Текст книги "Гнев Перуна"

Автор книги: Раиса Иванченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

   – Благослови, маты, от маты Лада, маты весну заклыкаты!

   – Благословляю!

 
Совью я веночек в четыре рядочка,
Веночек к лицу мне – весенний цветочек,
Стану у берёзы...
 

Что-то далёкое, забытое отозвалось в душе Нестора нежным теплом. Веки защипало от слёз. Будто снова перед его глазами вспыхнула его далёкая весна и кто-то позвал: «Наслав! Ты пришёл?»

Прочь-прочь, ведьмовские чары! Сие гульбище волхвов навеяло на него греховные воспоминания о Яриловом дне... О Гайке на белом коне...

Так же тогда девичий хоровод шёл на хоровод парней...

 
Около куста да травушка густа,
Около моря – травушка шёлкова...
 

Столько лет миновало с тех пор, а Нестор всё ещё не чувствовал себя старцем. Душой был таким же молодым, и в его сердце всегда отзывался тот же голос...

Но он должен увидеть князя. Приехал за тем.

Его хозяин уже смешался с толпой мужиков, присматривающихся к девичьим лицам... А хороводницы распевали, хлопали в ладоши, разбегались от своей «царевны» и вновь сходились у костров.

Вдруг толпа мужиков загудела как растревоженный улей. Должно, появился князь. Рядом услышал голос своего знакомого:

   – Да табе, князь, гонец с Киева. Каже, нагальна справа.

   – Веди.

Длинноногий, тонкий в талии человек с узкой впалой грудью не был похож на высокородного князя из гнезда великого и могущественного Ярослава.

Его небольшие глаза ещё брызгали смехом, были полны веселья, ноздри широкого носа слегка подрагивали. Князь Святополк уже дышал предчувствием сладкой утехи, поэтому взглянул на потрёпанного монаха с нетерпением. Нестор сразу разочаровался в князе. И это тот князь, который должен унаследовать власть державную великого Ярослава?

Беспомощно оглянулся. Может, насмехаются эти ногайские мужики над ним, неизвестным монахом печерским? Желают унизить его, слугу Божьего, за веру Христову, дабы своих идолов вознесть...

   – Я Святополк. Ну, что молчишь? – уставился князь на Нестора.

   – Не видывал тебя никогда, князь. Чем докажешь?

Святополк оглянулся на присутствующих:

   – А? О!

Кто-то в толпе коротко хохотнул.

   – Пусть меня Перун сожжёт! – вдруг молвил князь.

   – Князь, разве ты, сын Изяслава, внук великого Ярослава, не крещённый крестом, а научен ногайскому обычаю? – Нестор осуждающе смотрел на Святополка.

   – Высоко сорока летает, дак дома не ночует! – расталкивая плечами мужиков, вышел вперёд крепкий мужчина в боярской чуге[146]146
  Чуга – длинный кафтан.


[Закрыть] и в добрых сапогах. – Что говоришь, монах? Бог гордых с неба спихивает. Говори князю, какое дело имеешь к нему, а поучать будешь иных.

Кто-то толкнул Нестора под локоть.

   – Сие Святополк, говорю табе. А то – наш боярин.

Нестор узнал голос своего приятеля.

   – Коль князь, почто с мужиками водится?

   – А он не с мужиками... Он с бабами... Га-га! – захохотали в толпе.

Нестор крепко сжал губы.

   – Да простит тебе Бог... А дело такое... – наконец решился Нестор. – Помер князь Всеволод. Велеможные люди Киева и обитель Печерская зовут тебя на отчий стол. Приди, князь, боржее в Киев.

   – Кто, кто зовёт? – приставил ладонь к уху боярин Поток.

   – Киевские бояре и печерские монахи с игуменом Иваном.

   – С Иваном! Сие тот, что был в Новгороде и мятежил супротив меня? – Святополк дохнул бражным духом в лицо киевскому послу.

   – Не ведаю этого, князь, – Нестор отступил шаг назад от Святополка.

   – Сей игумен ваш – он торопчанин? Из Торопца? – добивался своего князь.

   – Не ведаю. Сам спросишь у него, – тоскливо склонил голову на грудь Нестор. Вот такого князя должен звать златоглавый Киев. – Князь, думай о Руси! Быстрее садись на стол своего отца. Беда движется на нас – зашевелились вежи половецкие. Нужно к ним засылать послов, ряд заключить с ними, ханов ублажить.

