Текст книги "Искатель, 2003 № 03"

Автор книги: Рекс Стаут

Соавторы: Александр Юдин,Журнал «Искатель»,Олег Макушкин,Юрий Самойлов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Они смешались с гостями, и те на время разъединили их. Пожимая руки знакомым и кивая прочим, Андрей протиснулся к бару и заказал мартини с апельсиновым соком. Оглядевшись, он с удовлетворением отметил, что среди приглашенных присутствуют не только сотрудники банка, но и ряд персон, хотя и не знакомых ему лично, однако хорошо всем известных, – из газет и телевизионных передач. Был даже один церковный иерарх, причем в роскошном парадном облачении. Андрей наморщил лоб, пытаясь вспомнить его имя и чин. Архиепископ? Митрополит?

Не успел он поднести бокал к губам, как на его плечо опустилась тяжелая длань директора фронт-офиса.

– Вот ты где, старик! – Директор радостно поблескивал загоревшей в офшорах лысиной. – Рад, чертовски рад. Добро пожаловать в наш круг. Я Александру Александровичу давно говорил: присмотрись, говорил. Надо, говорю, подтягивать парня. Ну вот… Рад, чертовски рад!

Они чокнулись, но Андрей снова не донес мартини до рта – между ними ввинтилась сутулая старуха в пламенно-ярком наряде – начальник управления активами. Собственно говоря, она была старше Андрея лет на десять, не более. Но сутулость, болезненная желтизна кожи и выцветший взгляд бледно-голубых глаз придавали ей вид вполне старушечий.

– Веселится и ликует весь народ! – пропела она и клюнула Андрея своим удивительно длинным носом, которым умела к тому же пренеприятнейшим образом шевелить. – А где же Маша?

– Где-то здесь, Анна Антиповна, – ответил Андрей, завороженно глядя на дергающийся кончик ее носа, украшенный бородавкой. «Вчера еще, – подумал он, – бородавки не было. Откуда взялась бородавка?» И, зажмурившись, тряхнул головой.

– Славный вечерок, не правда ли? – заметила она, сладко улыбаясь. – А ты какой-то скованный. Почему? Немедленно расслабься! – При этом она ткнула Андрея указательным пальцем меж ребер, отчего он поперхнулся, закашлялся и облил себе галстук.

Пока он перхал, выпучив глаза от удивления и удушья, Анна Антиповна вместо извинений визгливо рассмеялась и чуть ли не вприпрыжку скрылась в толпе.

«Что за хреновина, – думал он, продолжая надсадно кашлять, – пьяная она, что ли? Еще эта бородавка…» В чувство его привели два порядочных хлопка по спине. Он обернулся, зверея от новой неделикатности, однако слова возмущения замерли у него на губах – позади стоял Лео Хоффман – исполнительный директор и глава влиятельного бизнес-блока международного банковского обслуживания.

– Гутен абенд, майн фройнд. Унд во ист Маша?

– О! Хер Хоффам! – Андрей растерянно огляделся в поисках обычно сопровождавшей Лео переводчицы. Той нигде не было, вероятно, она не получила сюда доступа. – Мария где-то здесь, полагаю.

– Натюрлихь хиир, абэр во? Ага, видеть! Она беседовать с господином Зоплински. О, майн фройнд, вам надо быть зер осторожен, ви он есть – как это? – Лео защелкал пальцами. – А! Известный йобар, я? Ха-ха!

– Да, да, – поморщился Андрей и, извинившись, поспешил к Марии, которая, в самом деле, стояла рядом с Вадимом Жоблинским – скандальным адвокатом и – как он сам себя называл – правозащитником. Тот, привалившись к Маше раскормленным торсом, что-то шептал ей на ушко. Подавив негодование, он тронул Марию за локоть.

– Кролик! – нимало не смутившись, улыбнулась она. – Познакомься, это Вадим, мой давнишний приятель. Вадим, это Андрей, мой жених.

– Счастливчик! – театрально восхитился Жоблинский и подмигнул Андрею.

Андрей холодно улыбнулся в ответ.

– Что ж, не стану мешать, – откланялся Жоблинский. – Вам сегодня не до меня. Пока, Маш. Рад знакомству… кролик! – И с утробным смешком нырнул в толпу.

– Спасибо, что избавил меня от его общества, – сказала Мария, беря его под руку.

