше ты не был таким, Али Риза-бей, – с укором сказала она.
– Это правда, – согласился Али Риза-бей. – Когда-то я был другим человеком, а стал подлецом. Все деньги трачу на женщину, играю в карты, пью…
Хайрие-ханым прикусила губу, но и на этот раз стерпела. Скандал явно не входил нынче в ее расчеты.
– Али Риза-бей, ты несправедлив, – все тем же примирительным тоном сказала она. – Если не с тобой, то с кем же еще я могу посоветоваться, кому пожаловаться? Наши дочери хоть и выросли, но так детьми и остались. За них нам с тобой отвечать!.. Вот об этом давай и поговорим.
Старик уже понял, что ему не удастся избежать неприятного разговора. Ну что ж, он согласен ее выслушать и готов к любым сюрпризам.
– Говори, ханым, послушаем, чего ты хочешь. Хайрие-ханым хотела не так уж много.
В последнее время Шевкету очень трудно. Мальчик влез в долги. Теперь навалились новые неприятности, и бедняга совсем приуныл. Конечно, в эти тяжелые дни несчастному мальчику надо помочь. Ведь уже несколько дет он самоотверженно держит на своих плечах весь дом.
– Все понятно, ханым-эфенди, – нетерпеливо перебил ее Али Риза-бей, он все ждал, когда она доберется до главного. – Ты не говоришь только главного: где взять денег?
Хайрие-ханым, потупив глаза, робко произнесла:
– Знаю, ты будешь, недоволен, но у меня такое предложение: взять в банке лир триста – четыреста. Шевкет говорит, что самое большое за полгода он сможет расплатиться.
– Значит, с Шевкетом ты уже все обсудила?
– Что ты! – испуганно воскликнула она. – Я же вижу: сын из сил выбивается. Ты не представляешь, Али Риза-бей, как болит материнское сердце!..
– Ладно, ладно, – перебил ее Али Риза-бей. – Уже все ясно. Вот только, как мне известно, в банке денег не дают без залога.
– Ну так что ж? Заложим наш дом!..
Али Риза-бей удивленно посмотрел на жену.
– Шевкет за полгода, ну, самое большое за год, все выплатит.
Старик молчал.
– Неужели ты не доверяешь сыну? Разве ты не знаешь нашего Шевкета?
Али Риза-бей вопросительно глядел на жену.
– Ну, скажи что-нибудь. Чего ты на меня уставился? Али Риза-бей прищурил глаза и ухмыльнулся.
– Воистину мир стал неузнаваем. Я могу понять, почему вместе со всем миром изменились наши дети. Но что случилось с тобой, почему изменилась ты – этого я никак не возьму в толк.
– О чем ты говоришь, Али Риза-бей? – Хайрие-ханым попыталась даже улыбнуться. – С чего бы мне меняться?.. Какой была, такой и осталась…
Сердитым жестом Али Риза-бей остановил жену.
– Помилуй бог, где моя прежняя, благоразумная и добрая, как ангел, жена? Где? Откликнись!.. Да ты в подметки ей не годишься. Мне незачем скрывать, ханым, что я думаю о тебе: ты внушаешь мне ужас, Хайрие, слышишь, – ужас! Старый дом – это единственное паше достояние. Что будет, если мы и его лишимся? Пойдем умирать к соседям? Да как у тебя язык повернулся предлагать мне такое?
Хайрие-ханым вскочила точно ужаленная.
– Все понятно, Али Риза-бей! Была раньше пословица: «Отец сыну – сад с виноградником, а сын отцу – гроздь винограда». А теперь стало наоборот! Сын кормит-поит отца своего да еще кучу его детей, а отец, видите ли, не хочет развалившийся дом заложить, чтобы сыну родному помочь. И это называется заботливый родитель! А зачем оскорблять беспомощную женщину? Ежели ты хозяин дома, так скажи прямо: «Нет!» – и дело с концом…
Хайрие-ханым, вытирая слезы, направилась к двери.
– Постой! – сказал Али Риза-бей. – Пойми меня правильно. Я взываю к твоему разуму. Я спросил тебя, что же будет с нами, если мы потеряем дом? Хорошо, пусть будет по-твоему. Если ты вобьешь что в голову, разве тебя переубедишь? Рано или поздно своего добьешься. Так чего же нам понапрасну изводить друг друга?