   – А? О! Кияне хотят, дабы я свою голову подставил под кривые мечи половецкие? Слыхал, боярин?

   – Кто держит в руке державное правило, всегда подставляет голову свою...

   – А почему Мономах не остановит их? Пусть он защищает Русскую землю от половцев.

   – Если откажешься по своей воле от отчего стола, позовём Мономаха и прикажем ему землю нашу оборонять. Его желают все простолюдины.

   – А? О! Я не отказываюсь. Но пусть вначале Мономах пойдёт на половцев. А я потом приду на стол своего отца, когда он замирит Степь.

   – Так не будет, князь. Ханы желают иметь ряд с великим киевским князем. По закону и по Правде Русской[147]147
  ...по Правде Русской, — Русская Правда – свод древнерусского феодального права: защита жизни и имущества княжеских дружинников и слуг, положение феодально-зависимых людей, обязательственное и наследственное право и т. д.


[Закрыть]. Коль не желаешь – скажи. Посадим Мономаха.

   – Что же зовёте Святополка, коли желаете Мономаха? – удивился боярин Поток.

   – Должны блюсти закон земли Русской. Властелин приходит, боярин, и властелин уходит, а земля пребывает вовеки. Наша земля должна твёрдо стоять в законе и в благодати – вовеки. Властитель должен утишать раздоры, межусобицы, крамолу. Власть его освящена Богом единым и законом единым.

   – Тогда, князь, бери эту власть. И нас не забудь! – Боярин Поток погладил рукой свою редковатую бородку.

   – А что? Я великий князь по роду и по воле Божьей. А? – Святополк поднял большой палец вверх и округлил глаза. – Слышали все? А теперь – где моя «царевна»? Княгиней сделаю! Великой княгиней киевской!..

Святополк двинулся в сторону хороводниц. Они завизжали, разбежались во все стороны.

   – Князь... Нужно в Киев быстрее ехать, – подошёл Нестор к Святополку, взял его за руку. – Потеряешь стол дедовский...

Щемило сердце. Сколько тех князей перевидел, а такого ещё не было у них. Удивлялся: почему Бог так творит, что власть над державой и народом отдаёт в руки немощным и слабоумным? Может, для того, дабы мудрые избегали властвования, ибо оно калечит душу и отбирает ум... Если бы мудрецы тянулись к власти, кто творил бы сокровища души нетленные?

   – А?.. О? – восторженно выкрикивал Святополк, пьяно выпячивая узкую грудь.

Боярин Чудин мягко расхаживал по княжеской гриднице и от удовольствия потирал ладони. Как всё хорошо обернулось для них, киевских велемож. На столе княжеском оказался Святополк Изяславич. Правда, едва удалось перехватить его из рук лукавых печерских монахов. Закружили новому князю голову. Такой звон устроили ему во всех киевских храмах, что даже земля дрожала; такие песнопения велеречивые сотворили, что небо, казалось, опустилось на землю, дабы послушать их. Мужи значительные, черноризцы и владыки – в золотых одеяниях, с хоругвями, с хлебом-солью на вышитых рушниках – встречали законного князя Святополка. Пусть знает об этом властолюбец черниговский Владимир Мономах и не пытается показываться из своего Чернигова. Русская земля стоит за закон и заповеди отцов. А они, старые бояре, уж приласкают нового князя, приучат к себе. Станут необходимыми, незаменимыми советчиками и помощниками. И монахи печерские хотя и обижены на бояр, но никуда не денутся. Должны стоять за закон. Потому и будут за Святополка, а дальше и за них – бояр. Теперь они будут жить за спиной Святополка, как при старом Всеволоде.

Вот только половцы. Прежде всего нужно уладить с ними. Орда хана Тугоркана и Итларя полностью обложила Торческ и Воинь. В Киев прибыли их послы. Желают говорить с князем. Чего они хотят – новых жён, золота, пастбищ?

Святополку нужно идти с ними на ряд. Удовлетворить их требования. Конечно, была бы у князя сила, лучше было бы дать им отпор. Но с новым князем из Турова пришла небольшая дружина – всего семь сотен. На орду с ними не пойдёшь. Старая же дружина Всеволожья не пойдёт в степь, ибо знает, что новая дружина будет требовать от князя посадничьих городов, земель. И князь отберёт у старой дружины всё, чем она разбогатела при Всеволоде, и будет одаривать им свою новую, туровскую дружину. Но на это они не согласны. Будут сидеть дома и стеречь свои земли...

