Текст книги "Гнев Перуна"

Автор книги: Раиса Иванченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

Наконец Наслав мог рассмотреть вблизи знаменитого Яна. Знаменитого подвигами своих предков.

Роста невысокого, мелок в кости, узкогруд. Отпрыск славных воевод княжьих не вызывал у него доверия. Разве способен что-то сделать этот воевода? Слишком мелок, мелок во всём. Совершенно не проявлялась в нём сила его былинного предка Добрыни, даже правнука его, знаменитого книжника новгородского – Остромира, от которого были Вышата и его сыновья Вышатичи – Ян и Путята[54]54
  ...даже правнука его, знаменитого книжника новгородского – Остромира, от которого были Вышата и его сыновья – Ян и Путята, — Остромир – новгородский княжеский посадник с 1054 г., заказчик Остромирова Евангелия – древнейшего датированного памятника старославянской письменности русской редакции (1065—1057 гг.). Ян Вышатич, – См. коммент. № 42. Путята Вышатич – киевский тысяцкий, воевода Святополка II, брат Яна Вышатича; участник княжеских междоусобиц, его двор был разгромлен во время Киевского восстания 1113 г.


[Закрыть].

Отец Михаил учтиво склонился перед воеводой.

   – Бог просветил нас. Беги с дружиной своею к Боярскому лесу. Спаси людей от волхвов. Пусть меч твой сеет христианскую веру, воевода! Послужи Господу-вседержителю и вместе с тем – князю нашему.

Ян придирчиво рассматривал отца Михаила, потом незнакомца, переминавшегося за спиной священника.

   – Знаешь, где волхвы? – уколол глазами Наслава.

   – Знаю, – печально вздохнул Наслав. – Здесь только Сновид да жёны с малыми детьми. А тех... иных... не ведаю...

   – Найду и тех, – твёрдо пристукнул Ян пятками своих мягких сапог. – Всех на осине подвешу! – угрожающе взмахнул небольшим кулачком и потом решительно рассёк ладонью воздух. Снова крутнулся на пятках, крикнул отроку: – Зови дружину!

Наслав оттолкнул рукой отца Михаила.

   – Воевода, обещай дать всем прощенье! Обещай, воевода! – горячо заговорил он. – Те люди ведь ни в чём не повинны!

Михаил шевельнул густыми бровями и обратился к Яну:

   – Бог прощал и людям велел...

   – Коли Бог, то и я. Прощу! – блеснул тот косоглазо в сторону священника и дробно засмеялся.

Поляна потонула в лесном мраке. Только слышалось бессильное причитание старой Претичихи и моленье Сновида. Люди стояли вокруг Перунова дуба, под которым пылал огромный костёр. Пламя поднималось над головами, трещало и вверху рассыпалось снопами искр. Огонь-огневище Перунов...

   – Перуне-господине! Пошли к нам своих зорких лучников, с очами пылающими, с истоками кипящими! – Сновид говорил негромко, вытянув руки к пламени. Но каждое слово его жгло расплавленной смолой сердце Наслава. – Даём тебе в дар белое тело, честную душу невесты твоей благолепной, её очи светлые-пресветлые, её перси – тугие-невинные. Кабы нас ты защитил от печали-тоски, кабы стрелами своими сразил врагов наших... А коль узришь нашу неискренность, коль души наши запутались в сетях обмана и лжи – испепели нас с родом нашим, разверзи под нами Пековые недра, и пусть вечно наши кости горят в огне живом...

Издали Наславу не видать, где стоит Гаина. Знал, что стоит там, у костра. Стоит, наверное, привязанная к стволу дуба, уже мёртвая душой, хотя и живая ещё телом.

Воевода Ян, воеводушка! Что же ты выжидаешь-высматриваешь за кустами? Налети вихрем, выхвати её, ещё живую и тёплую!..

Нетерпеливо волнуется под Наславом конь. Колотится, готовое выскочить из груди, сердце...

За спиной вдруг – разбойничий свист. Будто зловещий Див. С гиканьем ринулась лавина всадников к костру. Многоголосый женский вопль разрезал тишь. Воины Яна оттолкнули людей, пробрались к волхву. А он, сразу всё поняв, будто занемел с поднятыми вверх руками.

   – Вяжите его. Пусть перед Богом христианским теперь отвечает за свои грехи! – могучим голосом огласил поляну отец Михаил. Откуда выкатился!

Но Сновид вдруг сделал два шага вперёд и вошёл в костёр. Пламя облизало его одежду, затрещала борода и волосы на голове – вмиг они почернели. Задымилась сорочка.

Отец Михаил бросился к волхву:

   – Не убежишь, разбойник, от расплаты! Дашь ответ людям! – Изо всей своей молодецкой силы ударил Сновида ногой по заду – и тот будто выпал из костра и рухнул наземь.