Али Риза-бей по опыту знал: не согласись он сегодня, завтра домочадцы объявят ему войну, начнут кричать, скандалить и будут терзать его до тех пор, пока он не запросит пощады. Он так живо представил себе это, что его охватило чувство безнадежной усталости. Какой смысл сопротивляться? Предположим, сегодня он устоит, а завтра наступит зима, начнутся холода, дети разуты-раздеты и голодны – вот и придется ему в конце концов сдаться.
Кредит под залог дома оформили в течение нескольких дней и получили в банке около четырехсот лир. Но, как и предполагал Али Риза-бей, деньги эти не принесли семье даже временного благополучия или хотя бы передышки на два-три месяца.
После уплаты самых неотложных долгов оставшаяся часть денег была брошена на растерзание дочерям. Длительный и шумный торг закончился общим походом в магазины. Женщины накупили шелка, безделушек и украшений, коробочек и баночек с кремами и мазями, помадой и краской для глаз, для бровей, для лица, для волос, зубной пасты, ажурных чулок и изящных туфелек, которые наверняка развалятся после первого же дождя. Кроме того, для гостиной купили яркие подушки, мраморные статуэтки, куколки и десяток граммофонных пластинок с модными чарльстонами и танго.
Потом устроили для друзей и знакомых званые обеды – один за городом, в Чамлыджа, другой – дома. Али Риза-бей лишь раз или два успел сходить на рынок в Ускюдар, купить на неделю провизии да привезти несколько вязанок дров.
На одиннадцатый день после получения денег в доме уже не могли наскрести даже лиры. Начавшийся в этот день после полудня осенний дождь вечером перешел в ливень. И тогда только выяснилось, что крыша в нескольких местах течет. Тазы, кастрюли, пустые консервные банки – все пошло в ход, их ставили на чердаке, в коридоре, в верхних комнатах. По всему дому раздавался монотонный стук падающих капель, и под этот аккомпанемент кто-то безутешно плакал тоненьким жалобным голоском. Эта была Айше. Взрослые успели урвать свою долю, а вот о девочке никто даже и не вспомнил, ей так и не купили шелкового платьица и лакированных туфелек, о которых она давно мечтала.
Али Риза-бей сидел, слушал унылую музыку капель и жалобные всхлипывания Айше и думал: «Выходит, только мы с моей маленькой и остались ни с чем… Как же я про крышу-то забыл?.. Четыреста лир за десять дней на ветер пустили, а худую крышу так и не удосужились починить!..»
XXIV
В тот год зима выдалась на редкость суровая. Снегом занесло все дороги. В Багларбаши около самых домов бродили волки.
Деньги, взятые осенью под залог дома, разошлись на пустяки. Зима застала всех врасплох: у детей не было даже теплого белья – его тоже забыли купить.
Слава аллаху, Хайрие-ханым оказалась на редкость изобретательной. Со дна сундуков, из самых дальних уголков шкафа она извлекла старые, уже отслужившие свой век вещи. Это был настоящий клад.
Для худышки Айше, которая особенно страдала от холода, Хайрие-ханым сшила из старого кроватного полога теплую куртку на вате, надерганной из дырявого матраса.
Из скатерти, уже порядком изъеденной молью, Неджла выкроила себе пелерину, края ее обвязала разноцветной шерстью, изобразив затейливый рисунок, вроде цветочков.
Обитатели-дома в этих странных нарядах напоминали персонажей из сказки «Золушка», и посторонний человек, очутившись среди них, мог подумать, что попал за кулисы перед поднятием занавеса…
Каждый день в зависимости от погоды у старого дома, точно у больного дряхлого старика, появлялись новые недуги. Когда шел дождь или таял снег, начинала течь крыша, если холодало и крепчал ветер, с потолков и стен обваливалась штукатурка, дуло из всех щелей – в комнатах становилось холодно, как на улице.
И несмотря ни на что, чада и домочадцы Али Риза-бея не унывали. Они стойко переносили нужду и невзгоды, весело подшучивали над собой, беззаботно острили, открывая все новые изъяны своего дома. Кажется, Али Риза-бей был недалек от истины, когда говорил, что дети его превратились в беспечных цыган.
Как-то раз, когда дочери, наряженные в свои живописные лохмотья, взявшись за руки, танцевали, выбивая чечетку под аккомпанемент барабанящих по жестяной посуде капель, на лестнице появился улыбающийся Али Риза-бей. В руках у него была пила, он собирался в сад за дровами. Увидев его улыбку, Хайрие-ханым воскликнула:
– Браво, отец! Да здравствуют веселые отцы, подобные тебе! Интересно, чему ты радуешься? Полюбуйся на плоды своих трудов: вот к чему приводят добродетель и справедливость!..
