Текст книги "Гнев Перуна"
Автор книги: Раиса Иванченко
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)
Но, как и давно, как и от века, гражане пахали землю, косили сено, выпасали лошадей и волов. Как и предки их, кланялись тёплому солнцу – Ярилу-Дажьбогу, ставили окрины[20]20
Окрин – глиняный кувшин.
[Закрыть] с мёдом и молоком под дубом щедрой Росодавицы[21]21
Росодавица – божество урожая, дающее злакам росу.
[Закрыть], радовались вестунам богини весны Живы – ластовицам, водили хороводы, приносившие в дом оратая[22]22
Оратай – пахарь.
[Закрыть] хлеб и добро.
Наипаче – на Ярилов день.
Васильковцы издавна чествовали этот праздник. Проходил он после того, как все нивы заволочены и засеяны. Тогда Ярило-свет садился на своего белого коня, надевал на златые кудри венец из золотистых цветов одуванчиков, на плечи набрасывал епанчу[23]23
Епанча – кирея, мужская одежда.
[Закрыть] из серебристого кружева, в одну руку брал оброть, в другую – пучок колосьев. И так объезжал всю вспаханную хлеборобами землю. Над разрыхлёнными пахучими нивами тогда стояли долгие яркие весенние дни. В день Ярила – в самый ясный день весны – самая красивая девушка из окрестных поселений, в таком же венце из одуванчиков, садилась на белого коня и ехала в поле. За ней шли и стар и мал. Пели песни и дарили ей цветы. Она должна была задабривать ими Ярило-Солнце и просить у него, чтобы он принёс всем им богатый урожай на полях. Девушки и парни брались потом за руки, шли ряд на ряд:
Звенели песни над нивами. Эхо перекатывалось с холма на холм.
Вдруг в храме Успения отец Михаил ударил во все колокола. Люди вздрогнули – что такое? Гюрята Туряков лишь усмехнулся:
– Зачем пугаетесь? Наш святой отец хочет приостановить эти гульбища идольские и песнопения ногайские! Супротив его Бога они. Креститесь побыстрей, грешники!..
Некоторые стали крестить себя. Другие медленно поворачивали назад ко граду – шли к церкви отмаливать свой грех, ибо забыли истинного Бога и творили танцами и песнями старым идолам молитвы.
Гюрятин парень Наслав возвращался домой последним. Подошёл к растерянной Яриловой невесте, девушке Гаине, которая всё ещё сидела на белом коне. Взял жеребца за оброть, повёл за собой.
В вечернем небе уже мерцали звёзды. Пьяняще пахло сладким молодым листьем. Сердце тревожили песни, которые таяли в синеве густых сумерек.
Темень вечера разрезал высокий девичий голос, который будто отрывался от других голосов, что мягко стелились над землёй:
Ах, как в первом броде кукушечка кукует,
А во втором броде – соловушка щебечет.
Ах, пришла весна-красна, травушка зелёная!
У двора Васильковского кузнеца старого Претича Наслав подал Гаине руку. Девушка устало сползла с седла и упала ему в объятия.
– Пусти-и... – Гаина вырывалась из его рук. А он и не почувствовал, что больно стиснул её. – Ох, как у медведя лапы... – Она укоризненно застонала, а Наславу невдомёк: ей нравится его сила или она возмущена ею.
– Около плуга хожу, потому и сила...
Гаина ведёт лошадь ко двору – завтра нужно отдать богатому смерду Топиле. Одолжили на праздник. Наслав стоит неподвижно. Что сказать ей? Какими словами остановить? Хотя бы на миг ещё задержать.
Перехватил узду. Сам повёл лошадь к конюшне. Остро и знакомо пахнуло конским потом и помётом. Гаина молча шла следом.
– Завтра с отцом поеду в Киев. Бочонки повезём на княжий двор – от нашего конца[25]25
Конец – в городах Древней Руси ремесленное население одного вида ремесла селилось на одной улице – конце. Так возникали концы кузнечный, бондарский, гончарный и др.
[Закрыть] бондарского. В храм Святой Софии зайдём, – хвастал Наслав.
– Пойду уж... спать... – Гаина зевает.
– Иди, – торопливо согласился Наслав и затаил в себе вздох. Время и ему на сеновал.
Выезжали в Киев на рассвете. Ещё ранняя зорька не позолотила края неба, как две повозки, доверху нагруженные бочонками, лоханями, деревянными вёдрами, покатились хорошо уезженной дорогой к стольному граду земли Русской. Медленно покачивали рогатыми головами волы. На первой повозке гейкал на волов Васильковский бондарь Гюрята, на другой – его сын Наслав.