Кто-то из дружинников ухватил Сновида за руку и потащил по земле, сбивая на нём огонь, охвативший одежду. Катали по траве, срывали тлеющие клочья рубахи и штанин. Осмолённый почерневший волхв дымился, как сырое полено.

Наслав тем временем отвязывал верёвки, которыми была привязана к дубу Гаина.

   – А кто она? – удивлённо остановил коня возле них воевода.

   – Дочь Васильковского ковача, – пробасил отец Михаил. – На Ярилов день вознесли её яко избранницу для Ярила-Солнца, а нынче – в жертву Перуну приготовили!

   – Лепая[55]55
  Лепая – красивая.


[Закрыть] девица! – восторженно воскликнул Ян и соскочил с седла.

   – Помилуй, Господи, грешницу... – осенял её широким крестом священник. – Кабы не сей парень...

   – Как же имя этой красной девицы? – Ян бесстыдно рассматривал её мертвенно-бледное лицо и грудь, будто глазами ощупывал животину, которую собрался покупать.

   – Гаина она, – после молчания ответил Наслав.

   – Во крещении получила имя Анны! – громогласно возмутился отец Михаил.

   – Лепота!.. Лепота!.. – кружил Ян вокруг девушки. – Возьму в свой терем.

   – Не дам! – расправил плечи Наслав.

   – О?! – вдруг очнулся Ян, внимательно всматриваясь в пылающие глаза парня.

   – Довольно наших девиц в теремах боярских да княжьих... наложницами...

   – О?! А может, хочу её взять в жёны. А? – хитро прищурился Ян к Наславу. – Нет у меня жены, а отныне – будет! Отец Михаил!..

   – Просвети Господь тебя... – растерянно отступил от него Васильковский поп.

   – Как скажет она! – бросил оземь верёвки Наслав и отошёл от воеводы.

Гаина отрешённо стояла. Не верила в своё спасенье. Глаза были широко раскрыты.

   – На коня её! К лечцу[56]56
  Лечец – лекарь.


[Закрыть]! Пусть пошепчет... Испуг пусть выльет из души её! – крикнул воевода дружинникам.

   – Грех берёшь на себя, воевода. Не Божье сие дело – ведьмовское! – возмутился Михаил.

   – Это уж моё дело, отец! – увернулся от него Ян и легко вскочил в седло.

Наслав бросился к Гаине, схватил её обмякшее тело в охапку и бросился бежать.

   – Отобрать её! – вскипел воевода в седле, даже на стременах поднялся.

Два сильных дружинника вмиг настигли Наслава, вырвали Гаину из его рук и понесли к своим коням.

   – Где волхв? Где Сновид? – вдруг вспомнил Ян Вышатич. – А, вот ты... Но где же брат твой?

Наслав весь дрожал. Нужно хотя бы Роста спасти... Дабы не выпустили дружину воеводы из Боярского леса. Отошёл в глубь густого леса. Тихо свистнул. Рядом оказался его конь. Уже издали расслышал сердитый голос Яна:

   – Зачем людей губишь, лукавец? Держи ответ перед нами!

   – И перед Богом! – пробасил отец Михаил.

Воевода Ян Вышатич творил суд над волхвом. Сновид ещё дымился. Безбородый, безбровый, безволосый, с чёрными лохмотьями на обожжённом теле, сквозь которое просвечивались рёбра и острые старческие локти, он был похож теперь на костлявого голошеего неоперившегося птенца, нечаянно выпавшего из гнезда.

   – Перед твоим Богом я не в ответе, – с дымом выдохнул Сновид. – Твой Бог не защитил людей от беды. Твой Бог чужой нам. Не может согреть наше сердце. Лишь может... охолопить его!

   – Почто сквернословишь, волхве? – загремел на Сновида отец Михаил. – Вот видишь, он помог спасти жизнь невинной дочери ковача. Сие его перст указал нам путь сюда.

   – Её защитил не ваш Бог – это Перун отдал её людям...

   – Когда твои боги такие всесильные, волхве, пусть спасут они тебя от моего меча! – Воевода выхватил из ножен меч и занёс над головой Сновида.

Сновид гордо поднял голову. Двинулся к костру.

   – Держите! Бросится в огонь! – вскрикнул воевода.

   – Не брошусь, воевода. – Волхв еле собрал силы для тех слов, – Мои боги говорят мне, что ты не сотворишь мне ничего, Ян. Я ведь защищал людей от напастей и голода.

   – Защищал татьбой? Грабежом? Где твой брат Рост?