В дверях тихо появился старый воевода Ян Вышатич. Следом за ним в гридницу всунулся его братец Путята, чревоугодник и плут. Чего это надобно им?

   – К тебе, Чудин, за советом...

Лицо Чудина не дрогнуло. Гордые Вышатичи что-то пронюхали, что-то замыслили. Пока раскланивались и рассаживались на скамье, Чудин терялся в догадках. Святополк – и Вышатичи. Что может объединять их? Кажется, новый князь ничем не обязан их гордому роду. Пускай отступятся – их время минуло ещё со старым Изяславом. Чудин не желает делить с ними ни власти, ни нового князя, благосклонность которого добыл хитростью и большими трудами своими.

   – Какая же беда случилась у вас?

   – Половецкие вежи нужно остановить. Горит земля Русская. Наши погосты и дворы на Поросье гибнут. Скажи князю: пойдём со своими воинами в степь. Старая дружина Изяслава сумеет остановить орду.

Чудин хмыкнул. Запястьем руки провёл под широкой бородой, по-кошачьи прижмурил глаза.

   – Воли князя не ведаю.

   – Зови его на беседу, – нетерпеливо засопел Путята.

   – Не могу позвать. Великий князь опочивает. – В мягком, вкрадчивом голосе боярина Чудина зазвучали колючие нотки.

   – Разбуди. Знатные киевские бояре хотят говорить с князем, – настаивал Ян Вышатич.

   – Не велено. – В голосе боярина Чудина уже слышалось откровенное издевательство. Не напрасно братья ведь помирились меж собой, замыслили взять князя в свои руки. Это он заметил сразу. Как когда-то давно Ян стоял рядом с Изяславом, так и ныне хочет стать возле его сына.

   – Тогда мы сами... – Путята решительно поднялся со скамьи и подскочил к двери Князевой ложницы, стукнув в неё плечом. – Князь!.. – завопил басовито Путята. Но вдруг растерянно оглянулся: – Где же он? Слышишь, здесь нету князя! Где же он опочивает?

   – А князь... не желает с вами беседовать...

   – Брешешь! – Путята подхватил в свои крепкие руки тяжёлую дубовую скамью, на которой они только что сидели, и замахнулся на Чудина.

Ян от испуга закрыл лицо руками. Последовал страшный грохот.

   – Чудин, что здесь происходит? А? О!..

   – Не пускает к тебе, князь, – с достоинством поклонился боярин Ян. – А мы, Вышатичи, отцу твоему Изяславу верно служили и тебе послужить желаем. Яко и весь наш древний род, который от Добрыни пошёл.

   – Читал, читал, – согласился Святополк.

   – Должен опереться, князь, на большие роды боярские. Вернее Вышатичей тебе не сыскать, – высоким торжественным голосом продолжал воевода Ян. – А сии новые люди, которые толкутся возле тебя, – лишь о себе будут помышлять. Добрыничи же всегда служили во имя чести великого князя.

   – Да и себя не забывали! – из-за княжеской спины, осмелев, отозвался боярин Чудин, – Земель много нагребли по всем волостям – и в Новгородской, и на Белоозере, а теперь в Поросье погосты поставили...

   – Дед мой Остромир имел благодарность от князя за Евангелие – потому и приобрёл земли. И отец наш Вышата...

   – Когда-то отец мой подарил мне Остромирово Евангелие.

   – Где же оно? – в один голос вскрикнули Вышатичи.

   – Оставил в Новгороде, когда мятеж там поднялся, и я в Туров пошёл. Это всё Мономах сотворил, дабы своего сына старшего, Мстислава, посадить в Новгороде. Прогнали меня оттуда! – Князь Святополк усмехнулся, вспомнив своё невесёлое прошлое.

Может, из-за того и к браге стал прикладываться и скоморошничать? А вот такие пиявки, как сей Чудин, и распускают о нём разные слухи, чтобы самим вершить дела князя.

Дивные дела тех, кто стоит у подножек властителей. Никогда их не уразуметь простому уму.

   – Послы от хана Тугоркана прибыли к тебе, – доложил ему боярин Чудин.

   – Зови, – обернулся к нему Святополк.