Лежал на полосатой дерюге, постланной на охапке сена, додрёмывал и мысленно разговаривал с той гордячкой Претичевой – Тайной. Пожалуй, Васильковский ковач не согласится отдать свою пригожую дочь сыну простого оратая и бондаря Гюряты. Захочет взять богатея в зятья, а то купчину, либо отдаст за гривны какому боярину или князю в наложницы. Такие времена пришли, что нынче девичья красота продаётся за злато и серебро. Или за звание княжеского стольника[26]26
Стольник – домоуправитель, должность и чин в Древней Руси.
[Закрыть], мечника[27]27
Мечник – страж, оруженосец из охраны князя.
[Закрыть], постельничего[28]28
Постельничий – приближённый князя, который смотрит за его спальней.
[Закрыть], сокольничего[29]29
Сокольничий – управляющий соколиной охотой при князе.
[Закрыть]. Так повелось в граде ещё со старых времён греховодного Владимира. Когда он крестился и принял себе новое греческое имя – Василий, с тех пор и Княж-городок переиначили – велел называть Васильков-градом. Но своей жизни изменять не желал. Как и раньше, в городке стояли терема князя Владимира-Василия, где пребывали его жёны – Рогнеда-полочанка[30]30
...где пребывали его жёны – Рогнеда-полочанка... — Рогнеда (?—1000) – дочь полоцкого князя Рогволда. После захвата Полоцка (в 980 г.) и убийства её отца и братьев Рогнеда была вынуждена стать женой князя Владимира. Рогнеда – мать Ярослава Мудрого и родоначальница полоцкой ветви Рюриковичей.
[Закрыть], грекиня-черница, болгарка, от которой же сыновья Глеб и Борис. А в других теремах собраны девицы-красавицы, которые тешили старого греховодника. Кабы не эти щедрые утехи, дожил бы могучий князь Владимир до глубоких лет, не ведая телесной немощи и ранней старости. Но не слушал мудрых советов – проматывал своё здоровье в тех теремах, слабел телом и разумом из года в год. И чем больше слабел, тем отчаяннее бросался в буйства, веселья, разгулы. Требовал наполнять свои терема молодыми отроковицами, осыпал златом и серебром родственников тех безымённых красавиц, возводил в чины, приближал к своему столу, набирал в дружину.
Поганое зелье не сей, само взрастёт. Меньшие князья, бояре, мечники княжеские начали и себе заводить такие терема, устраивать гульбища, не боясь ни людского суда, ни Божьего наказания. Умыкали девиц и юных жён, покупали, тащили силой. Уповали на всепрощение Всевышнего – и поэтому ставили ему храмы, одаривали Божьи обители землями, охотничьими угодьями, сёлами, узорочьем, златом...
С тех времён васильковчане научились продавать дочерей богатеям. В семье радовались, когда рождалась девочка. Парень что – смерд, оратай, пастух, ковач или зодчий-здатель. Горек его заработок. Или ещё горше – частые походы князей требовали многих воинов. Костьми этих сыновей засеяна степь половецкая, дороги да перевалы Угорских гор. Чёрные тучи воронья кружат над ними каждое лето... Печаль сушит душу... Но юная дочь могла принести отцу своему и огнищу, и землю, и скот, и серебро, да и тёпленькое местечко около князя. Это радость.
Так и приучались девицы сызмальства ожидать своей счастливой долюшки.
От невесёлых раздумий ещё больше разжигалось сердце у Наслава. А Гаина? Может, и она ожидает-выглядывает княжеских слуг? Может, потому и не хочет одарить его своей лаской? Что он? Ни богатства, ни красоты. Длинноногий, рукатый парень-оратай. Ходит в холстине до колен, сорочке и белых узких, из холста же, портках. Никаких оловиров[31]31
Оловир – шелковая ткань, затканная узорами с золотой нитью.
[Закрыть] или куниц на шапке. Тяжёлый труд от зари до зари. На земле, возле скота, на лесных роздертях[32]32
Роздерть – пашня, поднятая из-под леса.
[Закрыть]... Не пара красавице златокосой, которую поселяне избрали Яриле в невесты.
Но разве разум может сердцу приказать – не любить Гаину? Не ходить вечерами под тыном у её избы? Не мечтать о ней в бессонные весенние ночи?..
И Наслав страдал. От этого худел, обозначились скулы, в больших серых глазах часто появлялась какая-то осторожность и задумчивость, испуг, боль. Знал, в скором времени мать найдёт ему жену, коль в лето он сам не приведёт её в хату: Такой обычай рода славянского. Земля не может оскудевать без рабочих рук, а княжеский двор – оставаться без достатка и ратников.
Не знал, как поговорить об этом с Тайной. Не посылать же к ним старост, не спрашивая у неё согласия. Можно было бы и так сделать. Но потом не избавишься от стыда на всю окрестность, коль вместо вышитых рушников старосты пустой горшок принесут для него!
