Текст книги "Гнев Перуна"

Автор книги: Раиса Иванченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Киевляне толпились до полуночи под оградой гостиного двора. Кто-то из сотских или емцев бросил слово в гурьбу, кто-то другое. И уже весь торг знал, что это князь Святополк своим приказом сотворил такое разоренье.

Снова Святополк!

Утром следующего дня на Святой Софии ударил вечевой колокол... Киевская чернь желала притянуть к ответу князя Святополка.

Вечевой звон тяжело разорвал прозрачный весенний воздух. Рождалось утро 17 апреля 1113 года...

Отец Нестор вновь торопился на Гору – заменить игумена Феоктиста, просидевшего возле Святополка всю ночь. Сердце Нестора вздрагивало в тревоге – ещё вчера он знал, что в Киеве начинается бунт. Колокол созывал чернь со всех окрестных слобод, со всех ремесленных концов.

Тяжело поднимался Нестор от Лядских ворот. Тяжёлые мысли угнетали сердце... Скоро он перестанет топтать свою тропинку по киевским взгорьям... Перестарался в большой пост. Уже пятая неделя миновала после Святого воскресенья, а силы его что-то не восстанавливались. И это уже не пройдёт, он знает... Жаль, что похоронят его в могиле без книг... без калины...

Поганская душа вдруг отозвалась в нём... А он думал, что вытравил её новой своей верой и святыми премудростями. О калине вспомнил. Прости его, Господи!.. Видать, глубокие корни пустили боги предков в душу славянскую... Десятилетиями, столетиями их не изгонишь оттуда... Но, может, и не нужно? Может, в этом сила и мощь человека, который помнит род свой?.. Прости его, Боже, за эти размышления греховные, но теперь, на склоне своих лет, он, кажется, не считал уже древние обычаи своего народа – ересью... Видел, как новая вера соединяется с ними, впитывает в себя жизненные истоки славянского духа...

Бом-м... бом-м...

Снова бьёт вечевой колокол на киевской Софии. Что там?

Он поднимался Михайловской улицей, а дорогой его обгоняли десятки людей. Внакидку – свиты, кожухи, в руках шапки... Бежали на зов веча.

Когда наконец оказался на Софийской площади, едва не ахнул от удивления. Толпа людей запрудила площадь, все кричали, неистово размахивали руками. Все прижимались ближе к Софии. Там на досках помоста, в плотном кольце людей, лежал человек. Разорвана его свита... размотаны постолы... открыты серые глаза, немо глядевшие в синеву неба. Жёлтое, отвердевшее лицо застыло в болезненной мольбе.

   – Пустите к нему монаха... Пусть помолится...

   – Иди, отец, помолись за душу праведную...

Нестор ближе подошёл к покойнику. Снял с груди крест, начал бормотать молитву за упокой души.

Неожиданно вздрогнул: на шее у мёртвого был затянут шнурок из сыромятины. Нестор замолчал, обвёл взглядом притихших людей.

   – Кто он?

   – Отбили у дворни слободской. Тащили его к Симхи... А он и помер...

   – Это же Брайко! Подольский гончар!.. Люди! Это сын старого Бестужа! – вдруг закричал какой-то молодой парень, могучим плечом раздвигая толпу. – Он обельный холоп хазарина Симхи!

   – Нынче со всеми кровопийцами рассчитаемся! – закричал уже возле Нестора босоногий молодец и зловеще посмотрел на черноризца.

Нестор опустил глаза. Нужно побыстрее убираться отсюда... Обозлённая чернь слепа – не милует никого...

   – Гоните-ка отсюда холуёв княжьих – черноризцев! Да сгинут оне все вместе с Чернобогом! Где белые волхвы? Волхвы – наши защитники! Да возвратят нам правду!

   – Долой кровопийц! Да сразит их стрелами огненными!

   – Долой Святополка и Путяту!

   – Долой купчин-резоимцев!

   – Кияне! Да сколько можно ещё терпеть?

   – Побьём резоимцев!

   – Соли!.. Дайте людям соли!

   – Айда, братья, к Путяте. Отберём лошадей его и волов! То всё наше добро!

   – Гей, кто к Путяте? Распотрошим сундуки у тысяцкого! Много ли серебра дали ему купцы слободские?

Толпа заревела:

   – До Путяты!.. До Путяты!.. Кто с нами?