Чудин мгновенно привёл в гридницу двух половчинов. В широких кожаных ногавках, в длинных полотняных сорочках сверху – из награбленного русского полотна, чёрные жёсткие волосы заплетены в тугие косицы, послы хана Тугоркана взирали горделиво поверх голов на присутствующих.

   – Хан Тугоркан и хан Итларь желают с новым русским князем уложить ряд, – коверкая язык, проговорил один из них. – Пусть князь отдаст ханам новые пастбища у Торческа и Воиня. И ещё пусть князь пришлёт ханам тридцать тысяч коней, а ещё золота – сорок сороков гривен киевских, и ещё дев русских, и ещё...

У Святополка от удивления вытянулось лицо. Шутят, что ли, эти смуглые плосколицые степняки или в самом деле требуют отдать им половину Переяславщины и столько несметных богатств?..

   – Где боярин Поток? – встрепенулся Святополк, – Захотели, а? – со страхом посмотрел он на Вышатичей.

   – Я здесь, князь... я бегу! – Низкорослый, раскрасневшийся туровец как раз вкатился в дверь гридницы.

   – Что должен делать киевский князь, а? Слыхал? И земли им, и табуны, и гривны...

   – Да-да, – поджимали пухлые губы на безволосых лицах степняки. – Хан Тугоркан, хан Итларь, его брат хан Кытан...

Поток озадаченно чесал затылок, сопел.

   – Разве киевский князь данник половчинов? – наконец спросил он, обращаясь к князю.

   – Нет, не данник, Поток. Это наверняка. – Святополку понравились слова боярина.

   – Тогда в поруб их. Пусть об этом помнят, – наконец отдышался Поток.

   – А? Будут помнить! – довольно хохотнул Святополк.

   – Нельзя в поруб, князь, – осторожно подступил к нему Ян Вышатич. – Хан Тугоркан и хан Итларь тогда соберут всех ханов и пойдут на Русь. Сметут все грады, все нивы. Разорят смердов.

   – Чудин, а твой совет каков?

   – Э-э... великий князь... оно, конечно... э-э... как решится, так и будет.

   – Но ты на моём месте что сделал бы? А?

   – Я? Я не могу быть на месте великого князя. Но, конечно, мир – есть всегда мир... Лучше, нежели брань.

   – А ну-ка, в поруб их! – неожиданно разгневанно пристукнул ногой о половицы князь. – Я им покажу мир! Новый киевский князь не будет ханам половецким данником.

   – В поруб нельзя, князь. Вели лучше посадить в посольскую избу под стражу, – вздохнул Чудин.

   – Князь, не слушай неразумные слова. Половцы завоюют нашу землю. Собери дружину и иди в степь. Возьми старую дружину своего покойного стрыя[148]148
  Стрый – дядя по отцу.


[Закрыть] Всеволода, возьми бояр с отроками – и в поле половецкое, – загудел голос боярина Путяты. – Найдёшь там себе славу, Русской земле – волю.

   – Сие дело, сие дело, – удовлетворённо прищёлкнул языком боярин Поток.

   – Сколько можешь взять с собой рати, князь? – Путята отодвинул Чудина от князя и дышал Святополку прямо в лицо.

   – Семь сотен.

   – Семьсот! – разочарованно протянул Путята. – Имел бы ещё восемь тысяч, не одолел бы орды. Проси помощи у своего брата, у Владимира, значит, у Мономаха...

   – Проси, князь, – утвердительно кивнул головой и Ян.

   – У Владимира просить нельзя! – перебил его Чудин. – Победит половцев, заберёт и киевский стол.

   – Без него не отбиться от половцев, – тихо, но твёрдо повторил Ян. – Половцы заберут наши нивы, полонят наших смердов и стада... Бояре пойдут за тобой, князь. Побьём половцев – с нашей помощью отобьёшься и от соперника. Без нас не усидишь и здесь. Выбирай.

Святополк забегал по гриднице. Править в Киеве – это не в Турове. Там о степняках и не ведают.

   – А? – остановился он наконец перед боярином Потоком.

Боярина Потока даже пот прошиб от напряжённого раздумывания. Искал самую выгодную средину. Чудин тянет к миру, Вышатичи – к походу. Но, видать, правда на стороне сих велемудрых бояр. Они ведь давно зубы свои стёрли на княжеских советах. Да и у Потока уже появилось несколько погостов в Поросье. Половцы, конечно, их уже сожгли...