Вот по возвращении из Киева и поговорит с нею. Что будет, то и будет. Ждать больше нельзя – перевяжут его рушником с нелюбимой!
– Гей, гей-гей!.. – лениво гейкал Гюрята на волов и крутил плетью над серыми их хребтами. Те ускоряли шаг, и колеса повозок крутились какое-то время быстрее. А потом снова шли тише.
Уже солнце блеснуло за лесами, когда Наслав заметил впереди всадников. Мчали галопом, сбивая копытами пылищу. Пригибались к гривам высоконогих лошадей, только на солнце сверкали их шеломы. Вскоре всадники приблизились к возам, осадили своих коней. Обступили со всех сторон. Какие-то они странные, эти вои[33]33
Вои – воины.
[Закрыть]. В железных кольчастых кольчугах, будто шли на рать, над шеломами развевались длинные белые хвосты. Что за люди?
– А что хозяин везёт? Пиво? Мёд? – говорили тоже как-то странно, хотя и понятно.
Пока Гюрята и Наслав растерянно рассматривали их, вой начали переворачивать мечами и копьями бочонки, корыта, лохани, которые с грохотом раскатывались по сторонам, ударялись боками, врезались в придорожные камни, теряли обручи и клёпки.
– Князю во двор везём! Это дань князю! Не трогайте! – Гюрятины губы посинели и дрожали от гнева. – Сие труд людской! Весь конец бондарей доверил нам отвезти на княжий двор...
– Ого-го! То есть и для нас! – гоготали вой, наклоняя кувшины и лагвицы[34]34
Лагвица – глиняный сосуд для напитков с длинным горлышком.
[Закрыть], выцеживая себе в рот пиво, которое Гюрята с сыном взяли для себя в дорогу. – Давай мёд! Давай пиво! – кричали на него.
Озлобленный Гюрята соскочил с повозки, вытащил из её днища дубовую жердь и со всего размаху ухнул ею нескольких грабителей по головам. Загудело кованое железо шлемов.
Грабители вмиг разбежались, но тут же неистово выхватили мечи и пошли на него. Гюрята ошалело водил очами, отступил назад, но круг замкнулся. Тогда он молниеносно взмахнул своей жердью, треснул ею по железным кольчугам нескольких всадников.
– Грабители... бесчеловечные! Чтоб вас гром убил!.. Наслав, выдирай из повозки жердь! Наела... – Голос его вдруг оборвался.
И Наслав, бросившись к повозке, остановился как вкопанный. Он увидел... Нет, он не закрыл глаз... Два меча одновременно врезались отцу в грудь и в спину...
Гюрята какой-то миг стоял, обернувшись лицом к сыну, из его рук вывалилась дубина...
– Беги... – тихо сказал Гюрята.
Но хлопец услышал. Отступил к придорожным зарослям.
– Го-го-го! – ринулись на него двое взбешённых от крови ратников.
Парень изо всех сил сорвался на бег. Между кустов... между пней... к лесу... к густому лесу, который отступил от дороги, освобождая землю для плуга. Там спасенье!..
Два всадника завернули назад. Зачем гоняться за беглецом, лучше ведь поискать ещё хмельной браги или мёда. Наверное же, Васильковские бондари дань князю платили не только вот этим хламом. Бочонки, ушаты, корыта, кружки летели сейчас с возов, катились по дороге, застревали в бурьянах. Наслав сделал несколько кругов и остановился. Спрятался за густым ольшаником. Какие-то необыкновенные это были разбойники-тати. Не те ли это ляхи-вои[35]35
Ляхи – поляки.
[Закрыть], которые, говорят, пришли с князем Изяславом Ярославичем[36]36
...пришли с князем Изяславом Ярославичем... — Изяслав Ярославич (1024—1078) – великий князь киевский (1054—1068, 1069—1073, 1077—1078). Изяслав Ярославич изгонялся из Киева (народным восстанием в 1068 г. и братьями в 1073 г.) и возвращал власть с помощью иностранных войск.
[Закрыть] в Киев? Бандитское отродье... Почто отца закололи? Его отца? Теперь васильковцев заставят платить правёж[37]37
Правёж – судовой штраф.
[Закрыть]. Или в яму долговую бросят – чтобы сгнил там, потому как их добро, их труд не защитил от ворога...
Тем временем грабители начали издеваться над волами. Разгонялись на конях – и всаживали мечи в серые бока тяжелотелых волов. Те вращали кровавыми глазищами, отчаянно размахивали величественными рогатыми головами в ярмах и жутко мычали... Даже страшно становилось...
Упал Наслав на землю. Тело его вздрагивало, пальцы вцепились в ещё влажную тёплую землю...
Оцепенение постепенно сковало его. Почему добрые земные боги сотворили в человеке столько злобы?