Часть толпы двинула в сторону Десятинной церкви.

   – А вы чего стоите, кияне? На слободу нужно идти! Освободим холопов от смерти! Купчины наши их в Тмутаракань продали. Один уже сбежал – теперь с верёвкой на шее лежит!

   – Удушили!.. Резоимцы душат нас! Бей! Бе-ей!

Несколько сильных рук подхватили тело Брайка и высоко понесли над головами.

   – Смерть за смерть! Кровь за кровь!.. По закону Правды Русской!

Огромная толпа повернула к Жидовским воротам.

   – Разоренье за разоренье!.. Око за око!..

Вечевой сполох, что, казалось, дрожал в воздухе, вдруг умолк, будто захлебнулся людской ненавистью. В этот миг на помост, где недавно лежал мёртвый Брайко, поднялся печерский архимандрит Феоктист. Рядом с ним стояло несколько бояр. Они сняли шапки, лица их были удручённы.

Нестор остановился, как и все другие, увидев на вечевом помосте киевских велеможных мужей. Люди застыли плечом к плечу, стиснули Нестора так, что он не мог шевельнуться. Говор на площади затихал. Отец Феоктист что-то говорил. Но его слабого голоса не было слышно. Однако вскоре новость прокатилась по рядам собравшихся: помер князь Святополк!

   – Кто же сядет в Киеве? Кого будем звать?

   – Мономаха!

   – А Степь половецкую кто удержит?

   – Мономаха! Пусть скрутит руки богатычам и ростовщикам.

   – Мономаха! Волим Мономаха! Да займёт стол своего деда Ярослава Мудрого и отца Всеволода!..

Нестор пробирался сквозь толпу, стремясь выбраться из этого людского круговорота.

Киевляне, громившие дворы можцев, желали звать Мономаха. А что же киевские богатеи? Что молвят те, которые стоят рядом с Феоктистом? Напрягал зрение, но слишком уж далеко отбросило его людской волной от помоста. Перед глазами колыхалось море человеческих голов. Новость за новостью катилась в толпе и застывала в ушах... Князь умер на рассвете... Путята и Поток послали за старшим Святополчичем – Ярославом – на Волынь... Киевские бояре и Феоктист не желали Святополчича, ещё утром послали послов в Переяслав звать Мономаха.

Наконец киевские велеможцы сами просили гордого Мономаха в Киев. Придёт ли? Не вспомнит ли обиду, когда они его не пустили в Киев? Столько лет он ожидал этого дня! Состарился в ожидании – ведь Мономаху уж шестьдесят лет...

Не скоро Нестор добрался к княжьей гриднице. Она была уже полностью забита людьми. Лица у всех озабоченные, растерянные – не от печали об умершем, а оттого, что в Киеве пылал мятеж. Уже побежал к своему двору тысяцкий Путята со своими мечниками. Говорили, что восставшие киевляне подожгли его терем... Умчал спасать своё добро со своими туровцами и боярин Поток… Рядом с княжьим двором пылал терем умершего Яна Вышатича. Чернь потрошила купеческие лари на Бабином Торжке и на Подольском торжище; громила гостиные дворы. Напала на обоз с солью галичан – и разнесла его в щепки... Под вечер вспыхнула Жидовская слобода. Восставшие вырвали из рук тмутараканских и ромейских купцов несколько десятков холопов, которых ростовщики держали раньше в ямах и затем сбывали за серебро торговцам живым товаром. Кровопийц-резоимцев бросали в огонь связанными или вешали на деревьях... Сгорел и толстый Мар Симхи, убийца подольского гончара Брайка...

О похоронах князя будто все забыли. Бояре сидели в каменной гриднице и испуганно прислушивались к шуму киевских улиц. Какие вести они ещё принесут? Хотя бы быстрее пришёл Мономах в мятежный Киев! Он – единственный человек, который властной рукой может усмирить восставший Киев! Иначе всем им болтаться на верёвках... Неминуемо!..

Лишь на третий день прибежали гонцы от Мономаха вместе с доверенным его боярином Ратибором.

   – Отказался! – Единственное и невероятное слово упало на головы будто обух.

Мономах отказался от Киева? От них? Не может этого быть!.. Он за Киев когда-то был готов проливать братскую кровь.

   – Ратибор, чего молчишь?