Жестокие слова жены сразили несчастного Али Риза-бея. Старик оступился и чуть было не упал с лестницы, уронив пилу.
В эти суровые, зимние дни пила часто приходила на помощь Али Риза-бею. Когда становилось особенно холодно, он, одевшись потеплее, отправлялся в сад и начинал пилить фруктовые деревья на дрова. А что еще прикажете делать? Да пропади все пропадом! Главное – дожить до лета… А все-таки жалко. Ведь эти деревья он своими руками сажал, растил, выхаживал… Они для него – словно дети. Впрочем, разве сравнишь их с детьми.
Пока стояла зима, болезни почти не покидали дом. Не успевал выздороветь один, как заболевал другой. Не пощадила судьба и Али Риза-бея. Он простудился и пролежал около недели. За это время никто о нем не вспомнил. Только иногда жена наведывалась и приносила чашку горячего чая или похлебку.
– Слава Аллаху, сегодня тебе лучше. Ты побереги себя, все пройдет, – тараторила она. – Я сама еле хожу, впору свалиться, да вот креплюсь. Мне нельзя болеть!
Казалось, она говорит, чтобы оправдаться перед мужем за свое невнимание к нему. Хотя, кто ее знает, может быть, и впрямь ей нездоровится…
Больше всего Али Риза-бея огорчала невнимательность детей. Он всегда считал, что человек затем и обзаводится семьей, растит детей, чтобы в такие минуты не чувствовать своего одиночества, чтобы слышать живые голоса и видеть вокруг себя родные лица. А получалось так, что, заболей он тяжело, никто не заглянул бы к нему и он умер бы в собственном доме в полном одиночестве, как чужак в убогой каморке постоялого двора…
Только однажды Шевкет зашел к нему в поздний час. Смущенный и робкий, он присел на край кровати, осторожно коснулся ладонью его лба, чтобы узнать, высока ли температура.
– Я никак не мог раньше прийти, отец, – сказал он и сокрушенно вздохнул.
Шевкет сказал это так искренне и просто, что не поверить ему было невозможно. Он сидел, плотно сжав губы, уставившись прямо перед собой, словно боялся, что любое слово, сказанное в свое оправдание, прозвучит ложью.
«Мальчик, наверное, болен, – подумал Али Риза-бей. – А я смотрю на него, точно ничего не замечаю. Надо сказать ему, чтобы он отлежался хоть несколько дней дома, в тепле. Но бедняга не может себе позволить такой роскоши. Он должен трудиться от зари до позднего вечера, несмотря на недомогание, иначе в доме все пойдет прахом. Бедному Шевкету куда хуже, чем мне. По крайней мере, меня никто не хватает за горло, не требует хлеба… Благодарю тебя, всевышний, и за это!..»
Ни холод, – ни голод, ни болезни не могли захлопнуть Двери дома Али Риза-бея. Валил снег, крутила метель, переставали ходить пароходы и останавливались поезда, а гости по-прежнему продолжали собираться на званые вечера.
Каждый такой прием уничтожал все запасы дров и провианта. Но это не могло остановить гостеприимных хозяев. Они радостно сбрасывали с себя старые куртки, рваные халаты, самодельные пелерины и спешили надеть шелковые декольтированные платья. Парили огрубевшие, потрескавшиеся от холода и цыпок руки, мазали их вазелином; долго натирали кремом опухшие от насморка носы, тщательно чистили зубной пастой, а потом полоскали водой с одеколоном пахнущие чесноком рты.
Между тем день окончательного банкротства неумолимо надвигался. От кредиторов не стало отбоя, они требовали, кричали, угрожали. Наконец стали приходить повестки из суда.
Чтобы не встречаться с кредиторами, Шевкет уходил из дому до рассвета и возвращался за полночь.
Жизнь в доме Али Риза-бея стала невыносимой. Теперь домочадцы попросту грызлись между собой из-за каждого куска. Циничный эгоизм взял верх над стыдом и совестью. То и дело пропадали вещи, и каждая пропажа сопровождалась истерикой, проклятиями, бранью.
Ферхунде совсем обнаглела. Уж если она была не в духе, лучше не попадайся ей на глаза. Она могла сорвать зло на ком угодно, не дай бог ей возразить.