   – Мой брат Рост не грабитель и не злодей. Он отбирает лишь то, что богатеи забрали у смердов. Зерно и животину, дабы дети не померли от голода.

   – Рост со своими людьми убивает велеможных[57]57
  Можный, можец, велеможный – богатый.


[Закрыть], сеет непослушание и смуту. Он примет смерть. И ты примешь смерть.

   – Сие благо, воевода, – смерть! Но мои боги говорят мне, что я не умру. Буду жить сам, и вера моя будет жить.

   – Брешут твои боги, волхве. Свяжите его, эй, дружина! Заткните глотку, пока не найдём Роста!

   – Уже утро, воевода, – сонно пробасил отец Михаил. – Утренница сеется на небе.

Вышатич посмотрел вверх. Над чёрной полосой леса, которая снизу отсвечивала розовыми вспышками угасающего костра, синел край неба. Он делался на глазах прозрачным, более широким.

Воевода утомлённо опёрся на рукоять меча. Кто-то дёрнул его за стремя. Ян Вышатич испуганно вздрогнул. Кажется, он задремал в седле? Помнит густую синь края неба над лесом, а теперь там разлит розовый свет.

Перед ним стоял неизвестный старец.

   – Ты воевода Ян?

   – Я. А ты кто? – Вышатич крепче стискивает коленами бока своего длинногривого коня. Тот напрягся, наставил уши, готов был в любой миг сорваться с копыт.

   – Я Рост, – вызывающе расправил плечи длиннобородый.

   – Рост? – Вышатич не мог поверить.

   – Сам к тебе пришёл. Отпусти брата моего Сновида. Наши боги добром тебе воздадут.

   – Ваши идолы? Ха-ха! Вот эти деревянные обрубки? Ничего не могут они, эти колоды неотёсанные. А ты от Бога истинного будешь иметь наказание. Яко и брат твой соумышленник. Ты, может, ещё большее наказание будешь иметь, ибо сколько погромил властоимцев! Сколько людья совратил в грех! Эй, дружина!

Старец молча протянул руки вперёд.

   – Позорище вокруг и лжа... Бери меня, воевода. Приму смерть с братом своим.

   – Достойно молвишь, волхве, – обрадовался Вышатич. – Но откуда узнал, что я здесь?

   – Боги молвили мне об этом.

   – Боги?! – Ян Вышатич нахмурил светлые брови. – А может, тот парень?..

Волхв Рост промолчал. Ему стало безразлично окружающее – и прошлое, и будущее, и заповеди, и молитвы. Душа его слишком была утомлена бедами и борьбой. Он ожидал покоя. В отличие от своего старшего брата, Сновида, Рост не владел отчаянно упрямой верой в старых богов. Жил более земной и греховной жизнью, ближе к сердцу принимал обиды и горести людские. Теперь же предпочитал пойти в царство Пека[58]58
  Пек – бог кровопролития и смерти в славянской мифологии.


[Закрыть], нежели бездеятельно наблюдать, как вокруг торжествует ложь, обман, как процветает лицемерие, а истина обрастает неправдой, как велеможные и попы обкрадывают память человеческую, как охотно люди убивают собственными руками и свой старый обычай, и своё великое прошлое... В будущем не было уже места ни для него, ни для его брата Сновида.

   – Бери меня, воевода, сам.

   – Бог наш с нами! Это он просветил тебя, грешник, и привёл на стезю покаяния! – приближался с дружинниками отец Михаил. – Да святится имя твоё, о Господи!..

Дружина Яна Вышатича возвратилась во град в полдень. Били колокола в храме Успения, как в пасхальный день. Печальной цепочкой тянулись к своим разорённым хозяйствам люди. Им обещано прощенье грехов за отступничество. Теперь от них ожидали смирения, покорности и исправных платежей князю.

На отдельной подводе везли двух волхвов. Люди со страхом глазели на этих мужей. Они были привязаны верёвками к перекладине, какую вытесали ещё в лесу из трёх осин.

   – Смотрите, злокознивцев поймали!

   – Исчадия сатаны...

   – Что вам говорят ваши боги? Почему не спасают?

Кое-кто из гражан бросал в них комья земли, палки, черепки. Такова уж судьба поводырей, которые не оправдали надежд...

Сновида и Роста распяли на кресте, установленном на церковной площади, и сожгли живьём. Ни стона, ни проклятий не услышали люди из уст старых волхвов. Пепел от этого костра рассеяли по ветру. С тех пор осталось одно грустное воспоминание.

Долго люди обходили стороной Боярский лес и заброшенное капище в нём. А потом исчезли из памяти людей имена Сновида и Роста.

Зато долго ещё помнили воеводу Яна и его пребывание в Василькове-граде.