– Зачем же с ним общаться, если он тебе неприятен? – Как ни старался, Андрей не смог скрыть нотки недовольства в голосе.

– Потому, кролик, что он крупный вкладчик нашего банка.

Андрей хотел сказать еще что-то, возможно даже язвительное, но неожиданно смолкла музыка. «Пришел! Он пришел», – послышались тут и там голоса. Андрей растерянно огляделся. В проеме распахнутых дверей стоял Анцыбалов. Андрей сразу его узнал, хотя видел до того раз или два. Просто спутать его с кем-то другим было невозможно. Сан Саныч подошел поздороваться и почтительно отступил в сторону. Анцыбалов же неспешно направился к центру зала.

Он шел, точнее, выступал, лавируя меж гостей танцующей походкой. Андрей невольно залюбовался. Все движения Антипа Анафидовича были исполнены своеобразной грации. И это несмотря на двухметровый рост и пузо в три арбуза. По прикидкам Андрея, в нем было никак не менее ста двадцати кило. Щеки – раздутые бурдюки с красным вином – плавно перетекали в могучие покатые плечи; туго обтянутые ляжки упруго подрагивали при ходьбе. Само собой напрашивалось сравнение с перезрелой, готовой вот-вот лопнуть грушей.

Столь колоритная фигура оказалась бы в центре любого общества. И сейчас, по мере продвижения Анцыбалова, присутствующие затихали, провожая его долгими взглядами.

Маленький красный рот кривился в усмешке, блестящие, слегка навыкате глаза остро вглядывались в примолкших гостей, задерживаясь на каждом.

Динамики снова ожили, но – странное дело! – смолкшую музыку сменило какое-то несуразное бормотание. Андрей прислушался… и не смог разобрать ни слова. Точнее – понять, поскольку доносящийся из динамиков голос, был хотя и низким, шепелявым, но вполне различимым. Просто Андрей, как ни пытался, не мог определить, что же это за язык.

– …Ш-шепсес-анхх-Маммон, ишешни нут… – плыло над залом среди общего молчания. Андрей заморгал и глянул вокруг. Но, похоже, удивлен был только он. Все прочие смотрели на Анцыбалова, который почти достиг середины зала.

– Небш-шуит… упаут тауи… тефни нун… – монотонным речитативом тянул голос, походивший на сипение забитой канализации. – Неб Нехех, Неб Шу… хеди хепер Саххх…

Тут Антип Анафидович остановился и медленно поворотился к гостям. Динамики сразу умолкли.

Полная тишина воцарилась в зале. Треть свечей мигнула, словно от ветра, и погасла. Стало заметно темнее, а стены как бы отступили в стороны, растворяясь в наползающих тенях.

Анцыбалов простер перед собой руки и неожиданно звонким голосом воскликнул:

– Приветствую вас, газары!

– Здравствуй, Шепсес-анх-Маммон! – ответил ему слитный хор.

– Повторяй за всеми! – шепнула Маша, толкая Андрея в бок. Тот покрутил головой и прошипел в ответ:

– Ничего не понимаю! И что это за «шеспе… шепсес ах» еще такой?

– Живое подобие, значит… повторяй, говорю!

– Ладно, ладно! Не щиплись, только…

– Отрекаетесь ли вы от зачатого во чреве еврейки, газары? – продолжал тем временем Анцыбалов, шевеля растопыренными пальцами-сардельками.

– Да-а!

– Отрекаетесь ли от рожденного в стойле?

– Да-а-а!

– Придите же ко мне, дети! Придите, газары! Приобщитесь шиккуц, вкусите мешомем!

С этими словами Анцыбалов стукнул увесистым кулаком по стоящему рядом бочонку. Верхнее днище встало на ребро, и на ковер плеснула красно-коричневая струя. Бармен подкатил к нему стеклянный столик на колесиках, с горкой тостов и большой чашей в форме ковша.

Еще треть свечей погасла, а гости потянулись к центру, образуя плотную толпу вокруг Анцыбалова. Разглядеть их лица в наступившем полумраке стало уже довольно трудно. Андрей безотчетным движением крепко взял Марию за руку.

– Ничего не бойся, – снова шепнула Маша, пожимая его ладонь.

– А я должен? – спросил он, растерянно оглядываясь.