– Черт меня дернул связаться с этими голодранцами! – орала она на весь дом. – Мало того что сидят на шее моего мужа, и мне еще житья не дают. Не будь этой оравы, мы бы вдвоем жили припеваючи…
Али Риза-бей затыкал уши и бежал из дому, за ним кидалась с плачем Хайрие-ханым и требовала, чтобы он защитил семью от разбушевавшейся невестки…
Каждый такой скандал грозил семье катастрофой: то Ферхунде собирала вещи, то Лейла клялась покинуть дом, уйти в горничные, в официантки… Но все, слава аллаху, кончалось миром, может, Хайрие-ханым умела уговорить недовольных, может, слезы и причитания маленькой Айше действовали отрезвляюще, а может быть, все устали от бесконечных ссор и ругани.
Раньше Хайрие-ханым любила пожаловаться на недомогание, вечно у нее что-нибудь болело. Теперь эта женщина стала на удивление выносливой и крепкой. Все домашние заботы ложились прежде всего на ее плечи, и просто удивительно, как эта слабая, болезненная женщина не согнулась под их тяжестью.
Ежедневно Хайрие-ханым отправлялась на рынок в Ускюдар с узелком в руке, прихватив что-нибудь на продажу. Не успеешь оглянуться, как она возвращается с едой или деньгами, чтобы заткнуть глотку самому нетерпеливому кредитору.
* * *
Иногда приходили письма от Фикрет, короткие и скупые. Она писала отцу, что хотя и не знает счастья, однако, хвала создателю, жива и здорова. Эти письма были слабым, но единственным утешением для старого Али Риза-бея.
Но в одном из своих последних писем Фикрет не сдержалась и позволила себе лишнее.
«Сюда доходят, к сожалению, не очень добрые вести о нашем доме. Порой мне становится стыдно перед мужем, – писала она. – Не пора ли вам, отец, в конце концов навести в доме порядок?..»
По-своему Фикрет, конечно, была права. Возможно, эти слова она написала по настоянию мужа. Письмо задело Али Риза-бея за живое, и он написал ей в ответ:
«Каждый из нас отвечает только за себя. Нас уже давно ничего не связывает. Поэтому, что бы у нас тут ни происходило, тебя это не должно касаться. Тем более наши домашние дела не могут бросить на тебя тень. Твои письма нас всегда радуют. Но если писать тебе их стало в тягость, воля твоя, поступай как знаешь!..»
Как потом Али Риза-бей ругал себя за это письмо, написанное под горячую руку. Но ведь известно: что написано пером, того не вырубишь топором. Больше Фикрет о себе не давала знать, а старый Али Риза-бей не мог собраться с духом и написать ей еще раз.
Когда наступил очередной, кризис и в доме не оказалось ни куруша, как всегда вечером в комнату к мужу заявилась Хайрие-ханым.
– Али Риза-бей, мы по уши в долгах, – начала она сразу, без предисловий. – На Шевкета рассчитывать не приходится… Дети голодные. Может быть, ты напишешь письмо Фикрет, объяснишь ей наше положение. Мы с ней рассчитаемся, как только у нас дела выправятся. А ежели не рассчитаемся, тоже беда не велика. Зять – человек состоятельный…
Хайрие-ханым была уверена, что муж немного поупрямится, а потом согласится. Но Али Риза-бей вдруг вспылил.
– Не смей даже имени ее упоминать! Слышишь?! – закричал он, потрясая кулаками. – Только попробуй заикнуться, задушу! Одной дочери удалось выкарабкаться, так ты и ее хочешь на дно за собой потянуть? Не бывать по-твоему!.. И не будем мы, как нищие, просить милостыню у ее мужа, чтобы Фикрет за нас краснела. Не будем! Еще раз услышу об этом, задушу! Поняла?!
Али Риза-бей кричал с такой яростью, что Хайрие-ханым не на шутку испугалась и больше не заводила разговора о старшей дочери.
XXV
В начале февраля Шевкет вдруг пропал: две ночи подряд не ночевал дома. Ферхунде, которая последнюю неделю была с мужем в ссоре, нервничала.
– Знаю, это он назло мне, – брюзжала она без конца. – Ну, я ему еще покажу. Если завтра не вернется, уйду отсюда! Пусть попляшет тогда!..
Хайрие-ханым по-другому объясняла отсутствие сына: скорее всего, он у кого-нибудь из своих товарищей, скрывается от кредиторов. Даже Неджла и Лейла высказывали беспокойство: «Уж не случилось ли что-нибудь с нашим братцем? Не попал ли он в беду?» Но, занятые подготовкой туалетов к очередному вечеру, они недолго горевали.