Но скоро почувствовал над собой шум весеннего леса. Щебетанье, свистенье, токанье, кукованье. Пьяняще будоражили голову молодые клейкие листья тополей. Дурманил горьковатый дух ожившей дубовой коры, прошлогодней хвои, размякшей на солнце сосновой смолы.
Куда ему идти? Прислонился спиной к тёплому от солнца стволу берёзы, а в душе холодком поползла тревога. Всадники-грабители, наверное, уже были в граде. Что сотворили там они? Пустынной дорогой побежал назад.
Ещё издали увидел, что над градом Васильковом клубится чёрный дым. Над Васильковом пылал пожар. Средь бела дня. Среди ясного весеннего дня. У церкви Успения металась толпа ошалевших людей – с детьми, мешками, узлами. Кто тянул на верёвке корову, кто пригнал волов. Напуганно дрожали овцы и козы. Толпа ломилась в дверь церкви. Но каменная храмина не могла вместить всех. Люди брали её приступом. Вопили женщины, отчаянно орали дети, причитали старухи. Молились старым кумирам. Проклинали нового Бога и одновременно просили его заступиться от напасти и разорения.
– Сие наказание вам пришло за игрища поганские!
– Смиряйтесь, терпите, христиане, Бог воздаст вам!
– Накликали на себя беду теми гульбищами волховскими!
– Люди! Люди! Сие наши старые боги разгневались на нас. Забыли мы их заповеди. К лесу идите! К Перунову капищу!
– Волхвы! Волхвы с нами! Наши заступники!
А деревянный Васильков-град пылал ещё сильнее. Будто Солнце-Ярило подбрасывало в пламя ещё и свой огонь...
– Волхвы! Вот они – среди нас! Ведите нас...
Два белоголовых старца в серых холщовых рубищах выбрались на паперть.
– Спасите нас! Отведите беду! – Люди протягивали к ним руки.
Наслав ещё не мог опомниться – огромный и добротный дом Гюряты догорал в ярком красном пламени. Мама! Где же она?
– А-а-а! – Высокий женский голос отчаянья повис над толпой. Все притихли. – А-а-а! – жуткий вопль пронзил насквозь сердце Наслава. Это был голос матери. – А-а-а! – ужасный безнадёжный человеческий крик... И – тишина. В адском пламени обвалились пылающие стропила. Столп искр пыхнул в небо...
– Сгорела... – прошептали рядом. – Сердешная... Её закрыли на замок грабители, а дом зажгли...
– Тише... тише... Говорят волхвы!..
– Старые наши боги ожидают от вас раскаяния. Вас обманули крестители-греки. Обучают лжи. В их писаниях нет правды! – натужным высоким голосом шепелявил белобородый старец на паперти. – Мудрость не в книгах. Мудрость в старых обычаях рода и в душах живых. Почто ищете истину в словах? Истина – в деяньях справедливых...
– Верим тебе!..
– Не слушайте его, люди! – раздался над склонёнными головами знакомый голос отца Михаила. – Сё вам наказанье за игрища идольские! За хулу истинного Бога – Христоса!
– Лицемерны твои слова! – обернулся к нему волхв. – Подлая ложь в них! Зовут ко смирению, а сами освящают насилие и жестокость сильных.
Толпа гудела.
– Возвратите нас в лоно старой веры! Не хотим надевать на шею ярмо смирения! Не хотим неба! Дайте нам жить здесь, на земле...
– Поставим новые капища! Как у дедов было.
Гражане уже не глядели на догоравшие избы. Тронулись вослед за двумя волхвами и уходили из проклятого богами града, в котором новый всемогущий Бог и его апостолы не смогли защитить их от беды. Бежали от мира, в котором жили ложь, страх, сомненье.
Вместе со всеми уходил и Наслав с волхвами из города.
Сбежавшие васильковчане всё лето жили табором в Боярском лесу. Поставили новое капище Перуну, зарыли стены его глубоко в землю, крыша – вровень с землёй, прикрыли её сухими листьями. Только из небольшого глиняного дымохода, будто из-под земли, ночью и днём струился сизый пахучий виток дыма. Это возле жертвенника волхвовал старый Сновид, принося немудрые жертвы богу огня – поленья берёзы, сосны, дуба. Мужи давно уже ушли из Боярщины вместе с младшим волхвом – Ростом. Где-то ходили в окрестной земле, ночью нападали на боярские погосты или на подворья ненасытных тиунов[38]38
Тиун – княжеский, боярский или епископский управляющий землями.
[Закрыть] и биричей[39]39
Бирич – княжеский управляющий (позже полицейский чин), который оглашал и осуществлял распоряжения властей.
[Закрыть], часто, забрав всё, поджигали или громили их. Тогда в таборе васильковчан появлялся хлеб и добрая животина. Этим и жили.