Примолкшие гости стали по одному подходить к столику, и каждый получал из рук Анцыбалова тостик, а после осушал ковш, которым тот щедро зачерпывал из бочонка.

– Что мы пьем? – обеспокоился Андрей.

– Это кагор, кролик. Всего лишь кагор.

– Целый ковш! Я, пожалуй, не осилю. Потом, все из одного… негигиенично.

– Осилишь! Ты мужик или кто? Что до ковша… представь, что на причастии.

– И все равно я брезгую, – заупрямился Андрей. Но Маша молча ткнула его кулачком в поясницу. От неожиданности он сделал шаг вперед и как раз очутился перед Антипом Анафидовичем.

– Новенький? – спросил тот, пристально его разглядывая.

– Новопосвящаемый Быстров, – ответила за него Мария. – Подготовлен к таинству евхаристии.

– А поручители у него есть?

– Есть, есть! – подал голос Ликантропов.

Антип Анафидович хмыкнул, взял со столика тост и протянул Андрею. Тот хотел было поблагодарить, но Анцыбалов ловко вложил ему в открытый рот угощение и торжественно произнес:

– Се хлеб беззакония, вкуси его!

«Балаган, да и только», – возмутился про себя Быстров, разжевывая тост. Он оказался вкусным, хотя и несколько пресным. Анцыбалов тем временем зачерпнул полный ковш кагора.

– Се вино хищения, испей его!

Смирившись, Андрей осушил ковш до дна. Вино было сладким.

Отойдя от столика, он стал ждать Марию. Она подошла к нему, с улыбкой вытирая губы.

– Ну? – с раздражением спросил он. – Может, объяснишь, что это за…

Поцелуй – неожиданно страстный и долгий – заставил его умолкнуть. Отстранившись, Маша звучно – и довольно вульгарно – рыгнула.

– Эх, Андрей, держи хвост бодрей и не печаль бровей! П-пздравляю! С посвящением!

«Эге! Да она, никак, захмелела», – удивился он и почувствовал, что сам тоже далеко не трезв: голова изрядно кружилась, а глаза застила сиреневая дымка. Посмотрев по сторонам, он увидел, как от бочонка отходят последние гости – все неестественно оживленные, раскрасневшиеся, некоторые обнявшись. «А пьянка-то намечается нехилая!» – сообразил Быстров и втянул носом воздух. У него возникло ощущение, что сама атмосфера вокруг напиталась густым винным духом – тяжелым, одуряющим, какой бывает в дешевых кабаках. Он с усилием протер глаза, помассировал виски.

– Не сопротивляйся этому, – промурлыкала Маша, щекоча ему ухо кончиком языка.

Вдруг разом погасли последние свечи и воцарилась кромешная тьма. Но лишь на миг, потому как под зычный троекратный возглас Анцыбалова: «Шиккуц мешомем!» – стоящая радом с ним бочка полыхнула языками призрачного голубого пламени, осветив всю центральную часть зала.

И тут началось! Смех, гиканье, женский визг; все вокруг заметались в необъяснимом веселье, кривляясь и хрюкая будто одержимые. Несколько человек схватились за руки и побежали по кругу, вовлекая в свой хоровод остальных. Мгновение – и почти все гости закружились по залу, крича, подпрыгивая и опрокидывая на своем пути бочонки. Все быстрее и быстрее… быстрее и быстрее. Андрей только глазами хлопал от удивления. А темп стремительной пляски продолжал нарастать, так что вскоре тела и лица танцоров уже сливались перед его взором в смазанную пеструю ленту. Казалось, еще чуть-чуть – и дикая круговерть оторвется от пола, словно подхваченная осенним ветром палая листва. Наконец бешеный хоровод дрогнул, задергался и рассыпался на отдельные группы.

Совершенно обескураженный, Андрей повернулся, чтобы увести Машу из этого бардака, но она куда-то исчезла. Чертыхаясь, он стал искать ее по залу. И картины одна чуднее другой предстали его глазам. Если в освещенной части помещения солидные топ-менеджеры, другие известные, и не только в их банке, люди из числа приглашенных ошалело танцевали – это при отсутствии какой-либо музыки! – или хлестали спиртное прямо из бутылок, а иные так даже по-собачьи лакали из бочек, то по темным углам – судя по доносившимся оттуда характерным стонам – творилось и вовсе нечто немыслимое!