   – Отказался, – подтвердил боярин. – Князь Володимир Всеволодович велел благодарить за честь. Но он не хощет переступать закона земли Русской и заповедей своего деда: каждый да владеет отчиной своею. Киевский стол должен приять Святополчич...

Первым упал перед ним на колени тысяцкий Путята – двор его был разгромлен и сожжён. За ним бухнулись на землю другие бояре.

   – Молим! Киев погибнет от мятежа. Киев горит!.. Гибнет наша земля! Гибнет благодатьство!.. Боярин, передай нашу мольбу Володимиру Всеволодовичу: хощем имети его твёрдую руку в Киеве! Пред ним склоняем свои головы!..

Ратибор будто этого и ожидал.

   – А потом будете изгонять из Киева? – чиркнул гневным взглядом из-под светлых бровей.

   – Лучше подчиниться воле Мономаха, нежели сгинуть от черни! – Путята вытирал искренние, может, впервые в жизни искренние слёзы на щеках. – Молим тебя, боярин, уговори князя.

Ратибор повернулся к обросшему седыми волосами переяславцу, в котором едва можно было узнать Нерадца.

   – Коль так, вели седлать новых лошадей. Нерадец, слышишь, что молвили киевские мужи?

   – Слышу... Они молвят то, что должны были молвить ещё в Городце...

   – А что скажет княгиня? – вдруг обратился Ратибор к молчаливой чёрной женщине, сидевшей в углу.

Её никто в эти дни и не вспомнил – жены Святополка, матери младших Святополчичей, дочери давно погибшего грозного Тугоркана. Её никогда ни о чём не спрашивали с тех пор, как переселилась из своих кибиток в княжий дом...

И она растерялась.

Её слово что-то значит?

Тотура-Мария удивлённо и скорбно подняла чёрные брови. Губы её задрожали... Горькая обида многолетнего полона её в этих хоромах будто выплеснулась наружу... Ох и хитёр же Мономах! Всё предвидел, никого не забыл! В эту горячую минуту заручился поддержкой всех... В Киеве – сумятица... Сегодня ночью, может, подожгут и эту её золотую темницу – княжьи палаты. Что может она сказать? Она не хочет идти против воли киевских бояр, а её сыновья не справятся с бунтом...

Княгиня поклонилась Ратибору и Нерадцу:

   – Да придёт Володимир Всеволодович и защитит киевский стол...

   – Нерадец, слышишь, великая княгиня киевская сказала: да придёт Володимир Всеволодович...

   – Слышу, – ответил Нерадец. – Но пусть киевские бояре сами едут к нашему князю и сами молят его.

   – Дело молвишь, Тур... Я пойду! – встал Путята.

   – И я!.. – подскочил Поток.

Несколько рук потянулись к Нерадцу.

   – Путята пусть остаётся в Киеве: князя нужно похоронить как должно, с честью, – распорядился Ратибор.

Путята беспомощно оглянулся на своих бояр, но те мгновенно спрятали глаза, втянули головы в плечи, отвернулись. Конечно, тысяцкий должен хлопотать в таком деле, как похороны князя. Их дело – сторона...

Путята другого и не ждал. Вздохнул и вдруг обернулся к Тотуре-Марии:

   – Княгиня, готовь побольше серебра для раздачи бедным. Всё, что имеешь, отдадим киянам. Купим спокойствие в Киеве. А что – нет? Вот увидите! Я знаю, как говорить с чернью! Не с крестом! Не словом! – серебром!.. серебром!..

Сколько же этого серебра высыпалось на землю дорогой от княжеской гридницы до церкви Богородицы – Десятинной, усыпальницы киевских князей. Белой стала бы дорога, если бы оно осталось лежать... А потом ещё серебро сыпалось тяжёлым дождём в толпы, которые собирались у храма, когда уже клали тело Святополка в мраморную гробницу. Путята сам хватал его пригоршнями из кожаных мехов, которые тащили на санках вместе с усопшим князем, ибо покойника, по дедовским обычаям, везли ко храму на санках. Великая княгиня со своей прислугой сама шла в толпе и совала в руки куны, лобцы, ногаты, медницы, резаны...