Али Риза-бей сидел мрачнее тучи, раскачиваясь на стуле и беззвучно шевеля губами. От него невозможно было добиться слова в ответ. И только когда во дворе слышались шаги или скрипела входная дверь, он сразу настораживался и кричал на весь дом:
– Ну-ка, посмотрите! Там кто-то пришел!
На третий день утром явился полицейский чиновник и сообщил, что Шевкет находится в тюрьме, под следствием.
Это известие было для них как гром среди ясного неба. Ферхунде упала в обморок. Сестры рыдали в голос. Старая Хайрие-ханым застыла на месте, растерянно бормоча: «Слава богу, жив… Слава Богу, жив…» Но лежавшая без чувств невестка и бившиеся в истерике дочери заставили ее опомниться и поспешить к ним на помощь.
Лишь один Али Риза-бей был доволен новостью.
– Слава тебе, всевышний! Мой сын жив и здоров. Шевкет жив! – радостно воскликнул он, будто в дом принесли самую желанную весть; и радость его была искренней, ибо он приготовился к худшему.
Последнее время несчастного отца одолевали тревожные предчувствия: разве может его сын, такой благородный и чистый, долго мириться с подобным образом жизни? Али Риза-бей прислушивался к словам сына, следил за каждым его движением, старался понять, о чем он думает, чем обеспокоен. Сколько раз по ночам старик принимал хлопанье двери за револьверный выстрел и в испуге кидался в коридор. А однажды, увидев в саду на сучке дерева сушившееся белье, он решил, что кто-то повесился, и закричал на весь дом диким голосом.
Ведь Шевкет с его умом и врожденной порядочностью в один прекрасный день должен был понять, что ему не выкарабкаться из этого болота. И чем терпеть такой позор, не удивительно, если он предпочтет наложить на себя руки… Может быть, следует предостеречь мальчика, потолковать с ним по душам, рассеять мрачные мысли?.. Но тут же Али Риза-бею приходила на ум другая мысль: возможно, Шевкет далек от отчаяния и еще тешит себя надеждой? Зачем тогда подсказывать несчастному соблазнительную мысль о самоубийстве?..
Слава аллаху, Шевкет жив! Али Риза-бей словно воскрес. Он поспешно оделся, схватил свою трость и выбежал из дому.
* * *
Старик добрался до тюрьмы, когда уже начало смеркаться.
– Часы свидания кончились. Завтра с утра можешь приходить, – сказал привратник, давая понять, что больше разговаривать с ним не намерен.
Но Али Риза-бей не отступил. Это уже был не тот безропотный старикашка, который не смел рта открыть, опасаясь, как бы его не оскорбили. Он ринулся в атаку, требовал, кричал. Еще немного, и его, наверное, силой вытолкали бы на улицу. Но, аллах милостив, в дверях появился чиновник, в котором Али Риза-бей узнал секретаря, служившего когда-то под его началом в провинции. Тот тоже узнал своего бывшего мутасаррифа. Он почтительно приложился к его руке и осведомился, зачем Али Риза-бей пожаловал.
– Здесь мой сын, – сказал старик, – а меня не пускают. Говорят, поздно. Не могли бы вы мне помочь?
Чиновник не поверил: неужели сын такого благородного человека мог угодить за решетку? Однако расспрашивать не стал, видя удрученного горем отца, и тотчас же все устроил. Видимо, здесь он занимал важный пост: одного его слова было достаточно, чтобы Али Риза-бея немедленно пропустили к Шевкету.
Бедный мальчик спал на низкой койке сладким безмятежным сном. И хотя это было совсем не к месту, отец невольно вспомнил, как Шевкет любил в детстве поспать. Когда Али Риза-бею приходилось будить его в школу, он подкрадывался на цыпочках к кровати и бросал на пол самую тяжелую книгу или громко хлопал в ладоши. А однажды он так пронзительно засвистел у самых ушей Шевкета, что тот подскочил словно ужаленный и, протирая заспанные глаза, сердито сказал: «Так и заикой можно сделать!..»
Много лет прошло с тех пор, много воды утекло. Что, казалось бы, общего между тем Шевкетом и этим заключенным? Пожалуй, ничего. Осталась только вот эта манера спать, свернувшись калачиком и подложив правую руку под щеку, да упрямая прядь волос, как прежде спадавшая ему на лоб.
Но для отца Шевкет остался Шевкетом. И, увидев теперь сына, Али Риза-бей почувствовал вдруг облегчение…
Он легонько коснулся волос сына.