На Дмитрия Мироточивого, праздник которого падает на месяц октябрь, воевода отыграл свою свадьбу в княжеских теремах. В жёны взял дочь кузнеца, ту самую Гаину, которую выхватил прямо из волховского пламени.

Отец Михаил ещё долго в своих проповедях рассказывал о Божьем персте, который указал Яну Вышатичу дорогу к требищу, помог разгромить мятежников и спасти суженую свою, Богом для него избранную жену – Анну Претичеву. Кто был сим перстом Божьим, отец Михаил не говаривал. Воевода также не вспоминал Наслава. К чему? Так более доверия и больше славы ему.

Наслав же о себе ничего не мог сказать. Был далеко от воеводиного ока. Побаивался, что Яновы мечники охотятся за ним, убежавшим татем. Ибо отряд Роста весь был схвачен. Некоторых повесили ещё в лесу, некоторых бросили в яму-поруб, а кое-кто купил себе прощенье изменой. Сбежавший печерский черноризец, который приблудился к Росту, тот самый Еремея, да Наслав не знали, где приклонить голову.

Вот так оба и появились на Печерских кручах под стольным градом Киевом.

Стояла глубокая осень. Ветер подгонял тяжёлые стада обвисших серых облаков над взгорьями правого берега Днепра. Сердито пенились седые мутные воды реки, даже казалось, что ворчит она и кружит в чёрных водоворотах шальные круги, поглощая всё, что, случалось, падало с берега в воду. С прибрежных дубрав и лесов тучами поднимались сухие жухлые листья, уже прибитые изморозью первых холодов. Оголились каменные и деревянные стены Печерской обители. Чёрными слепыми норами воззрились к небу узкие влазы в монашеские пещеры схимников, которые нынче опустели. Черноризая братия перебралась за стены, в кельи. Надо всей монастырской горой кружили стаи крикдивого воронья. Предвещали морозы, снега, буревеи...

Двух приблудших нищих в обитель не пустили. Вратарь-мних оповестил о приказе отца игумена – никого из мирян не впускать во двор монастыря. Дальним странникам отводился небольшой дом вне монастыря.

Там можно было остаться на ночь, согреться у печи, похлебать постных щей или чечевичной похлёбки, которую сам Иисус Христос с удовольствием хлебал. И только к заутрене да на вечернюю молитву можно было попасть в монастырский храм.

Еремея ходил насупленный и угнетённый. Мучился мыслью: примет ли его назад отец игумен Феодосий и какое покаянье назначит ему за ослушание?

Кутаясь в рваную монашескую рясу, дабы спрятать своё грешное тело от леденящего ветра, вратарь-мних сочувственно пританцовывал около этих двух приблудших. Топал на месте почерневшими, в трещинах подошвами, не знал, чем помочь этим бездомным. Сколько нынче голодных и оборванных бродит по дорогам от града ко граду, от села к селу!.. Холопы[59]59
  Холопы – категория феодально-зависимого населения в Киевской Руси; зависимый смерд, находящийся в положении раба; обельный холоп – полностью зависимый раб.


[Закрыть], изгои[60]60
  Изгои – люди, вследствие житейских условий утратившие положение в обществе, изгнанные из него.


[Закрыть], рядовичи[61]61
  Рядовичи –  зависимое от феодала земледельческое население в Киевской Руси, которое отбывало повинности на основе договора – ряда.


[Закрыть], закупы[62]62
  3акупы – категория феодально-зависимого населения в Киевской Руси, которое брало у своего феодала ссуду-купу – за проценты.


[Закрыть], разорённые княжескими продажами, вирами, боярскими правежами и потягами... Люди, изгнанные из своих огнищ половецкими набегами... И всякий иной разорённый убогий люд...

Вдруг монах-вратарь что-то припомнил. Вытянул голову из старого грязного платка, который был накручен вокруг шеи, дохнул гнилью зубов в лицо Еремее:

   – Или вот что: завтра князь Святослав приедет к обители. Будет мириться с отцом Феодосием. Наш игумен не хочет признать старейшинство на Руси черниговского князя. Игумен упрям. Говорит: попустишь грех сей одному, иные князья начнут один другого со столов спихивать и мятежить. Оттого земле нашей горе и разоренье.

   – Правда сие, брат... – кивнул дырявой скуфейкой Еремея. Вратарь обрадовался, что нашёл понимающего собеседника, оживился.

   – Говорит: старейший князь должен держать в узде меньших князей. Дабы меньшие слушали старшего. Яко сие водится среди братии нашей. Никто не может ослушаться ни игумена, ни пресвитера.

Пробудились ни свет ни заря. В душном виталище[63]63
  Виталище – жилище, помещение.