Перед его затуманенным взором картинки менялись с калейдоскопической быстротой; он слабо понимал, что происходит, но упорно продолжал поиски.

Мимо него пробежала какая-то растрепанная девица, а следом за ней вприпрыжку несся директор фронт-офиса. Рассмотрев его, Андрей не поверил глазам: тот был без штанов! Поскольку на ногах директора волос было значительно больше, нежели на голове, он весьма напоминал пьяного сатира, настигающего нимфу. Не успел Андрей оправиться от этого потрясения, как следом за ними проскакал Лео Хоффман, тоже без штанов и с восставшим мужским орудием наперевес. «Интересно, за кем из них он гонится», – подумал Андрей, решив больше ничему не удивляться.

Неожиданно он обо что-то споткнулся и едва не упал. Глянув себе под ноги, Андрей не сдержался и захихикал: прямо перед ним адвокат Жоблинский шпарил Анну Антиповну сзади, раздвинув ей тощие ягодицы. Заметив Андрея, та подняла голову и облизнула тонкие губы, медленно и со значением.

– А, женишок! – воскликнула она хриплым голосом и томно предложила: – Суй сюда свой петушок. Давай, давай – сегодня можно.

Андрей икнул.

– Ну же! Хочешь же, сквернавец эдакий, вижу, что хочешь.

Тут Андрей заметил, что его штаны и правда вздулись колом. Он снова икнул и поспешил ретироваться. Жоблинский проводил его насмешливым козлиным блеянием.

Добравшись до бара, Быстров спросил стакан виски.

– О да, крошка! – простонал бармен и шваркнул перед ним целую бутылку «Jack Daniel’s». Из-под стойки донеслось влажное чавканье. Андрей обреченно пожал плечами и отхлебнул из горлышка. Закашлявшись с непривычки, он обвел слезящимися глазами зал, освещаемый неверными сполохами спиртового пламени: Марии нигде не было видно. Дабы справиться с кашлем и непрекращающейся икотой, он сделал еще пару глотков и, отдышавшись, что есть силы выкрикнул в наполненный беснующимися, визжащими и хохочущими тенями полумрак:

– Ма-ша! Мария!

– Марррыя! Не вижу зари я! – передразнил его директор фронт-офиса и тяжело оперся – почти упал – на стойку рядом. Он был уже мертвецки пьян: язык заплетался, глаза то и дело закатывались, а из вялого рта стекала струйка слюны. Скосив глаза вниз, Андрей с облегчением заметил, что тот, хотя и с расстегнутой ширинкой, но снова в штанах.

– Д-далась она тебе! Сегодня шабаш, пы-понят-но? Ша-баш!

– Какой еще шабаш?

– Великий.

– Все равно не понимаю.

– Ох, молодежь!.. Ну, шабаш, шабаш… черная месса, иначе.

– Что за бред!

– А ты плакатик этот ч-читал? – строго спросил директор и указал пальцем ему за спину.

– Мне сказали, что это как «великая суббота» переводится, – удивился Андрей, оборачиваясь к выложенной из цветов надписи.

– В-вот ду-урень! Ххех! Ну, ду-у…

– Ладно, хватит! – разозлился он. – Пускай шабаш. И что это значит?

– Значит? А то и значит: чпокай кого хошь! Кого хошь, того и ч-чпокай… и никто не может того… этого… отказать, вот… ххех! Захочу вот – и тебя… чпокну.

Быстрову не хотелось «чпокаться» с лысым директором, и он отодвинулся на всякий случай подальше. Но тот, видно, потерял к нему всякий интерес и, мотая отяжелевшей головой, всхлипнул:

– Только я не хочу… Не хочу! Я девочку хочу… маленькую такую… – Он снова всхлипнул и, приподняв над стойкой руку, показал насколько именно маленькую: – Малю-юсенькую! А такой здесь нет. П-п-чему? – Неожиданно озверев, он шлепнул ладонью о стойку и гаркнул в лицо бармену: – Холуй!

Бармен вздрогнул, округлил глаза и произнес: «О!» Потом еще раз: «О!», и снова: «О!о! о! О-о-о-о!» – и медленно осел за стойку.