Чёрные, потрескавшиеся ладони, согнутые крюковатые пальцы жадно хватали их, и это серебро будто испарялось – бесследно исчезало. А те ладони и те пальцы вновь тянулись к ней, требовательно, угрожающе... Серебра!.. Серебра!.. Дрожащими руками княгиня и Путята выгребали его остатки со дна мехов. А потрескавшиеся ладони тянулись и тянулись с ещё большей жадностью.

Княгиня уже несколько раз посылала своих челядинов ко двору. Те тащили ещё мехи. Наконец ей сказали: «Это уже – всё!»

   – Это всё уже, боярин, – устало сказала она Путяте. – Давай своё теперь.

   – Откуда? – ужаснулся вспотевший от рабской работы тысяцкий. – Ничего нет! Чернь разграбила мой двор! Терем – сгорел!

Княгиня удивлённо подняла чёрные брови. Путята, должно, и умрёт лжецом. Ведь хорошо знала, что хитрец никогда не держал своё серебро в тереме – отвозил во дворы, которые имел под Киевом: в Белгород, Васильков, Вышгород... Да и здесь, в Киеве, закапывал в землю...

Ещё архимандрит печерский Феоктист вместе с митрополитом отпевал тело покойного князя Святополка, ещё окуривал сладко-истомным дымком ладана из кадильницы, когда ненасытная толпа начала с ещё большей, нежели раньше, настойчивостью наступать на Путяту и бояр, требуя серебра. Путята спрятался в Десятинной церкви. Княгиня Святополчья испуганно затягивала на груди чёрную шаль печали. Толпа уже подпирала двери храма и угрожала замесить здесь всех в кровавое тесто...

Феоктист, прервав молитву, крикнул:

   – Князь Мономах идёт в Киев! Готовьтесь, чада мои, встретить нашего защитника с честью! С хлебом-солью!..

   – Давай серебро! Это наше!

   – Серебро!.. О-о-о!..

Толпа ворвалась уже в храм, прижав бояр к алтарю. Феоктист снова взывал к ней встретить Мономаха. Наконец люд повалил из храма.

В этой кутерьме мало кто заметил, как со всех улиц и переулков, которые, как солнечные лучи, сходились на Софийской площади, въехали вооружённые всадники. На головах – боевые шлемы, у седел – копья и луки...

Вооружённые конники тихо обступили площадь со всех сторон. Кто они? Чьи? Чего пришли?

У Михайловской улицы на вороном коне сидел огромный, плечистый, возвышающийся над другими на целую голову ратник. Лицо его было закрыто бармицей[185]185
  Бармица – сетка внизу шлема, которая прикрывала лицо и шею воина.


[Закрыть], лишь внизу виднелась его седая борода. Могучая грудь сияла серебристом чешуёй кольчуги, наверное изготовленной из закалённого железа. Он время от времени поднимался в стременах, оглядывал площадь и тыкал рукой то в одну, то в другую сторону. И туда послушно и молча подвигались цепочки конников, безжалостно раздвигая толпу лошадьми. Высокий ратник уже видел, что почти вся площадь была охвачена железным кольцом его всадников. Вот-вот это кольцо сомкнётся у звонницы Софии, и тогда вся толпа, ослеплённая и озлобленная, измученная голодом, ошалевшая от нескольких дней своей безнаказанной воли, попадёт в этот железный мешок.

Рута крепко держала за руку Гордяту-младшего. Она следила глазами за странными вооружёнными всадниками, которые неизвестно откуда взялись и неизвестно кем направлялись. Ей сделалось страшно. Она с отчаянием оглядывалась, искала своего Гордяту-старшего, которого только что оттеснили от неё и куда-то понесли... Где же он? Куда девался?

Нужно отсюда убегать побыстрее... Что-то затевается здесь недоброе... И никто будто не замечает! Все кричат!.. Учуяли свою вольницу!.. Да, конечно, сладка и хмельна она, воля-волюшка... Путятиного двора уже нет – и она, Рута, также вольная! Даже опьянела от радости... Но что же здесь делается?..

   – Гордята-а! Где ты? – задыхалась в отчаянии и безнадёжности.

Рута поднималась на цыпочки, вытягивала свою длинную шею, выискивала взглядом среди людских голов знакомые русые волосы, и слёзы подступали ей к горлу. А тот широкоплечий великан в лучезарной кольчуге снова тыкал пальцем во все стороны. И за этим его движением новые цепочки вооружённых конников обступали заполненную людьми площадь. Рута знала теперь наверняка – пришла беда. Изо всех сил стала расталкивать людей и пробираться с малым Гордятой к вечевому помосту. Оттуда только и можно увидеть, где её Гордята-старший. Наконец она забралась на помост, схватилась обеими руками за перила и сразу же увидела его.