[Закрыть] странноприимного дома полно людей. Спали все вповалку, на постеленной на земляном полу соломе. Спали одетые и обутые, плотно прижавшись один к другому спинами. Густой, будто вязкий воздух пропах крепким потом, портянками, сыромятиной, овчиной. От печи-мазанки, из-под заслонки, тянуло сизым угаром – заброшенные в печь вечером дрова не горели, шипели и обугливались. Сквозь небольшое окошечко продирался свет угасающих звёзд. Время к заутрене. Странники зашевелились, заохали, зашептали молитвы. У каждого было своё горе, своя беда, от которой желали попросить заступничества и помощи у отцов черноризцев.

Богомольцы торопились к церкви. За ними направлялись Еремея и Наслав.

В маленькой деревянной церквушке Успения Богородицы, поставленной ещё первым монахом печерским Антонием с братией, уже неистово бил поклоны отец Феодосий.

Еремея и Наслав едва протиснулись за порог церкви – там уже было полно монахов. Все уважительно слушали негромкое бормотание престарелого Феодосия. И чем больше слушали его моленье, тем большая оторопь брала за душу. Не Божьи слова, не молитвы произносил Феодосий. Какие-то проклятья богохульные возносил гласом своим против нового киевского князя Святослава!

   – Не по закону воссев на отчем престоле, грех великий сотворил властелин. Изгнал брата своего старейшего, который был ему вместо отца, в чужую землю лядскую. Глас крови убиенных вопиет на тя, княже, до Бога, яко кровь Авелева на Каина! На гонителя и убойника, братоненавидника и согрешителя пошли, о Господи, свою карающую десницу, да утвердился бы на земле нашей закон старейшинства во благо всей Руси... Да убоится сын восстать супротив отца, а меньший брат на старшего руку возняти!.. Да быти в законе заповедям Ярослава, сына Володимирова, первокрестителя и апостола земли Русской!.. Утверди мя, Господи, духом своим... в сём благом деле! Ничто же ми не мило тако в жизни своей – ни утрата благодатьства, детей, земли... яко мила мне сила и могущество земли Русской...

   – Поди сюда, – тихо позвал Еремея Наслава. – Мне это чудится или в самом деле такие слова молвит игумен?

   – Мне также... будто чудится... против князя коромолит[64]64
  Коромола – крамола, заговор.


[Закрыть]!

Феодосий же возносил руки к алтарю:

   – Верни, о Господи, законного князя нашего, христолюбивого Изяслава, сына Ярослава Мудрого, и сотвори закон...

Невменяемость игумена захватила и монахов. Они ошалело били поклоны и осеняли себя крестом.

Наконец Феодосий устал. Братия зашуршала одеждами, затопала, расступилась, пропуская своего пастыря к выходу. Еремея и Наслав протолкались ближе к нему. Наконец расстрига поймал минуту, упал на колени перед игуменом.

   – Владыка благой! Помилуй мя и не сотвори гнева на слабость духа. Позволь вернуться под десницу твою в обитель!

Высокий белобородый старец в простой грубой рубахе тяжело опёрся на подставленное плечо своего келейника.

   – Сие ты, Еремея? Вернулся?

   – Я, отец святой... Прости...

   – Поднимись, сын мой. Со слезами буду молить Бога, дабы душу твою буйную упокоил и научил терпению.

Еремея ухватил старческую руку игумена и приложился губами. Старец не отнимал руки. Смотрел вперёд себя куда-то вдаль, уже мыслью витая далеко от покаявшегося грешника. Вдруг его взгляд остановился на незнакомом лице парня.

   – А это кто?

   – Побратим мой, отче. Прими его в своё стадо...

   – Прими, отче... – Наслав склонил голову на грудь.

   – Хощеши быти достойным черноризцем, присмотрись к нашему житию нелёгкому, чадо. К молитвам, к труду неусыпному во имя Бога.

   – Хотел бы, отче... в монашеский сан... – бормотал Наслав.

   – Благое твоё хотенье, чадо, и помысел благодатный. Но взвесил ли свои силы? Довольно ли имеешь терпения блюсти суровые законы нашего быта? Не позовёт ли тебя назад богатство и слава суетного мира? Господь ведь учил: «Никто же, поклав руки свои на рало и глядя назад, недостоин быть в царстве небесном». Тако и мних. Подумай вначале. Иди к отцу Никону, пресвитеру. Будешь послушником.

Игумен закрыл старческие веки, отдыхая от слов. Потом двинулся медленно ко вратам.

Монастырский привратник уже нёсся навстречу игумену, отбивая на бегу поклоны.

   – Владыка! Князь Святослав перед вратами давно стоит. Но ты велел не пускать его к обители. Я и не открыл ворот.

Игумен величественно остановился. Выпрямил спину, занёс вперёд свой сучковатый посох.