Но чем дальше, тем больше такая жизнь становилась нестерпимой. Лето миновало. Приближались дни вереса[40]40
Mесяц верес (вересень) – сентябрь.
[Закрыть] месяца. А там не заставит себя ожидать и зима со снегами и морозами. Кое-кто тихо исчезал, из таборища, наведывался на старое подворье. Кто-то уже беседовал с отцом Михаилом, кое-кто уже разузнал, будут ли прощены грехи сбежавшим за то, что надругались над новым Богом и творили требы старым богам – Яриле и Перуну.
Говорят, что добрый отец Михаил ходил в свой храм Божий и в молитвах ко Всевышнему просил прощения заблудшим овцам из стада своего. После этого ответил ходокам из табора, что Бог всемилостивый, потому и послал на землю к людям своего сына – спасать их от греха и сетей диавола. Молвил ещё, чтобы все они возвращались обратно и начинали хозяйство своё восстанавливать, ибо оскудевает земля, становятся пустыми онбары и овины у княжеских людей и у князя. А сие – противно Богу! Ещё молвил, будто греховный князь Изяслав, старший сын мудрого Ярослава, переступил заповедь отца своего и привёл чужаков-грабителей, чтобы наказать киевлян, которые его изгнали с княжеского стола. Но всевидящий Бог наказал уже его. Горе тому, кто ищет помощи у разбойников!
Нынче братья Изяслава изгнали его с отцовского стола, и на нём воссел средний Ярославич – Святослав[41]41
...воссел средний Ярославич – Святослав, князь черниговский... — Святослав II (1027—1076) – князь черниговский (с 1054 г.), князь киевский (с 1073 г.), сын великого князя Ярослава Мудрого; вместе с братом Всеволодом оборонял южные границы Руси от половцев и торков.
[Закрыть], князь черниговский. Так случится и с теми Васильковскими бунтарями, которые ночами ходят по боярским дворам и творят грабежи и разбой. Будут наказаны зело! Будут гореть в огне адском! Ещё отец Михаил поведал, что к Василькову прибыл княжеский воевода Ян Вышатич[42]42
...прибыл княжеский воевода Ян Вышатич... — Ян Вышатич (?—1106) – киевский тысяцкий, сын Вышаты, брат Путяты. Ян Вышатич служил Святославу II, Всеволоду I и другим, был близок к Киево-Печерскому монастырю. В 1071 г. Ян Вышатич подавил восстание на Белоозере, в 1093 и 1106 гг. участвовал в походах на половцев. Его рассказы вошли в «Повесть временных лет».
[Закрыть] со своей дружиной, тишину и порядок будет водворять в окрестных лесах.
Это тот самый знаменитый Вышатич, который из славного рода Добрыни, служившего ещё старому князю Игорю и Святославу[43]43
...из славного рода Добрыни, служившего ещё старому князю Игорю и Святославу. — Добрыня – воспитатель и воевода Владимира I Святославича, участник борьбы за киевский стол, похода на Волжскую Болгарию в 985 г. Добрыня был княжеским посадником в Новгороде, насильственно крестил новгородцев. Игорь (?—945) – великий князь киевский с 912 г., сын Рюрика. Игорь Рюрикович в 941 и 944 гг. совершил походы в Византию, с которой заключил договор; был убит древлянами во время сбора дани. Святослав I (?—972) – великий князь киевский, сын князя Игоря и княгини Ольги. С 964 г. Святослав I совершал походы на Оку, в Поволжье, на Северный Кавказ и Балканы. Святослав I укрепил внешнеполитическое положение Киевского государства, был убит печенегами у днепровских порогов.
[Закрыть]. Отныне – не избежать васильковцам карающей десницы Божьей!..
Крепко задумались васильковчане. Не простит Бог христианский погрешений их, не поможет здесь заступничество отца Михаила. Нужно сидеть тихо. А тут ещё приблудился к ним черноризец-расстрига из Печерского монастыря, из-под Киева – Еремея. Принёс новости странные: будто отец игумен этой обители Феодосий и вся братия монашеская денно и нощно проклинают нового князя киевского Святослава. Ибо тот переступил заповедь отцовскую, вступил в вотчину своего брата старейшего. Сие великий грех супротив Бога и супротив обычаев Русской земли. И изгнанный из Киева Изяслав снова возвращается в свою землю с помощью ляхов.
Затаились васильковчане. Снова ожидать беды! Ярославичи, вишь, подняли меч один против другого. Людям нет ни от кого защиты – ни от князей, ни от богов... Ибо растеряли старых и не имеют веры новым.
Волхв Сновид предостерегал: «Не возьмут вас, люди, новые боги в своё сердце, ибо любят они не правду, а угодничество, принимают славословье пустое от бесславных, низких, ленивых духом и скудных разумом. Адское наказанье упадёт на тех, кто мыслию и душою пребывает в смятенье. Наказанье!..»