   – Проси Владимира Мономаха, князь, – наконец отрубил боярин Поток. – А сего Чудина – гони прочь...

   – Иди прочь, – вяло повторил Святополк.

Чудин продолжал неподвижно стоять перед князем. Тогда Путята Вышатич подтолкнул его по направлению к двери.

   – Слышал?.. А ну-ка!.. Быстро! Отвластвовал в сих палатах!

Чудин, спотыкаясь, побрёл вон:

   – А? – довольно захохотал Святополк. – Вот таких – люблю. Будешь у меня воеводой. Твой старший брат служил отцу моему, а ты – мне послужи.

   – Послужу, князь. На честь! Но пожалеешь! Душу за тебя отдам... – расчувствованно бормотал Путята.

Ян Вышатич прикрыл веками глаза. Стар ты стал, Ян... должен уступить место младшему брату... Но лучше уж пусть ему, нежели Чудину...

Одним теперь мог утешиться Ян: имя Вышатичей вновь всплывало рядом с именем великого киевского князя... Правда, монахи-писцы в своих пергаменах теперь будут называть не Яна, а Путяту... Но не для того Ян растил-ласкал своего приёмного сына – Гордяту-Василия. Не для того в науку его отдал новгородским дьякам и киевским монахам, дабы его род совсем забыли летописцы. Братец же его – гуляка и бездельник – локти грызть свои будет ещё!..

   – Кого же послать, князь, к Мономаху в Чернигов? – Новая забота овладела уже мыслями Потока. – Верного мужа надобно...

   – Пошли сына моего, – встрепенулся Ян, который, казалось, до этого дремал. – Вернее моего Василия не найдёшь, – добавил горделиво Ян, стрельнув косыми глазами. Пускай Путята теперь проглотит свой язык!

   – Быть по сему. А? – радостно замахал руками Святополк. В самом деле, всё так легко решать с этими Вышатичами!

Боярин Поток утвердительно кивнул косматой головой. Разве он знает, на кого можно здесь положиться?

Небольшие глазки Святополка в рыжих крапинках на серых радужках зазолотились весёлыми искорками. Не так уж и тяжело править Русской землёй. Великие киевские бояре заискивают перед ним, услужливо сгибают хребты. А его боярин Поток – тот, как охотник, нюхом чует дичь. Недаром вырос в тех дреговичских пущах!

   – Василий так Василий, – согласился Поток. – Пусть передаст князю Мономаху: «Иди боржее на помощь брату Святополку супротив половецких веж. Иди со всей дружиною к Стугне!»

В то лето Гордяте исполнилось пятнадцать. Отрок был, слава Богу, выше Яна на голову, крепок в руках, быстр разумом. Ян тихо радовался: всем взял его наследник – и за себя, и за него. Приставлял к пареньку то мечника, то доброго комонника, чтобы каждый научил своему ремеслу.

Гордята полюбил верховую езду. Полюбил лошадей. Положит, бывало, руку на шелковистую горячую спину коня и сам загорится весь, почувствовав, как под его ладонью задрожит в нетерпеливом порыве конь.

Полететь бы ему на коне, чтобы только ветер в ушах свистал, чтобы за плечами оставалась покорённая даль. А он как стрела летел бы сквозь простор – и никому не угнаться за ним, не остановить его!..

В его теле давала себя почувствовать какая-то новая непонятная сила, что звала куда-то на волю, в небо, в миры... И в то же время в его сердце жила жалость ко всему более слабому и беззащитному. Он мог отдать свой кусок хлеба бездомному псу, а сам оставался голодным. Мог снять с себя рубаху и надеть её на какого-нибудь нищего с Подольского торжища. В его глазах всегда стояла какая-то тоска. Никто не знал, о чём он тосковал.

Когда боярин Ян возвратился от Святополка, Гордята, перекрещённый в Василия, был на конюшем дворе. Боярин вскоре оказался возле конюшен. Сначала он не понял, что творится на выгоне, а поняв – остолбенел. По утоптанным дорожкам выгона, закусив удила, носился дикий жеребец Воронец. Ян приобрёл его весной за двадцать гривен серебром на угорском гостином дворе от купцов-угров. Длинноногий, длинношеий скакун с белым пятном-звёздочкой между карими, как уголья, глазищами распустил хвост и сдержанным чеканным намётом шёл по выгону. Будто танцевал. А под ним, сцепившись ногами на спине, вниз головой висел Гордята-Василий. То сгибался, то разгибался телом, перекидывая меч из руки в руку. Золотисто-русые волосы метались по земле. Белая рубаха сдвинулась на плечи, оголив его смуглое, с обозначившимися от напряжения мышцами тело.