– Шевкет, проснись… Сынок, это я… проснись… Юноша вздрогнул, открыл глаза и, увидев отца, сел на койке. С виду он ничуть не походил на отчаявшегося узника, был спокоен, даже добродушен, как и отец.
– Я тебя, папа, весь день ждал, – сказал он, сладко потягиваясь и стараясь скрыть зевоту. – А как стемнело, потерял надежду, лег и уснул… Два последних дня, прежде чем сюда попасть, я почти не спал… Еле на ногах держался…
Шевкет откинулся назад, прижавшись головой к стенке, и с улыбкой посмотрел на отца.
– Садись, отец, – сказал он, указывая на место рядом с собой.
Следы усталости и озабоченности исчезли с лица Шевкета. Он выглядел лучше. На щеках его появился легкий румянец, как у человека, начавшего выздоравливать после долгой болезни.
– Что случилось, сынок? – спросил Али Риза-бей. Он сел рядом с Шевкетом и оперся на палку, зажатую между колен.
– Случилось то, что и должно было рано или поздно случиться, – ответил, пожимая плечами, Шевкет. – Ты, наверное, этого тоже ждал… Видать, на роду мне написано… Судьба!
– Все из-за долгов?.. Шевкет поежился. Он колебался. Встал, прошелся по камере. Потом, наверное решившись, сел на койку рядом с отцом, взял его руку и с нежностью, тихонько сжал ее в своей руке.
– Мое положение, к сожалению, несколько хуже, чем ты предполагаешь, – сказал он спокойно, глядя на слабую полоску света, падавшую на потолок из забранного щитом тюремного окна. – Я растратил крупную сумму, и прежде чем успел ее возместить, нагрянули ревизоры. А впрочем, если бы и не нагрянули, все равно раньше чем через пять лет я не смог бы расплатиться, – деньги-то немалые… Когда свернешь с прямого пути, долго ли заблудиться!..
Шевкету, видимо, хотелось рассказать отцу все, без утайки, но вдруг он умолк в смущении, словно не находя нужных слов. Его пальцы, сжимавшие отцовскую руку, безвольно разнились.
– Не сокрушайся, сынок, – поспешил успокоить его Али Риза-бей. – В жизни всякое случается…
Больше они к этому разговору не возвращались. Сначала Шевкет расспрашивал о матери, сестрах, особенно об Айше. Потом заговорил путано, сбивчиво о тех чувствах, которые он питает к отцу. Мальчик давно, видимо, хотел открыть душу, да не решался.
– Ты возлагал на меня, отец, самые большие надежды… Но я не оправдал их… Причинил тебе огромное горе… Бедный отец… Я так хотел помочь тебе на старости лет. И ничего не получилось. Раз поскользнувшись, я уже не удержался на ногах… Мне, конечно, не следовало жениться. Если человек не имеет прочного положения, ему нечего думать о браке… Как больно сознавать свое бессилие! Это ужасно, когда перед тобой пропасть и все рушится вокруг, а ты ничего не можешь сделать… Будто в кошмарном сне: тебя душат, но ты лежишь недвижим, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой… Поверь, отец, такую беспомощность я чувствовал последнее время. Может, людям со стороны казалось, что я ослеп, но я все видел, все понимал… Ты даже не представляешь, что творилось со мной, как проклинал я себя…
– Представляю, Шевкет… Очень хорошо… – перебил сына Али Риза-бей, нежно погладив его руку. – Я никогда не сомневался в твоей порядочности.
Было уже поздно, и Али Риза-бей встал. Он простился с сыном, обещав навестить его на следующий день.
На улице стемнело. В такие часы даже счастливые люди ощущают непонятную грусть. Али Риза-бей брел одни по темным улицам и думал о сыне, о бедном Шевкете, оставшемся там, в тюрьме. Ведь он был плоть от плоти его. Но как ни тревожны были эти мысли, отец не испытывал горечи – беспросветная тоска, которая терзала его сердце в последние месяцы, сменилась отрадным успокоением.
Во время свидания Шевкет то и дело позевывал, ему хотелось спать, и Али Риза-бей представил, как после его ухода сын сразу завалится на койку и заснет крепким сном. На лице отца блуждала нежная, чуть заметная улыбка сострадания.
«Ничего, – рассуждал он сам с собой, – теперь мальчик хоть отоспится… Никто ему не будет трепать нервы, требовать денег, тащить куда-то развлекаться…»