   – Гордята! Бежим! Нас окружают мечники! Люди! Глядите, глядите, мы окружены...

У помоста затих шум. Люди начали оглядываться. Взволнованный гомон повис над площадью.

Блеснули на солнце мечи неподвижных молчаливых всадников.

Толпа вдруг онемела. Раскачивалась, тяжело дыша, собиралась с духом...

Рута хотела сбежать с помоста, бросалась то в одну сторону, то в другую. Но не было места куда и ногой ступить. Гордяту-меньшего также прижали к перилам. Тогда она снова отыскала взглядом Гордяту-старшего. Он силился пробраться к ней. Рута следила за тем, как он раздвигает людей сильными плечами. Ну как помочь ему? Как?.. Как?..

В этот миг она снова посмотрела в ту сторону, где гарцевал на вороном коне ратник-великан. Она увидела, как он прижался к гриве, как взмахнул возле себя мечом и бросился на толпу...

   – Убива-а-ют! Убива-а-ают! – пронзительно завопила Рута. – Бегите!.. Вон туда! Там их мало!.. – Рута ещё раньше заметила, что в той стороне, где начиналась Ирининская улица, у Ирининской церкви, ратников этих было меньше. Оттуда легко сбежать вниз, к Лядским воротам, а там – в Крещатый Яр, на Перевесище...

Рута кричала изо всех сил, пока люди не поняли, что она советует им сделать. Они завернули в ту сторону, сломали тонкую цепочку всадников – людской поток быстро скатывался крутым спуском улицы...

Наконец Гордята-старший протиснулся к помосту, стал рядом с Гордятой-меньшим, шутливо дёрнул его за руку. Рута глядела на своего мужа и сына и уже не видела, как тот великан на вороном коне оказался невдалеке от помоста, как он взял в свои руки лук и натянул стрелой тетиву. Над головами бежавших людей прошумела одинокая стрела. Она мягко ударила Руту в висок, впилась в него и задрожала опереньем... Рута ахнула, ухватилась за стрелу, сгоряча дёрнула её, но железный наконечник назад не шёл. Рута, обомлев, присела на помост. Потом покорно, как подбитая голубица, свалилась на бок...

Гордята-старший бросился к ней. Рута смотрела на него огромными сухими глазами... В них остывали каре-медовые сгустки. По виску медленно стекал красный ручеёк. Он был горячий...

Гордята дёрнул к себе стрелу. Она не поддавалась... Губы Руты стали сереть...

   – Не нужно... – тихо прошелестела она. – Бегите...

Золотисто-медовые очи её ещё глядели в его зрачки. Будто о чём-то молили... Уста её раскрылись, наверное, хотели что-то сказать...

Гордята наклонился над нею... припал к груди. Сердце уже не билось. Или, может, так ему показалось. Он стоял пред нею на коленях...

Гордятка прижался к его боку. Он с ужасом глядел на мать. Его чёрные глазёнки влажно блестели. Гордята притянул к себе мальчика. Потом сказал:

   – Пойдём...

Софийская площадь уже обезлюдела. Мечники бросились за бежавшей толпой. Одной смерти Руты на виду у всех было достаточно для такого бегства... Но чьи это мечники вынули мечи против народа? Путяты или нового киевского князя?

Об этом киевляне подумают потом. Но и тогда им будет нелегко догадаться: человек – слишком доверчив и потому больше всего страдает из-за своей доверчивости. Путяту люто ненавидели, в доброе имя Владимира Мономаха верили. Гордята легко поднял на руки ещё тёплое тело Руты и быстро зашагал к Боричеву узвозу. Потом остановился. Нет, домой он не понесёт её. Нужно повернуть к Перевесищу – там кладбище гражан...

Гордятка слепо шёл за ним и тихо всхлипывал. Плачь, малыш, поплачь! И за него выплачься, ибо нет у него ни одной слезы... Только в груди жжёт... только болью наливается всё тело...

Вышли на вал... Перешли широкий ручей, журчавший по дну Крещатой долины. Здесь, на окраине города, начиналось кладбище.