   – Теперь велю открыть.

Перед вратами, которые спешно открыл монах, стоял князь Святослав со своей свитой.

   – Повелел мне прибыть, владыка, а сам не пускаешь в обитель. – В князевом голосе слышится обида.

   – Се бо вельми ся радую, – ответил Феодосий, – брат мой моё слово исполнил! – Гордо поглядел в лицо князя. – Теперь иди.

Князь Святослав Ярославич, третий сын Ярослава Мудрого, был уже в летах. Приземист, с седыми прямыми волосами на голове, подрезанными под круг. Округлённое, отяжелевшее тело делало его похожим на могучий дубовый пень. Он неуверенно сделал шаг навстречу высокой осанистой фигуре игумена, который от величественного чёрного клобука казался ещё более высоким.

   – Отче! – Князь Святослав ещё раз неуверенно шагнул к Феодосию. – Боялся, что не пустишь меня в обитель свою.

   – И не пустил бы, кабы не печаль моя и не боль моя за прегрешения твои зело великие, княже...

Святослав растерялся. Оглянулся на своих бояр, будто искал у них силы. Наслав вместе со всеми посмотрел на тех, у кого князь Святослав искал поддержки. В то же мгновенье узнал среди них воеводу Яна. Он единственный на этот беспомощный взгляд Святослава выступил ему навстречу и уверенно положил руку на рукоять меча. Возможно, от этой его готовности уверенность вернулась к князю. Наслав тем временем спрятался за чью-то широкую спину – не узнал бы его воевода!..

Еремея понял встревоженность Наслава. Наклонился к нему:

   – Не бойся, отец Феодосий нас не выдаст.

   – Истину молвлю тебе, отче, – тем временем, осмелев, Святослав приближался к игумену, – коль возвестили бы мне, что отец мой восстал из мёртвых, не был ся тако радоваться, яко твоей благосклонной воле позвать меня сюда. – Князь уже приложился к руке игумена. Оторвавшись, продолжал: – Давно ведь желаю, отче, побеседовать с тобой и духовными словесами насытиться.

– Да что гнев наш против власти державной? – Феодосий, впрочем, даже головы не склонил перед князем. – Сия власть – выше всего. За неё должен Богу молиться. Идём, князь.

Святослав, прижимая к груди соболью шапку, медленно ступал вослед игумену. Старался поймать суженными от напряжённою внимания зрачками мысли и намерения Феодосия. Что сделает дальше? Какие слова ему приготовил?

Лицо игумена было суровым и непроницаемым. Взгляд – углублённый в какую-то тревогу, которая стянула вокруг глаз сухую, восковую кожу лица.

В свои глубокие лета отец Феодосий хотя и сник силой, но телом казался таким же могучим, каким прославился среди печерских жителей. Когда-то ему ничего не стоило, бывало, ночью, когда вся братия засыпала, перетереть на жерновах всё зерно для выпекания хлебов, которое распределялось для помола поровну между многими монахами. Мог также подняться на рассвете раньше других и порубить все дрова, заготовленные для рубки на неделю. Не шелохнувшись, мог сидеть на земле, у пещеры, с оголённой спиной, в которую впивались мухи, оводы, комары, и прясть шерсть, чтобы из неё соткать одежду для всей братии. Вельми терпелив и упрям в труде был сей отец Феодосий, как и неисчерпаем в своих молитвах. С таким же упрямством теперь он стоял на защите непоколебимости киевского княжеского стола и закона державы.

Закон! – сие главная сила, которая должна придавить своеволие буйных Рюриковичей[65]65
  ...буйных Рюриковичей... — Рюриковичи – династия русских князей, в том числе великих князей киевских, владимирских, московских и русских царей (кон. IX—XVI в., последний Рюрикович – царь Фёдор Иванович), считавшихся потомками Рюрика – начальника варяжского военного отряда, якобы призванного ильменскими славянами вместе с братьями Синеусом и Трувором княжить в Новгород.


[Закрыть] и заставить их клонить свои мятежные головы перед Властью, освящённой Божьим Словом. Закон! – сия сила, считал игумен, должна утвердить единодержавие, какого достигли ещё Владимир Креститель и Ярослав Мудрый с помощью Церкви.

Теперь рассыпалось это единовластие. Князь Ярослав Мудрый пред смертию поступил неразумно, разделив землю между тремя оставшимися в живых своими сыновьями – Изяславом, Святославом и Всеволодом[66]66
  ...разделив землю между... Изяславом, Святославом и Всеволодом. — Изяслав. – См. коммент. № 36, Святослав. – См. коммент. № 43. Всеволод – Всеволод I Ярославич (1030—1093) – князь переяславский (с 1054 г.), черниговский (с 1077 г.), великий князь киевский (с 1078 г.), сын Ярослава Мудрого. Вместе с братьями Изяславом и Святославом вёл борьбу с половцами, участвовал в составлении «Правды Ярославичей».