Даже дыхание захватило у старого Яна. Этак объездить строптивого Воронца! Этак усмирить его дикий норов!.. Наверное, в теле Гордяты течёт не кровь ратаев-смердов, а отважных богатырей земли Русской. Всякие были в роде Вышатичей – отважные, гонористые, книжные, хитрые, но таких ловких – не было...

   – А иди-кась сюда, Василий! – позвал его Ян.

Юноша вынырнул из-под коня, увидел отца и одним махом взлетел на спину Воронца. Приблизился к боярину, спрыгнул на землю. Серые глаза светились радостью. Губы дрожали от ожидания похвалы.

   – Видал, видал, – пряча восторг в глазах, молвил Ян. – Твой Воронец послушен, как и меч в твоих руках.

Лицо Гордяты-Василия расцвело в улыбке.

Ян протянул руку Воронцу, но конь угрожающе оскалил зубы. Он моментально отдёрнул руку назад.

   – Желаешь своего коня иметь?

Серые глаза Гордяты-Василия, огромные, как у Гайки, глаза в чёрных пушистых ресницах, засветились.

   – Желаю...

   – Бери Воронца. Жалую тебе. – Ян от своей внезапной щедрости даже притопнул на месте.

   – Мне? – задохнулся Гордята.

   – А ещё имеешь от князя Святополка милость, – медленно продолжал старый боярин. – Должен скакать в Чернигов ко князю Володимиру Мономаху. Должен сказать ему: «Княже, иди боржее в помощь брату своему супротив половецких веж. Иди ко Стугне».

Щёки Гордяты-Василия вспыхнули.

   – Должен знать, Василий, начинаешь свою дорогу в жизни. Должен вести себя достойно при князе, прославишь род Вышатичей и дале. Князь Святополк нынче сделал моего брата меньшего – Путяту тысяцким при себе. А ты – будешь при нём. При Путяте. – Ян по-старчески хлипнул носом. – На тебя вся моя надежда.

Ян чувствовал себя окончательно выбитым из седла. Жизнь уходила от него по частям – отобрала вначале его мужскость, потом жену, потом – князя, теперь вот забрали у него чин и честь... Один Гордята и оставался.

   – Запомни моё слово, Василий. – Ян торжественно перешёл на новое христианское имя парня. Вытащил из большого бокового кошелька платочек, высморкался. – Служи князю своему верно. Будешь в милости всегда пребывать. Кто ближе стоит к велеможцам, тот быстрее может достать высоты державной. Умей только делать всё, что велят сильные. А главное – умей молчать. Береги уста свои – это вход в обиталище твоей беды и твоей чести. На любовь худородных людцев не надейся – они любят лишь за доброту. Но доброта для человека – наибольшее зло. Не пускай её в сердце – погибнешь. Выпьют твою душу и растопчут сердце, не поблагодарив даже, яко те тарпаны, и имя твоё в мусорную яму выбросят...

Ян заморгал покрасневшими от подступающих слёз глазами, может припоминая уже навсегда потерянные для себя возможности.

   – Больше всего, Василий, бойся этих холуёв и приспешников-холопов, которые толкутся возле властелина. Они подбирают крохи с княжьего стола, яко псы голодающие. Они больше всех вопят, что любят князя, но сами – неисправимые болтуны и изменники. Бойся их! Беги от них. Умей распознать их мысли за льстивой усмешкой и ласковым словцом...

   – Как страшно ты говоришь, отец...

   – Мир страшен.

   – Тогда зачем быть в этом мире?

   – Но никуда ведь от него не денешься. Или ты наверху, или ты внизу и на тебе будут верхом ездить...

В широко раскрытых серых глазах Гордяты угасла радость. Задрожали веки с густой щёточкой загнутых кверху чёрных ресниц. Сквозь смуглый цвет лица проступила бледность. В эту минуту Воронец коснулся его руки мягкими чёрными губами. Гордята встрепенулся, положил руку на шею скакуна, и чувство полёта вновь овладело его душой. Мчать, мчать куда глаза глядят, подальше от этого мира, где нет искренности, правды, честности...

   – Сейчас будем собираться, Воронец, – тихо промолвил Гордята. – Сейчас...