Наказанье... наказанье... Бедного простолюдина везде ждёт безысходность... Наказанье от князей и мужей княжьих за татьбу[44]44
Тать – разбойник; татьба – разбой.
[Закрыть] и пожоги; наказанье за отступничество от старых богов и за сомненья в новых... Кто поможет бедняку на белом свете?
– Лишь от старых кумиров ожидайте помощи! – тряс белой бородой сухой, с воспалёнными от ночных бдений глазами Сновид. – Лишь на них уповайте душой. Дайте в жертву Перуну, защитнику нашему, людской крови. Дабы свои огненные стрелы гнева направил он против врагов наших. Како сие делали ваши предки – не жалели богам наилучших, наикрасивейших меж собой. А коль сами не пожелаете избрать, присмотритесь один к другому – боги укажут вам на своего избранника!
Чем возразишь мудрецу, которому кажется, что он всё знает? Как остановишь толпу, в душе которой посеян страх и сомненье? Табор жил в гнетущей тревоге. Женщины, старухи, отроки, дети – со слепым повиновением ожидали слова от того, кто ночью и днём беседовал с богами и знал их волю. На кого укажет его перст?
Восемьдесят лет русичи уже ставили христианские храмы и давали обеты молиться греческому Богу, который пришёл на Русь из блестящей Византии. Святители запретили обычай проливать на жертвеннике людскую кровь и жестоко наказывали виновных.
За это время люди отвыкли даже в мыслях от подобных жертв. А вот сей мудрый волхв снова напомнил им о забытом обычае предков. Но никто не чувствовал в своём сердце зова разгневанного Перуна – все хотели жить и умирать своей смертью, но не жертвенной.
Капище обходили стороной. Хотя бы мужи возвратились скорее с Ростом! Хотя бы раду[45]45
Рада – совет, указание.
[Закрыть] сотворили вечевую[46]46
Вече – народное собрание, совещание.
[Закрыть]! Вдруг на солнечной зелёной поляне, усеянной цветами золотистых колокольчиков – ключей от солнца, – появился Наслав. Пригнал несколько пар говяд[47]47
Говяда – быки или телки для мяса.
[Закрыть] и лошадей. Привёз несколько кожаных мешков зерна. Будет детям хлеб, будет каша, будет мясо!
– Наслав! Наслав! Да спасут тебя боги! Где мужи наши? Где отцы чад наших? Что нам делать? Боги жаждут людской жертвы!..
Утомлённый дальним переходом, Наслав отошёл от поляны на безлюдное место у кустов дикой малины, упал там на тёплую траву. Лица касались упругие батожья пышно разросшейся земляники. Над головой часто стучал невидимый дятел, посвистывали рябчики и синицы, где-то неподалёку, у небольшого озера, дудел удод. Утомлённые глаза отдыхали на зелёном цветущем разнотравье.
Перевернулся на бок. Против него, где поляна граничила с лесом, росли густые кусты малины. Чьи-то руки наклоняли длинные ветви её и обирали сладкие ягоды, бросая их в глиняный полумисок[48]48
Полумисок – неглубокая керамическая тарелка; миса – глубокая тарелка.
[Закрыть]. Кто это? Белый платок то мелькал, то исчезал в густых зарослях. Вот снова показался белый платок и под ним – золотистая коса на спине. Гаина!
Украдкой пополз к малиннику, поближе к девушке. Поднял мягкий комок земли, бросил в её сторону. Гаина испуганно огляделась, вокруг – никого.
Наслав бросил в неё камешек. Он легонько ударил ей в грудь и закатился за ворот сорочки.
– Ай! – завопила Гаина и метнулась из малинника. Выбежала на поляну и как обезумевшая помчалась мимо костров и опанов[49]49
Опаны – котлы.
[Закрыть]. Понеслась к капищу.
Женщины на поляне замерли. Что случилось? Боги подали ей свой знак?
И страх, и затаённая радость, и облегчение на сердце охватили вдруг всех. Не им пришлось... Не их кровным... Претичевой Гаине!.. Красавице Васильковской... Яриловой невесте.
Странное и тяжёлое смятенье смешалось с тревогой и острой жалостью.
Старый Претич первым учуял беду. Грузно поднялся с пня, на котором сидел и шилом пошивал воловьи шкуры – делал лапти. В этот миг пред ним упала его старуха. Застонала с болью.
– Иди к Сновиду! Проси милости! Пусть вымолит у Перуна помилование! Ид-ди-и! – резкий, пронзительный вопль её вдруг разрезал тишину солнечного дня.
К ним со страхом приближались люди. Стояли, однако, в стороне. Тихие, любопытные, настороженные... и безвольные...