Клёны уже выпустили красноватые кисти. Вокруг них роились пчёлы. В разогретом солнцем воздухе терпко пахло ранней весной. Сладким духом пьянили почки тополей и ясеней. Оживала кора сосен и дубов... Под подошвами мягко прогибались стрельчатые стебли молодой травки, пробивающейся сквозь слипшиеся прошлогодние листья... Всё живое тянулось к жизни... к солнцу... И она, ещё молодая, пылкая и добрая Рута, вот так тянулась к его рукам, к его устам... как к своему солнцу...

Гордята положил тело Руты на землю. А сам пошёл к хижине-сторожке поискать какой-нибудь заступ. Возле хижины увидел монаха. Тот, опершись о свой посох, отдыхал. Едва узнал: отец Нестор. Но как согнули его годы! Как выбелили его бороду и длинные волосы... Наверное, возвращался с княжьих поминок...

Гордяту озарило: попросит отца Нестора сотворить над могилой Руты молитву. Возможно, моленье монаха станет ей в помощь там... Шагнул навстречу черноризцу:

   – Отец... Не откажи в милости... Челом бью. – Нестор пристально всматривался в лицо Гордяты. Наверняка вспоминает... – Когда-то приходил к тебе... из Городца...

   – Ты ли это, Василий-Гордята? Что делаешь здесь?

   – Жену хороню. Только что убили её... мечники Путяты... Возле Софии...

   – Прости, Боже, и помилуй её... Но это мечники не тысяцкого. Это уже нового киевского князя вой...

   – Мономаха? – воскликнул Гордята. – Как же так? Кияне ведь позвали его на киевский стол! А он их – убивать?

   – Мятежная чернь одинаково страшна и для бояр, и для всякого князя. А пришёл он сюда на клич бояр, а не черни. С ними ему и дружбу крепить, совет держать...

   – Молвили: Мономах справедлив... – растерялся Гордята.

   – Княжья правда и боярская правда – едины. Идём... Где усопшая?

   – Вон там, где мальчонка стоит.

Нестор остановился перед телом Руты. Наклонился, закрыл ей глаза, всё ещё смотревшие на солнечный весенний день, будто желавшие побольше вобрать в себя его сияние.

   – Как же имя её? – тихо спросил монах.

   – Рута... Княжья Рута.

   – Странно... А по-христиански как нарекли?

   – Не ведаю. Назови по-своему...

   – Да будет так, – согласился Нестор. – Пусть будет она... Евфимия...

Нестор творил молитву по привычке и снова подумал, что не только в далёких краях Русской земли, но и в её сердце, среди потомков полян, мужей храбрых и смысленых, крепко живут старые обычаи, старые боги, старые имена... Хорошо ли это или плохо? Хорошо ли, когда люди помнят свой род и своих отцов?..

Когда над Рутой вырос чёрный холмик земли, Нестор сел на старый, обросший мхом пень. Упёрся обеими руками о сучковатый посох. Устал за день. От всего устал, а наипаче от тяжких дум.

Поднял глаза на растерянного, убитого горем мужа и мальчика. Стояли они, прижавшись друг к другу. Им вдвоём легче... А он... один... всю жизнь один... со своим горем... со своими мученьями... со славой и смертью... Вот только Гайка с ним всегда... Даже сегодня, в этот тяжёлый суматошный день, он видит её глаза в Гордяте...

   – Что будешь делать, сынок? Иди к своему князю, станешь ему в надобности.

   – К Мономаху? – вздрогнул Гордята. – Нет, отец. Он убил сегодня мою веру в него. Убил... – Гордята спрятал лицо в ладонях.

   – В Святом Писании сказано: «Не ищи себе много тяжёлого и что выше твоих сил, того не испытывай...» Не ходи стезей правды, сын...

   – Но в Святом Писании говорится ещё и иное: «Подвизайся за истину до смерти – и Господь поборется за тебя».

   – Сие тяжкая дорога, чадо, – покачал головой Нестор.

   – Но кто ступил на неё один раз, уж не отступит от неё, отец. Мне мнится, что когда-то и ты учил меня любить тяжкую истину. Сам небось идёшь этой стезей?

   – Ибо мне возврата уже нет...

   – Пойду и я...