   – Беги оденься получше, как и подобает княжьему отроку. Возьми с собой мой меч. – Ян начал отстёгивать свой пояс с мечом. Руки его дрожали... Вот и меч свой он уже отдаёт... Ещё в Новгороде... тогда, давно... в смрадном свечении лампадок под иконами слепой Вышата-отец протянул ему сей меч. «Твой час пришёл уже, Ян. Бери в свои руки меч Добрыни, и защитит он тебя...» – Береги его, Василий. Да защитит он тебя. – Голос у Яна осёкся. Вот и отошёл он совсем от дел этого суетного и жестокого мира. С жалостью великой отошёл... И уже нет ему возврата...

Гордята держал в руках тяжёлый меч отца, и ему казалось, что от этого меча его душе передалась какая-то тяжесть, коснулась сердца его холодным лезвием... Ой, на добро ли сей меч? Отобьётся ли им от этого страшного мира и его сетей, в которые толкает его Ян?..

Дорога в Чернигов развеяла сомнения Гордяты. Тишина лесов, голубизна рек, извилистый путь, давно проторённый колёсами и разбитый копытами, гомон хлопотливых птиц. Два утра встречал Гордята в дороге. Дважды дивился родниковой чистоте солнца, всплывавшего над лесами.

Воронцу он давал волю, и тогда он летел намётом, развевая чёрный хвост и вытянув длинную шею. Гордята прижимался к его горячей гриве и, казалось, сливался с его телом. Иногда Воронец шёл мелкой рысью, гордо подняв свою белозвёздную голову, будто плыл как чёрный лебедь.

Гордяте верилось и не верилось, что Ян подарил ему этого красавца. Двадцать серебряных гривен! Это же пять холопов, или двадцать волов, или сто баранов, или десять византийских чар!.. Целое богатство держит Гордята в своей узде... И одет богато – голубая свита из бухарской алачи, золотом вышитая; а ещё сапоги из зелёной хзы, ногавицы из чёрной мягкой вольницы... Не пасынок боярский – высокородный княжич! Увидела бы его теперь злоязыкая Килина. Что бы молвила? Чей он сын есть?..

Была бы мать – не нарадовалась бы ему. Но где она? Не помнит её совсем. Когда-то Килька всякие глупости о ней языком своим болтала. Может, от зависти к её красоте. Конюхи-челядники молвили: дивной красоты была. Но он не помнит её лица. Только голос припоминает – нежный, ласковый... «Была у воробушка да жена молодушка...»

Вскоре Гордята очутился на берегу Десны. Его дорога обрывалась на песчаном берегу, с которого виднелся каменный город, возвышающийся на холмах златоглавыми храмами и теремами. На этом берегу Десны стоял на причале паром. Увидев всадника, паромщик замахал шапкой и начал отвязывать от столбов толстые верёвки. Гордята с конём еле взошёл на дощатые мостины парома. Воронец упирался передними ногами, настороженно прядал ушами, боязливо косил чёрными глазами по сторонам. Потом стал как вкопанный и стоял так, пока паром не причалил к другому берегу Десны.

Сухонький, вёрткий паромщик в серой от пыли полотняной рубахе привязал паром к высоким столбам, державшим помост причала.

Вдруг он кому-то пронзительно крикнул:

   – А ну-ка отойди, старая, с дороги! Видишь, княжич едет!

   – Ги-ги-ги! – послышалось из кустов ивняка пронзительное, высокое, нечеловеческое гигиканье.

Конь и Гордята вздрогнули.

   – А ты, княжич, не бойся, не бойся. Она тебя не затронет. Аты, ведьма, не цепляйся к нему. Видишь! Се добрый княжич едет. Он щедро заплатит... Не пугай его... Старая баба... Из разума выжила... Боится чужих, потому убегает... Тебя она не тронет. Она никого не трогает...

Гордята прижался к боку Воронца и всё ещё не отваживался двинуться с места. Всматривался в заросли ивняка, не появится ли там эта ведьма. И увидел...

Совсем в другом месте, где ожидал её увидеть, стояло какое-то чудище. Лохмотья едва прикрывали старческую, высохшую грудь. Землисто-чёрное лицо скрывали космы седых волос, в которых запутались колючки, листья и стебли сухой травы. Сквозь свисающие волосы в него упирались застывшие в страхе большие голубые глаза. Паромщик подошёл к Гордяте.