Из-под белого платка старой жены Претича выбились космами седые волосы. Она рванула на старческой высохшей груди сорочку, мокрым от слёз лицом припала к земле. Глухие рыдания сотрясали её худое маленькое тело.
– Молись, жена. Молись нашему защитнику Перуну. Да снимет с нас свой гнев. Проси доброго Дажьбога, дабы светом своим щедрым ублажал алого Дива[50]50
Див – божество страха и смерти, людоед в славянской мифологии.
[Закрыть]. Кабы не размахивала Обида[51]51
Обида – воинственная дева в славянской мифологии, приносящая войны и ужас.
[Закрыть] над нашими головами лебедиными крыльями... Молись.... – Старый Претим не вытирал слёз. Будто ослепший, направился к капищу.
Голосила-рыдала, к земле никла старая Претичиха.
Понуро стояли вокруг неё люди. И тоже плакали.
Когда к ним подошёл Наслав, то никак не мог понять, что стряслось. Мыслями был всё ещё там, за малинником, выглядывал Гаинку. Умчалась... Но ведь должна была вернуться!
Теперь с удивлением вслушивался в вопли матери Гаинки.
Потом увидел идущего от капища белого старца. За ним медленно ступала Гаина. Старый Претим плёлся позади, слепыми от слёз глазами неотрывно смотрел на Сновида.
Вдруг Претим споткнулся, упал на землю. Наслав бросился к нему, посадил на пень.
– Что с тобой?
– Гаину нашу... ох... позвал к себе Перун.
– Гаинку?! – вскрикнул Наслав. И сразу всё понял.
А Сновид, взяв Гаину за руку, поучал:
– Благословите её для тяжкого часа, люди. Вечная тишина и вечный покой уготованы чистой душе. Не знать ей больше ни горя, ни болезней, ни беды. Не потревожит пусть сердце избранное печаль! Перун убережёт её от бесчестия и падения! Люди, молитесь, пусть отлетит из душ ваших жалость и печаль. А избраннице Перуновой – пусть в сердце откроется иная радость.
Гаина онемело стояла и испуганным, оцепеневшим взглядом кого-то искала. Какой-то отрады... помощи...
Её глаза встретились со взглядом Наслава. Вздрогнула, двинулась к нему, но в тот же миг остановилась. Испуганно глядела на тихо причитавших женщин... В стороне сидела её мать, обезумевшая от горя. Казалось, она не видит Гаины.
– Оденьте её во всё новое, – обратился Сновид к старухам. Сам же взял её за руку и снова увёл к капищу.
Наслав бросился за ним. Вырвать Гаину из рук волхва! Но остановился – всё равно она не пойдёт с ним. Не поверит ему. Ведь она верит в своё избрание...
Бежать!.. Звать мужей из похода... Спасти жизнь Гаине, она не должна так просто умереть... на жертвеннике...
Густой лес сдерживал бег коня и горячность мыслей. Наслав злился, бил пятками коня в бока, дёргал за узду. Но скоро остыл. И тогда в его воспалённый мозг пришла здравая мысль: волхв Рост не будет освобождать Гаину, которую сам Перун избрал себе в жертву. Скажет: старым богам нужны наилучшие, наичистейшие, безгреховные души. Потому Наслав должен сказать о великом Ганнином грехе. Какой же грех он знает за нею? Долго вспоминал. Перебирал в памяти всё, что знал.
Наконец вспомнил. При рождении Гаина крещена была в церкви своими родителями. Отец Михаил подтвердит. Тогда её нарекли Анной. Но, следуя дедовским обычаям, люди называли своих детей старыми именами. Мать с пелёнок называла свою дочь Тайной, Гайкой, ибо рядом с Претичевой хатой, в гае-роще, целое лето висела колыбель ребёнка, там и выросла девочка. Потом забыли её христианское имя. Но всё равно это грех, что она имела христианское имя. Вот как и он, Наслав. При крещении его назвали Иаков...
Согласится ли Рост за этот грех отвести от девушки смерть? Скажет: не её это вина, что родители крестили и имя христианское дали. Душа её чиста. Потому и позвал её Перун на свой огонь.
Наслав остановился. Нужно ехать в град. К отцу Михаилу. И чем ближе подъезжал, тем больше убеждался, что иного выхода нет...
Отец Михаил, как только увидел неизвестного всадника возле своей коновязи, сразу вышел на крыльцо. Почувствовал, с чем-то важным прибыл незнакомец. Слишком зачумлённый, слишком растрёпанный у него вид. С секирой за поясом, босоногий, торопливость в движениях...