   – Да поможет тебе Бог... – Нестор, помолчав, перекрестил немощной рукой этого упрямого и неспокойного человека. Да, именно из таких вырастают правдоискатели... – Да будут благословенны твои дороги... А мне... время к обители... Пойду... – Нестор медленно поднялся и, тяжело опираясь на посох, побрёл тропинкой.

   – Идём, сынок, и мы.

   – А далеко ль мы пойдём, отец?

   – Далеко, сынок. Отсюда не видать.

   – А долго ль мы будем туда идти?

   – Долго. Дорога наша бесконечна.

   – Тогда почему мы не берём ничего с собой?

Гордята-старший задумался. Когда люди выходят в далёкую дорогу, что они берут с тобой? Посмотрел на сына.

   – Мы с тобой в дорогу возьмём то, что не имеем права оставить. Память нашу о Киеве... о матери Руте, возьмём её песни... И веру нашу, и слово наше... Без этого – кто мы, сын?

   – А храмы также возьмём?

   – Возьмём и храмы... И где-то за Днепром-Славутой поставим их для людей... Чтобы никто не разрушил... – И уже не для сына, для себя молвил: – Да, мы спрячем их от зависти, ненависти, от честолюбцев, которые топчут душу людскую во имя своего возвеличения. И эти храмы будут стоять вечно, достанут высокое небо и ясное солнце. Да, мы воздвигнем наши храмы, сын... – упрямо повторил Гордята. Может, это его устами говорила непокорённая Гайка... А может, весь род оратаев...

Нет, он послушает Руту... Будь проклят этот суетный мир, наполненный ненавистью, завистью, властолюбием... Он всю жизнь рвался на волю. А нынче – он взлетит ввысь, яко сокол. Гордо взреет. Он – сын непокорной Гайки!.. Кто сможет удержать его душу?

Издали донеслось далёкое стенание колокола. Это в Печерской обители, которая доживала последний час своего величия, звонили к заутрене, ещё не ведая, что принесёт ей сегодняшний день.

Гордята прислушался к этому далёкому звону. Ему казалось, что в нём плачет чья-то душа...

Гордята оглянулся на Киев. Потом остановился, стал на колени, поклонился земле. Острая боль пронзила его сердце...

Гордятка тоже поклонился Киеву, где навеки осталась его мать, его колыбель, его детство...

Потом оба поднялись и, уже не оглядываясь, двинулись вперёд... к мечте... к неизвестности...

Белобородый старец, книжник Нестор, стоял на пороге своей келии и благословлял всех идущих стезей истины. Не пошёл к заутрене. Сегодня туда должен прибыть новый киевский князь Владимир Всеволодович Мономах со своими боярами – Ратибором, Нажиром, Мирославом. Несколько дней перед тем они сидели в Берестове и сочиняли новые статьи к Правде Русской для успокоения киевской черни. Позже эти статьи будут названы «Уставом Владимира Мономаха». Он уменьшал лихву на долг, урезывал права резоимцев-ростовщиков над холопами, на время освобождал закупов от своего хозяина, если закупы желали идти на заработки, чтобы рассчитаться за одолженную купу. Новый устав был написан. И Нерадец, утихомирив киевлян, оглашал его на киевских площадях.

Теперь другое беспокоило нового киевского властелина – хронограф. Как он, Владимир Мономах, предстанс! в нём пред историей в этот несчастливый и счастливый для него 1113 год?

После заутрени Владимир Всеволодович вместе с Ратибо ром подошёл к игумену и архимандриту Феоктисту. Грузный, совершенно поседевший на краю неспокойной переяславской степи, но ещё подвижный, с нетерпеливым блеском в медово-карих глазах, Владимир Мономах с тревогой в голосе спросил:

   – Где же твой книжник Нестор, владыка?

Феоктист пожевал беззубым ртом, ещё раз взглянул пристально на свою братию – Нестора среди них не было. Может, впервые в жизни...

   – Нездоровится ему, князь.

   – Молвят, твой книжник зело возносил князя Святополка за его деяния, которых он не совершал. – Мономах насмешливо прищурил глаз в сторону Ратибора.

Феоктист возмутился:

   – Как это он не совершал? Покойный князь дал нам право благоверного отца Феодосия чтить яко святого. А черноризец Нестор сотворил ещё раньше его житие. Как и житие святых страстотерпцев Бориса и Глеба...

   – Это всё было против воли митрополита, владыка, и супротив желаний цареградских патриархов и императоров! – твёрдо молвил Мономах.