Прихватив бутылку, Андрей решил поискать Марию в неосвещенной части зала. Он не столько волновался за нее, сколько хотел потребовать ответа на кое-какие назревшие вопросы. Виски придало ему смелости; он шел, бесцеремонно расталкивая упившихся топ-менеджеров и дам в растерзанных одеждах или вовсе без оных. Полумрак, делающий лица едва различимыми, несмотря на пляшущие языки голубоватого пламени, только добавлял ему решимости.

Когда он попытался исследовать очередной темный угол, раздавшийся оттуда яростный звериный рев буквально отшвырнул его; споткнувшись о брошенную кем-то пустую бутылку, он приземлился на задницу, а из мрака, словно медведь из берлоги, появился замеченный им в самом начале вечеринки церковный иерарх. Только теперь он был в одном залитом вином подряснике; глаза его горели, борода и волосы стояли дыбом. Нависнув над Быстровым корпулентным туловом, пастырь ухватил его за плечи.

– Не сейчас, сыне, – прогудел он оперным басом, вздергивая Андрея с пола, – ибо – увы! – крантик мой пуст безнадежно.

– Как же это вы, святой отец, – мстительно спросил Быстров, одергивая пиджак, – при таком, можно сказать ангельском чине, а в этой, как ее… черной мессе участвуете?

– Какой, к бесу лешему, мессе?! – возмутился иерарх и сокрушенно покачал головой. – Вот они, плоды пагубные прозелитизма римского! В православной стране живем… иэх! – И, погрозив кому-то кулаком, удалился.

Проводив борца с католической экспансией ошалелым взглядом, Андрей запрокинул голову и приложился к уже наполовину опустевшей бутылке. И тут чья-то рука ухватила его за промежность. От неожиданности он едва не захлебнулся, исторгнув изо рта все содержимое. Перед ним стояла Мария, мокрая и злая. Андрей истерически захихикал.

– Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?

– Дурак!

– Согласен. – Он решительно взял ее под руку. – Потому как ровным счетом ничего не понимаю. Что здесь, собственно, происходит, а? Говорила, банкет, помолвка, потом, как его…

– Гомагиум.

– Пускай. А тут шабаш, говорят, какой-то. И действительно, на вечеринку не похоже: сплошной Содом и Горгона!

– Гоморра.

– Пускай. – Отведя в сторону, он развернул ее к себе и как следует встряхнул. – Ну?! Я требую объяснений!

– Остынь, кролик. – Она уже полностью взяла себя в руки, одновременно освобождаясь и от его ладоней. – Будут тебе объяснения. Раз сам не дотумкал. Спрашивай.

Андрей помолчал, собираясь с мыслями, потом обвел широким жестом зал.

– Что означает весь этот… бордельеро, во-первых. Во-вторых, почему хозяйничает тут не твой папочка, не Сан Саныч, а какой-то Анцыбалов, и кто он такой на самом деле. В-третьих, какое отношение наша помолвка…

– Не части, куда разогнался? Мне казалось, что многое я тебе уже объяснила. Остальное мог бы и сам… ладно. – Маша вздохнула и тоже повела кругом себя рукой. – Все мы здесь – газары. Служим Маммону. Почему и для чего, я говорила и дважды повторять не намерена. Служба наша, как видишь, не очень обременительна, – она усмехнулась, – порою даже приятна. Вот. Однако, так сказать, широкой общественности знать все эти… подробности ни к чему. Надеюсь, понимаешь? А поскольку ты вознамерился стать моим мужем, естественно, встал вопрос о твоем приеме в ковен…

– Куда?

– В члены нашей организации, если тебе так понятней.

– Уф! Секта, что ли, какая? – пробормотал Быстров, утирая вспотевший лоб. – Ну, хорошо, а Маммон – это, выходит, Анцыбалов, так?

– Он и Симон, он и Елимас, и Живое Подобие Мамона, – загадочно и как-то нараспев ответила Мария. – Только учти, кролик, – тут она схватила его за галстук и притянула к себе, – если раньше ты мог еще отказаться (я ведь спрашивала тебя, помнишь?), то теперь дороги назад у тебя нет.

– Почему? – растерялся Андрей.

– По кочану! – Маша пристально посмотрела на него и усмехнулась. – А ты что же, раздумал на мне жениться?

– Что ты, Мася, наоборот…

– Вот и славно. Да чего ты переживаешь? Воспринимай это как своего рода закрытый клуб для избранных. Посмотри – весь топ-менеджмент нашего банка здесь.