[Закрыть]. Теперь началась распря между ними. Заводчиком в ней стал волостель[67]67
  Волостель, волостелин – правитель, властитель, управитель волости.


[Закрыть] Чернигово-Северской земли, сей лукавец Святослав, что так послушно и виновато шёл нынче за игуменом.

Молча двинулись в храм. Молча молились – каждый о своём. Потом зашли в тесную келию игумена.

   – Ещё в Чернигове слышал о силе твоего слова, отче. Ты еси светоч на земле Русской. – Святослав откровенно льстил.

   – Да. Но ведь хотел меня заточить? – ясно и спокойно взглянул Феодосий князю в глаза. Эта ясность не дала возможности Святославу слукавить.

   – Грешен есмь, отче... прости...

   – Бог простит...

   – Искренне тебе молвлю: не хотел ты признавать меня киевским великим князем. Велел ведь в ектении[68]68
  Ектения – моление, читаемое дьяконом или священником.


[Закрыть] и сейчас называть киевским князем Изяслава, – обиженно исповедовался новый киевский властелин.

   – Правду тебе сказали твои доносчики, – спокойно согласился Феодосий. – Ибо ты супротив закона пошёл и неправдой сел на отчий престол. Велик бо грех есть переступать заповедь отца и закон державы! – Сурово поднял вверх указательный палец.

   – Грешен есмь. Прости! Не имей гнева на меня. Брат мой Изяслав хотя и старейший, но безвольный. Окружил себя иноверцами и купчинами.

   – Ведаю сие. Изяслав верой был нестоек. Но это уже наши хлопоты. Князю приличествует быть веротерпимым. Отец его – Ярослав – поставил в Новеграде епископом Луку Жидяту. Он сподобился великому князю силой своей веры. Жидяту выкрестил сам Илларион. И был он, Жидята, истинным христианином, яко и апостол Павел, и иные апостолы Христа.

   – Да, но Лука Жидята был истинным, а брат мой – колеблющийся в вере. Сам говоришь.

   – Но разве из-за этой его неустойчивости ты отобрал у него отчий стол? Разве ты из-за этого пограбил его золото и перетащил его в свои онбары?

   – Грешен, отче...

   – Если чувствуешь сей грех – верни брату киевский стол. По закону русскому.

Святослав вздохнул. Взглядом что-то высматривал в золотистой верхушке собольей шапки, которую мял в руках.

   – Не потому стол отобрал, дабы ему возвратить. Сему не бывати! – твёрдо молвил. – Но без твоей поддержки, велемудрый отче, мне долго не удержаться в Киеве. Иные князья меня столкнут, снова начнутся крамолы между нами... Подопри меня. Утверди в Законе Божьем своим словом. Ты ведь знаешь, что, когда брат мой Изяслав изгнал из пещеры схимника Антония, я ведь дал ему защиту в Чернигове, на Болдиных горах. И Печерскую обитель я никогда не забывал. И ещё больше буду жаловать землями, и лесами, и добром всяческим. – Святослав оглядел келию. – Тесно у вас уже стало. Нужно ставить новые храмы и новые келии. Подарю обители вот эту гору, которая возле обрыва. Ставьте с братией новую церковь. И денег дам.

Феодосий вздохнул. Хитёр этот Святослав. Знает, как подойти к игумену.

   – За подарок обители – благодарение тебе... – Феодосий немного подумал и досказал: – И слава. Но не забывай – на чужом месте сидишь. Ломаешь силу, какой держится крепость земли – закон.

Феодосий устал от этих поучений и увещеваний. Твердолоб и упрям сей Ярославич и к власти жаден. Не отдаст её добром.

Святослав молча вышел из келии. На пороге перекрестился, прислушиваясь. Кажется, отец Феодосий не послал ему вдогонку проклятия. И на том – спасибо!

Поспешил к своим боярам.

   – Ян и ты, Чудин, сегодня же пришлите обители мёда, воска, зерна из моего двора – ко столу святым отцам. Пусть молятся за нас.

   – Сегодня и будет! – первым поклонился Вышатич и двинулся к воротам. За ним все остальные со Святославом во главе...

   – Всё же угомонили Феодосия, – прошепелявил им вслед Еремея, провожая свиту недобрым взглядом. – Стар уж стал. К Божьему раю готовится...