   – Но – во славу земли Русской! – даже посохом пристукнул Феоктист. – Князь Святополк велел сделать Печерский монастырь княжьим и ввёл архимандритию, чтобы Русскую Церковь усилить и от ромеев отгородиться. И поставил церковь златоверхую Михайловскую на пятнадцать верхов и позолотил её золотом... и... жаловал братию черноризую милостями и землями...

   – Печерская обитель была опорой Святополка...

   – Была и будет опорой власти старейшего князя земли Русской. Во имя силы её. – Руки у Феоктиста дрожали...

   – Нынче, владыка, новый князь в Киеве. Дедом своим великим – Ярославом Мудрым благословенный и возлюбленный матерью своей из царского рода Мономаха... и людом киевским призванный на стол отчий. – Ратибор посмотрел на своего князя – так ли говорит? Все ли важнейшие права князя назвал? Тот молча слушал. Ратибор снова обратился к Феоктисту: – В летописи он должен стать рядом со своим прадедом Володимиром Крестителем и дедом Ярославом яко великий державец и оборонец земли нашей от ногайских орд.

   – Книжник Нестор всегда писал о сём с великим старанием, а все деяния, какие сделает наш благоверный князь, доподлинно будут записаны в пергамен...

   – Когда это ещё будет! – воскликнул Ратибор. – Книжник Нестор это должен сделать уже сейчас.

   – Сейчас? – удивился владыка. – Князь Володимир Всеволодович ещё крепко не сел на киевский стол. Нестор не захочет.

   – Нестор – Святополчий летописец. У нашего князя должен быть свой.

Наконец Феоктист понял... Мономаху нужен свой летописец, свой хронист!..

   – Князь! – поклонился растерявшийся игумен. – Дам тебе иного мужа, обученного для сего дела. Преподобный пресвитер наш Сильвестр... он моложе и веле старательный... красному письму хорошо обучен... и норовом мягок. Он и начнёт твою летопись...

   – Высвяти его на игумена в Выдубечскую обитель и передай ему пергамен Нестора, – ласково сказал Мономах.

Феоктист устало прикрыл глаза. Мономах, должно, вспомнил свою старую обиду, когда печерцы отказались поддержать его на киевский стол и подпёрли законного князя – Святополка. Теперь Мономах не прощает и строптивому Нестору, что стоял за Святополка, а не за него. Гнев нового князя, давний, затаённый гнев на Печерскую обитель, вот как нынче выливается! Теперь не Печеры, а Выдубеч станет княжьей опорой... Но как быть ему, Феоктисту? Ослушаться князя? Не дать ему сей пергамен? Стар он уже для такого подвига. Да и не такого норова. Это когда-то были мужи, сильные своим духом, – вот как Феодосий Печерский! Тот пошёл бы и супротив князя... и супротив сатаны...

   – Быти... по сему... – покорно склонил свою старческую голову Феоктист. – Только... береги Русь... яко свой дом...

Мономах склонил голову пред игуменом для благословения. Потом быстро направился к воротам. К тем воротам, через которые он когда-то проходил тайно – обесславленный печерскими отцами. Ныне он идёт мимо них яко победитель. Идёт в последний раз, ибо Печерская обитель отныне превращена им в ничто – и державный хронограф у неё забрали, могучее Слово вырвано у неё.

За Мономахом торопились его бояре. Растерянный, укрощённый Киев ожидал своего нового кормчего.

Феоктист велел немедля позвать Нестора. Но посланный келейник Еремея сообщил, что преподобного Нестора в обители нет. Что он, узнав о воле Мономаха, ушёл в Киев.

   – Откуда же мог дознаться так быстро? – удивился владыка.

   – Наверное, провидение Божье явилось ему...

Феоктист перекрестился, не подозревая, что тем провидением был сам Еремея, который слышал всю беседу игумена с Мономахом...

Нестор шёл к Киеву своей старой, давно проторённой тропой. Город ещё тонул в утренних сумерках, вывяленный усталостью от буйных дней мятежа и страданий. Только вратари, проснувшись от первых лучей солнца, которые коснулись крыш сторожевых башен, перекликались звуками перегудниц и рожков. Скрипели петли Лядских ворот. Где-то тарахтели повозки – это из ближних сел к Киеву уже пришли на торги смерды со своим добром.