– Ага, весь… а первый вице, Гирей Девлетович Кильдибаев, где? Из Мурзоевых никого тоже нет.

– Ты не понимаешь. Просто они в другом ковене.

– Как это?

– Ну, если тебе интересно, они Иблису руку держат. Национальные традиции, что делать? Тсс! – Приложив палец к губам, она указала в центр зала. – Ты хотел понять, кто такой Антип Анафидо-вич? Так смотри!

За время их беседы разбросанные по всему залу бочки снесли в середину и расставили полукругом, в центре которого установили массивное кресло, почти трон, на гнутых ножках, с высокими резными подлокотниками, но без спинки. И сейчас на этот трон усаживался Анцыбалов; он был без пиджака, ярко-алая шелковая рубаха туго обтянула массивный, выпирающий чрев. Стоило ему сесть, как над всеми бочками занялось спиртовое пламя – синее и невесомое; Антил Анафидович оглядел своих раздрызганных, полупьяных подданных, и красные губы его раздвинулись в ухмылке.

– Хо-хо! – гулко хохотнул он. Потом снова: – Ха-хо-хо!

– Заключительная часть начинается, – шепнула Мария.

Анцыбалов тем временем продолжал гоготать, теперь уже без остановки.

– О-хо-ха-хо-ха-хо! – Покатые плечи, жирная грудь, живот – все тело Антипа Анафидовича тряслось, как подтаявший студень. – О-хо-ха-хо-ха!

Заслышав утробный смех хозяина, газары начали постепенно стягиваться к центру помещения. Анцыбалова же распирало от хохота так, что пуговицы его рубахи стали одна за другой отскакивать и огромное чрево полезло наружу. Андрей охнул и протер глаза: ему внезапно привиделось на животе Анцыбалова второе лицо – гротескная копия первого, – тоже искаженное в пароксизме смеха. Вдруг он умолк, медленно поднялся во весь рост и, грозно насупив брови, проревел:

– Где моя невеста?!

Андрей с ужасом обернулся к Маше. Та, искоса на него глянув, покачала головой:

– Речь не обо мне.

Тем не менее он, кажется, уловил нотку сожаления в ее голосе.

– Здесь! Я здесь! – раздался из толпы Хриплый женский возглас. Отчаянно расталкивая всех локтями, к Анцыбалову устремилась Анна Антиповна. Она была абсолютно голой, спина расцарапана, сморщенные груди ее вольготно болтались туда-сюда. Достигнув трона, она пала на колени и начала лихорадочно расстегивать на Антипе Анафидовиче брюки.

– Я здесь, Шепсес-анх, вот она я, голубчик, сквернавец мой аспидный…

Справившись, наконец, с ремнем и молнией, Анна Антиповна поднатужилась и сдернула с него брюки до колен.

Слитный восторженный вздох прокатился по залу; многие дамы завизжали, мужчины одобрительно угукали. И было отчего! Полуторалоктевой фаллос, почти достигал подбородка и при этом, подобно змее, то свивался кольцами, то вновь распрямлялся; покрывающая его блестящая с зеленоватым отливом чешуя еще более подчеркивала сходство с рептилией.

– Смотри, смотри! – прошептала Маша, останавливая за рукав невольно попятившегося Быстрова. – Ну, разве не прелесть?

Андрей только крякнул. «Наверняка фокус какой-нибудь или муляж, не иначе», – решил он про себя. Тут Анна Антиповна повернулась к Анцыба-лову спиной и опустилась на четвереньки, а он надул щеки, покраснел и издал отвратительно-неприличное: «Пдррру-у-у!». Зловонное желтое облако практически полностью скрыло происходящее от глаз зрителей; некоторое время были слышны лишь надрывные стоны и рычание; потом стоны, достигнув особенно высокой тональности, резко оборвались; через минуту рычание также стихло.

Когда зловонное облако рассеялось, стал виден Анцыбалов, вновь усевшийся на свое кресло-трон, и обнаженное женское тело, неподвижно лежащее у его ног. К телу мигом подскочили двое газаров и осторожно отнесли в сторонку.

– Не бойся, оклемается, – успокаивающе зашептала Андрею Маша. – Ей не впервой, она у него любимица.

Быстров с сомнением покачал головой, а Мария вновь приникла к его уху.

– Теперь, кролик, соберись, потому как начинается собственно церемония гомагиума.