После того как Феодосий в своей пещере благословил молодого послушника, пресвитер печерский отец Никон постриг его в монашеский сан и нарёк новым именем. Отныне навеки исчез стыдливый парень Наслав. На свет явился молодой сероглазый монах Нестор, вдумчивый и молчаливый. Дни и ночи просиживал он над книгами. Читать был научен сызмальства, ещё в Василькове, где со времён князя Ярослава дьяки брали в науку смекалистых. Но писать не умел. Тяжёлое это дело – выводить азы и буки на пергамене, составлять из них слова, а в те слова вкладывать мысли. Чтобы не пустыми были... Нестор целый год положил на сие умение свой труд. Пока не одолел мудрости писания. А потом с удовольствием просиживал над пергаменами – то переписывал из Четьи-Минеи[69]69
  Четьи-Минеи – сборники житий святых, составленные по месяцам в соответствии с днями чествования Церковью памяти каждого святого.


[Закрыть], то что-то своё уже выводил. Интересно, когда твои мысли в слова выливаются...

Неожиданно тихий монастырский рай обернулся для него адом. Виной было и не книжное обучение, к которому пресвитер Никон посадил молодого мниха, и не труды в трапезной или на монастырской ниве. Его тело вдруг начали истязать бесовские искушения. Лукавые проделки диавола мучили молодого постриженника и днём и ночью. Путали-запутывали его сердце в сетях воспоминаний, от которых, считал, он отрёкся навсегда.

Наипаче допекал диавол, когда приводил в его келию образ Гаины. В её глазах то потухало синее пламя, то покрывалось сизым пеплом, то снова пылало. Она протягивала к нему руки и вдруг начинала рыдать: «Зачем спас меня от Перунова огня? Почто отдал косоглазому слюнявцу?»

Нестор тогда срывался в бег. Перебирался через монастырскую стену, продирался сквозь чащобу и едва видимой тропинкой направлялся к Перевесищу, а потом, мимо Лядских ворот, поднимался к Княжьей горе. Невдалеке от княжьего двора, у самого Боричева спуска – узвоза[70]70
  Узвоз – крутой спуск (древнерус.).


[Закрыть], возвышался розовато-каменный терем тысяцкого Яна Вышатича. Дом его был высок, о пяти башнях, стоявших рядом одна возле другой. Дом был на подклети, имел большие окна, кругло вырезанные вверху и украшенные резьбой. В рамы окон были вставлены цветные прозрачные пластины, похожие на смальту, какие изготовляли греческие рукоделы для дворцов своих царей.

Сей терем скорее напоминал пышные хоромы великого князя, которые невдалеке когда-то поставил и украсил Владимир.

Вокруг Янового дома были выстроены медуши[71]71
  Медуши – помещение для сохранения меда.


[Закрыть], бретьяницы[72]72
  Бретьяница – амбар, кладовая.


[Закрыть], онбары, псарни, соколярня; конюшни стояли далее, за большой оградой, которая разделяла двор боярина на две части и окружала его дом глухой стеной. А далее, за ограждённым двором, у спуска на подольские улицы, были поставлены хлевы, курятники, коровники, хижины для дворовой челяди. Здесь мычала, блеяла, ревела, гоготала в сотни голосов домашняя животина, меж которой носились постоянно десятки погонщиков, челядников, поваров...

Сюда боярин, видимо, редко заглядывал. Здесь хозяйничали стольники, конюшие, тиуны, биричи, каких было полно во всяком добром боярском дворе. Да и в своих пышных палатах Ян не задерживался около боярыни. Непоседливый воевода постоянно был в походе – то шёл в полюдье, за данью для князя, то в далёкую Ростовскую землю или на Белоозеро мятежи тушить. То составить с иным волостителем – мелким или могущественным – ряд-договор на мир или войну. Воинственный Святослав Ярославич утверждал себя на всей земле и лукавством, и лестью, и раздачей земель – и мечом. Бросал свои рати со старшим сыном Олегом на половцев, посылал на помощь полякам, на Вислу, против чехов. Принимал немецких послов и хвалился пред ними златом и серебром, узорочьем и пушниной. Дабы и в далёких землях ведали об его богатствах и могуществе. И в самом деле, император Священной Римской империи Генрих IV[73]73
  ...император Священной Римской империи Генрих IV... — Генрих IV (1050—1106) – германский король и император Священной Римской империи (с 1106 г.), из Франконской династии.


[Закрыть], который жаждал вначале помочь изгнанному братьями князю Изяславу, опешил от тех богатых даров, которые привёз его посол Бурхард Трирский из стольного града Русской земли. В немецкой хронике позже было записано: «Бурхард привёз королю столько злата, серебра и драгоценных одежд, что никто не помнит, дабы когда-нибудь такое богатство привозилось в немецкую державу». Генриху сразу расхотелось помогать нищему-изгою князю Изяславу...