Отец Михаил был крепок и ладен собой. В плечах – косая сажень, голос имел зычный, яко ерихонская труба, слышен его глас издалека. Как затянет в церкви «Аллилуйя!» – кажется, купол над храмом поднимается вверх. Чёрная его борода начиналась от самых глаз и в щетинистых чёрных кудрях прятала всё лицо. А глаза у отца Михаила были огромные, серые, внимательные. Казалось, они примечали всё, что грешный человек жаждал спрятать в душе. А ещё были примечательны у отца Михаила руки – огромные, увесистые. Весной они не гнушались плуга – свою ниву Михаил пахал сам. В жатву шёл в поле с косой за плечами. Пела она в его руках. Стеной опадало доспевшее жито.
Васильковчане всегда опасливо поглядывали на него. Увидев издали, ревностно крестились, как на апостола. Бывало, что не ту руку вознимали для креста, – отец не сердился. Ласково подходил, поправлял: «Вот так-то, чадо... так-то!» – гудел густым голосом своим. Из-за этого его ещё пуще боялись. А что, если и в самом деле сей христианин был доверенным истинного Бога?
Но Бог снова, кажется, испытывал его силу духа и долготерпение: сбежавшие не возвращались в город. Что мог сделать он? В руках у него – лишь святая молитва и святой крест. Воины его – слова из священных писаний далёких пророков, которые в очень давние времена своей самоотверженностью и верой умножали стадо Христово. Для русичей сии слова были малопонятны. Потому он и мозговал над тем, как сделать эту веру греческую, чужую, более близкой сердцу русича. Самым понятным могло быть – всепрощенчество и благодать, которых всю свою жизнь ожидает бедняк от высших сил. Потому на сие и напирал.
Когда в Василькове объявился с дружиной новый киевский тысяцкий воевода Ян Вышатич, чтобы выловить в лесных пущах ослушников, отец Михаил решительно запротестовал. Негоже наказывать уже наказанных. Их час скоро придёт – возвратятся в свои дворы, сядут на своей земле. Хлебороб-оратай не может жить без нивы, не может детей своих кормить только звериной. Да и осень... осень надвигается!.. Будут снова платить исправно князю Святославу потяги[52]52
Потяг – побор.
[Закрыть], правежи, виры[53]53
Вира – дань, пеня; дикая вира бралась с общины.
[Закрыть]... Яко и брату его Изяславу Ярославину платили...
Воевода не знал, как быть. Или послушаться мудрого совета отца Михаила, или оголить мечи и броситься выполнять слово Святослава, князя черниговского, который нынче стал киевским князем.
Отец Михаил понимал, что князь Святослав торопился натолкать чрево своё, дорвавшись к золотому столу киевскому Ярослава Мудрого.
Воевода Ян не смел ослушаться своего князя. Собирался всё же пойти на лов волхва Роста, дабы наказать злодеев-грабителей за татьбу и пожоги. И ведь правда: разбойники сии не только губят хозяйское добро, но творят ещё большую несправедливость – сеют смуту, непослушанье, смятенье в душах окрестных поселян, бунтуют, против Бога гордыню возносят. Но сказано же: «Бог противится гордым, а смиренным даёт благодать». И ещё: «Оголяют мечи нечестивые и натягивают лук свой, дабы сразить тех, кто идёт прямой дорогой, но меч их войдёт в их же сердце и луки их сломаются же, а нечестивые сгинут!»
Так обучал псалмопевец Давид. Так оно и есть.
Отец Михаил отступил перед домоганиями воеводы – пусть идёт в лес.
И вдруг этот странный вестун.
– К тебе, отче, – неуверенным голосом молвил Наслав. – Прибежал из леса.
У отца Михаила взвились густые чёрные брови.
– С чем же приехал, сын?
Голос вкрадчиво-спокойный, а глаза – стерегут каждое движение.
– Спасай, отче, людей... Волхвы! Кровь людскую хотят пролить на требище Перуновом. Спаси! – Наслав вдруг упал на колени.
Отец Михаил сразу всё понял. Быстро перекрестился. Прошептал испуганно:
– Кто пошёл против жизни – да заплатит жизнью...
– Но, отче... ты учил, что Бог наш Христос – милостивый. Люди низкие – жестокие из-за слепоты своей. Просвети их... Помилуй!..
– Конечно же... Люди невиновны в пролитии крови. Виноваты волхвы. Молись, сын мой, о прощении людских грехов – и тебе воздастся. А я скажу воеводе Яну. Ты поведёшь его дружину к табору. Это далеко?
– Нет, в Боярском лесу. У озера.
– Пойдём, расскажешь воеводе сам.
– Отче благой, попроси воеводу, чтобы никого не наказывал. Попроси!
– Хорошо... – пробормотал отец Михаил. Он шагал так стремительно и быстро, что Наслав едва успевал за ним.
Воевода Ян Вышатич пировал со своими воями. Отец Михаил велел отроку позвать воеводу сейчас же.