– Да в чем он заключается, этот ваш гомагиум?

– Ну, это род оммажа…

Андрей аж зашипел от раздражения и неожиданно для себя ущипнул Машу за предплечье.

– Ты по-русски можешь объяснить?!

– Ой! Все забываю, какой ты у меня… ладно. Когда-то оммажем называли присягу вассала на верность своему сюзерену. Надеюсь, эти слова тебе знакомы? Такая присяга сопровождалась обычно поцелуем. В нашем же случае речь идет о так называемом «osculum infame» или «osculum obscenum» – непристойном или обсценном поцелуе…

– Непристойном? – заволновался Андрей. – Почему…

– Все! – перебила его Мария. – Церемония началась. Сейчас ты все поймешь.

Зазвучала музыка, протяжная, томительная, словно воплощенное ожидание, совсем без лада. Среди газаров произошло движение, они стали выстраиваться парами, образовав таким образом колонну, голова которой находилась шагах в десяти от трона с восседавшим на нем Антипом Анафидо-вичем, а хвост терялся во тьме. Быстров вместе с Машей оказались в самом конце, поэтому из-за спин впередистоящих почти ничего не видели.

Какой-то человек в красном балахоне с надвинутым на лицо капюшоном быстро пошел вдоль колонны, раздавая всем длинные, тонкие свечи, вроде церковных, только из черного воска. Когда он поравнялся с ними, Андрей узнал в нем Председателя – своего будущего тестя. Ликантропов ободряюще ему улыбнулся, вручил свечу и встал позади.

Колонна начала медленно продвигаться вперед; одновременно все стали раскачиваться из стороны в сторону и затянули гнусавое: «Ом! Омм!».

Неспешное движение продолжалось, звучала музыка, странная, завораживающая, и Быстров почувствовал, что общий транс захватывает и его тоже: тьма вокруг будто сгустилась, став плотной, как вата, и липкой подобно паутине, и он уже ничего не видел, кроме равномерно покачивающихся спин идущих впереди газаров.

Завершившие церемонию отходили и молча становились по обе стороны от трона, вдоль ряда пылающих бочонков. Когда перед Андреем остались две пары, он смог, наконец, рассмотреть, что там происходит. Анцыбалов теперь не сидел на троне, а возлежал на нем животом, выставив на всеобщее обозрение свои обширнейшие ягодицы. До Быстрова стал постепенно доходить «потаенный» смысл церемонии, он хотел было что-то сказать, может, даже возмутиться, но язык его как будто прилип к гортани, а все члены занемели, утратив подвижность.

Вот подошла очередь предпоследней пары; незнакомые Быстрову мужчина и женщина, развернулись к Анцыбалову спинами и, склонившись в почтительном полупоклоне, стали пятиться к трону. Не дойдя шагов двух, они задули свечи, развернулись и, проделав оставшийся путь на коленях, одновременно приникли к заду Антипа Анафидовича.

– А! Неофит Быстров! – раздался густой голос. – Пускай подойдет один.

Андрей растерянно заморгал: он готов был поклясться, что с ним сейчас говорила сама задница; он вполне явственно различал пару налитых кровью глаз на толстых ляжках и ритмичное, в такт произносимым словам, сокращение сфинктера.

– Давай, сынок, – дружески похлопал его, а скорее, подтолкнул в спину Ликантропов, – у тебя все получится.

– Это большая честь, – поддержала его Мария, – неслыханная привилегия!

На негнущихся ногах, словно во сне, сделал он несколько шагов, задул свечу и обернулся. Два выпуклых круглых ока уставились на него со шек-яго-диц. Неожиданно зад Анцыбалова заговорщически подмигнул Андрею одним глазом и призывно чмокнул анусом! «Господи ты. Боже мой!», – пробормотал Быстров и обреченно склонился для поцелуя.

Струя удушливо-вонючего газа ударила ему в лицо; дыхание у него сперло, голова закружилась, и он хлопнулся лбом об пол…

– Фу! Противный кролик! Ты выпивал перед нашей помолвкой?

Андрей Быстров с трудом разлепил веки, потряс головой и огляделся в испуге: он полулежал в кресле, в своей квартире; в руке у него был пустой стакан из-под виски.

– Немедленно вставай, уже девятнадцать десять! – скомандовала стоявшая над ним Мария.