   – Не бойся, княжич, она помешанная. Сама людей боится. Только издали гигикает на них. Всё ищет в воде какую-то Гайку. Болтается здесь всё лето. Наверное, дочь её утонула здесь. Не разберёшь, что лепечет. А бывает, что куда-то и исчезает. Несколько дней нет её. Ну, думаю себе, утонула старуха. Но через некоторое время снова возвращается сюда. Беда какая-то держит её тутка.

   – А как зовут её, отец? – встревоженно спросил Гордята. Что-то далёкое, смутное дрогнуло в его сердце.

   – Кто её знает. Эй, старая, как зовут-то тебя?

   – Ги-ги-ги! – отчаянно раскрыла она свой потрескавшийся беззубый рот, замахала руками, как птица, что не может взлететь.

   – Вот и вся её речь.

   – А про Гайку она что говорила? – Тревожно сжималось сердце Гордяты.

   – Не разберу, голубчик. А сам я нездешний. Из Новгорода-Северского добрался сюда поздней весной. Да и остался при пароме.

Гордята поил Воронца из Десны. Слушал скупую речь северянина. Но ни до чего не дознался. Потом вскочил в седло, тронул стременами бока коня. Воронец только этого и ожидал. Мелкой рысью побежал по песчаной дороге, петляющей между холмами и косогорами и ведущей ко граду Чернигову.

Из-за очередного поворота навстречу ему метнулась стая гончих псов. Гордята свернул на обочину, придержал Воронца. Следом за гончими ошалело выскочили всадники с луками за плечами, с ощетинившимися колчанами при сёдлах. На плечах нескольких конников сидели соколы. «Княжьи сокольничьи, видать, – догадался Гордята. – Князь Владимир на охоту собрался».

Один из всадников помчал прямо на Гордяту.

   – Гей! – крикнул ещё издали. – Куда едешь?

   – Ко князю Владимиру я...

Всадник был бородат, широк в плечах, сидел в седле тяжело. Он вплотную подъехал к Гордяте. С удивлением стал разглядывать его наряд, прищёлкнул языком от восторга.

   – Кто будешь?

   – Гонец от князя Святополка, ведь говорю, – вызывающе глядел на него отрок.

   – Овва! – Всадник пристально ощупывал его медово-карими очами. – Птичка-то какая! Ну и что?

   – Должен ему слово передать.

   – Тогда говори.

   – Тебе не скажу. Скажу князю.

   – Я и есть князь.

   – Какой же ты князь? Князь не надевает полотняной рубахи. А ну-ка отойди с пути, ибо плёткой хлестну! – Гордята поднял над головой свою плеть и изо всех сил стиснул коленями бока Воронца.

Конь свечой вздыбился вверх, захрапел, одним прыжком обогнул упрямого всадника, который не сходил с дороги, и понёсся далее.

   – Гей, Славята! Борис! Ловите этого наглеца! Перехватите, в лес убежит! – кричал кому-то бородач.

Наперерез Гордяте помчалось несколько всадников. Гордята пришпорил коня. Но ему навстречу откуда-то вынырнул рыжебородый здоровяк и ещё издали метнул в его сторону петлю. Гордята мгновенно перевернулся под брюхо Воронца, и петля только свистнула над седлом.

Когда Воронец вынес его вновь к Десне, он сел в седло, остановил коня, поправил подпругу. И в этот миг услышал над головой знакомый свист верёвки.

Гордята оглянулся, но в это мгновенье петля перехватила ему грудь – и он свалился на землю. Его потащили по траве, а следом за ним, склонив голову, тихо шёл Воронец.

   – Что же это ты, ослушник мой, не уберёг дорогой сорочки? Да и шапку вон какую потерял! – прищурил на него медово-карие глаза уже знакомый бородач. – Нерадец, а где же шапка моего гостя, найди. Негоже послу великого князя быть без шапки.

Рыжебородый всадник наклонился с седла и копьём поднял шапку Гордяты.

   – Кабы голова была, шапка найдётся, – пророкотал густой бас Нерадца. – Вон где она, шапка сия.

Гордята стоял на земле и кусал губы. Глушил в себе обиду. Неужели это тот самый Нерадец, о котором болтала Килина?.. Ну что за поездка у него? Там, на берегу Десны, витает имя его матери... Здесь он видит живого Нерадца... Он или не он?.. Также не спросишь ни у кого...