– Господи, Машунчик, – простонал он, выбираясь из кресла, – какой кошмар мне приснился, если бы ты только знала!

– Пить, спрашиваю, было обязательно?

– Да я один глоток, – отмахнулся Андрей, отчаянно протирая глаза и потягиваясь.

– Тогда пошли – машина у подъезда.

– Айн момент, только пиджак надену. – И, почувствовав неприятный вкус во рту, добавил: – И зубы почищу.

Когда он вставал, с колен его на пол соскользнула раскрытая книга. Подняв ее, он прочитал на обложке: Н. Реми, «Демонолатрия». Секунду он смотрел на книжку, хмурясь и о чем-то размышляя. Потом с облегчением рассмеялся. Ну, теперь все ясно! Ох уж эти бумагомараки, фантазеры хреновы, кому хочешь мозги запудрят. «Идущих вместе» на них нет. Покачал головой и швырнул книгу за диван.

В ванной, чистя зубы и наблюдая себя в зеркале, он испытал моментальное чувство дежа вю: дверь в коридор была открыта, и зеркальный стенной шкаф позволял ему видеть себя со спины, одновременно умножая его отражения и уводя их куда-то в дурную бесконечность.

– Поторопись, кролик, – крикнула ему из комнаты Маша, – по дороге мне еще надо рассказать тебе кое-что очень, очень важное.

Юрий САМОЙЛОВ

НЕЙТРАЛЬНАЯ ЗОНА

Я встретил этого человека в дальневосточном портовом городе. Он подошел к моему столику в жуткой забегаловке под названием «Весна», куда я, человек командированный, заскочил по незнанию местной ситуации перекусить. Было раннее утро, гостиничный буфет еще не открывали, и мне ничего другого не оставалось, как поискать чего-нибудь съестного на стороне. Так я, увидев вывеску первого же попавшегося на глаза кафетерия, оказался в «Весне». Откуда мне было знать, что по утрам, прежде чем разбрестись по всему городу, здесь собираются все отбросы местного общества – портовые проститутки, безработные рыбаки со списанных в металлолом кораблей (за последние три года из-за хронической нехватки средств на эксплуатацию местным рыболовецким колхозам пришлось перегнать в металлолом чуть ли не каждый пятый сейнер), окончательно спившиеся бомжи со всего дальневосточного побережья, начиная от Магадана и кончая Владивостоком. Каждую осень и зиму эти перелетные «птахи» кучкуются здесь, благодаря сравнительно мягкому климату и постоянному присутствию иностранцев, у которых можно, если повезет, выклянчить пару-тройку долларов на пропой души.

Он подошел к моему столику и молча стал глядеть на меня. Незнакомец был одет в драный матросский бушлат, небрит и – я видел это по его глазам – элементарно голоден. Но, в отличие от разнузданно галдящей и пробавляющейся на опохмелку красным вином всей прочей публики, он просто молчал и смотрел на меня, пожалуй, единственного более или менее прилично выглядевшего человека.

Кормить, а тем более поить его у меня не было никакой охоты. Но чувствовалось что-то во взгляде этого человека такое, что не позволило мне отогнать его от стола.

– Ладно, – сказал я. – Закажи себе стакан вина. Так и быть, я плачу.

Когда он поднял руку, чтобы подозвать некое существо неопределенного пола и возраста, сновавшее между столиками и называвшееся официанткой, его бушлат слегка распахнулся. Под ним была простая матросская тельняшка, и ничего более. Но на ней, на этой тельняшке, я увидел две орденские планки – итого шесть орденов.

– Слушай, – сказал он, когда принесли стакан красного и две сосиски с ломтем серого хлеба, – стандартный здесь, как я понял, завтрак. – У меня сегодня особенный день. Сегодня ровно четыре года, как я перестал быть человеком. И сегодня я должен пить по-черному, чтобы как-нибудь этот день пережить. Ты угостил меня, ну так слушай, как все это было…

Вторжение

(Рассказ бывшего человека)

Старший лейтенант Борис Сошальский (имя и фамилия изменены), стоя на мостике большого пограничного катера № 62 (пограничные суда, в отличие от крупнотоннажных военных кораблей, имеют не названия, а только номера), внимательно вглядывался в небо, теша себя надеждой, что не увидит на нем ничего, кроме редких облаков, плывущих невысоко над свинцовыми водами Охотского моря.