Текст книги "Последний Герой. Том 9 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 8

Сергей отшатнулся, пытаясь зажать рану. Рука с ножом вновь ударила его. Он закрылся, отмахнулся руками, превозмогая боль, попал по уху, зацепил серёжку, сорвал – она звякнула, покатилась по полу и закатилась под стол, блеснув зелёным огоньком.

Такие же зелёные огоньки, как в том камушке, горели сейчас в глазах Кати – глазах хищницы, безжалостных, ярких. Она била и била ножом своего обидчика, своего пленителя. И не остановилась даже тогда, когда он, уже лежал на полу своего дома, не дыша, с застывшим стеклянным взглядом в луже собственной крови. Он был мёртв, а Катя всё била и била.

И остановилась, только когда совсем обессилела. Села рядом, окровавленными руками закрыла лицо и заплакала. Потом вдруг затихла, выпрямилась. В ней будто что-то щёлкнуло, переключилось. Будто проснулся другой человек – холодный, расчётливый, тот, кто пришёл сюда неслучайно.

Тот – кто пришел мстить. За себя. За отца, которому поломали жизнь. Его хоть и не посадили по наговору того подростка, но дали понять – в школе он больше не нужен. Катя тогда отвернулась от него, поверила чужим словам, поддалась общему мнению. Уехала, чтобы не быть объектом травли, покончила с прошлой жизнью, поступила в колледж.

Но потом поняла – она ведь похожа на него. И даже если он был виноват. Даже если всё, что рассказывал Крюков – её одноклассник Крюков, – оказалось правдой, она бы теперь его не осудила.

Тогда она была малолетней дурой, так ей теперь казалось. Только теперь до Кати дошло, что семья – это всё, что у неё осталось, что за родню держаться нужно крепко, защищать до последнего, беспощадно уничтожать каждого, кто угрожает, кто причиняет боль. Всю ту боль, что копилась годами, она выплеснула сейчас в эти удары ножом.

– Где же ты, папа? – всхлипывала она.

Перед ней лежал труп, но это её не пугало. Залитый кровью, искалеченный, со стеклянным взглядом. В голове была одна мысль – найти отца, узнать, куда он пропал. Уже по городу поползли слухи, что тут завёлся людоед. Неужели это ты, папа? Неужели ты действительно убивал и тогда, и сейчас?

– Я должна тебя найти, чтобы попросить прощения, – прошептала она себе и встала решительно.

Сорвала с раковины полотенце, завернула в него окровавленный нож, спрятала за пазухой куртки, застегнула молнию и вышла из дома, оставив дверь широко открытой.

* * *

Я сидел за столом и размышлял.

Фёдор Евгеньевич Крюков – молодой учитель физкультуры. Интересно, что Геннадий Строков тоже когда-то был физруком. Его тогда уволили, когда подросток Крюков попытался обвинить его в очень и очень нехороших преступлениях. Никто тогдашнему мальчишке не поверил, но Строкова из школы всё же выгнали. А теперь, выходит, на его месте работает тот самый, кто когда-то писал на него заявление.

Надо, просто необходимо всё прояснить про то заявление и поговорить с Крюковым.

Я сел в машину и отправился в школу № 1 города Нижнереченска – обычную общеобразовательную, не лицей и не колледж. Здание старой постройки: крашеный фасад, затертые до блеска полы холла, запах мела и столовой встречает от дверей. Наскоро осмотревшись, я зашагал прямо к директору.

Директор – женщина в старомодном кардигане, с собранной в скупую аккуратную шишку причёской – встретила меня хмурым взглядом, едва я переступил порог. Очевидно, приняла за выпускника педвуза или кого-то, кто пришёл проситься на работу. Ведь на родителя школьника я по возрасту не тянул.

– Если что, – сразу сказала она, – мест нет. Идите во вторую школу. А вы кто вообще по педагогической специальности?

– Да нет, я не устраиваться, – ответил я. – Я из полиции.

– А… извините, – всплеснула она руками. – Да, конечно, проходите.

Строгость с её лица сразу спала, появилась участливость, даже что-то вроде тревоги.

– Вы, наверное, по поводу поведения Коли Земцова? – уточнила она. – Так его давно пора ставить на учёт в детскую комнату.

– Нет, – сказал я. – Я не из ПДН. Я из уголовного розыска.

Я показал удостоверение. Она прищурилась, прочитала фамилию и воскликнула:

– Ой! Вы так не пугайте меня, Максим Сергеевич. Что же натворили в этот раз мои ученики? Вы знаете, наша школа одна из лучших, она образцовая. Не хотелось бы, чтобы пятно легло на неё. И вообще у нас скоро смотр, мы к нему готовимся и хотим снова завоевать кубок лучшей школы в районе.

Я сделал рукой жест, чтобы она остановилась, а потом глянул вопросительно.

– Белла Александровна, – тут же представилась она.

– Подождите, Белла Александровна, – сказал я. – Можно я скажу?

– Да-да, конечно, говорите, Максим Сергеевич, присаживайтесь. Но если вы по поводу…

– Да подождите, – прервал я её. – Вы не угадаете, по какому поводу.

– Да-да, хорошо, – быстро закивала она, но при этом посмотрела на меня так, будто я у голодного котлету отобрал.

Любят учителя поговорить, особенно директора. Профессия обязывает – у них демагогия в крови.

– Мне нужен Крюков Фёдор Евгеньевич, – быстро выпалил я, пока директриса снова не успела встрять со своими рассуждениями.

– Фёдор Евгеньевич? – удивилась педагог. Её аккуратные дугообразные брови выгнулись ещё выше, став похожими на подковы. – Он в чём-то виноват? Этого не может быть!

Она выдохнула, всплеснула руками и с новыми силами продолжила:

– Федор Евгеньевич у нас лучший молодой специалист. На конкурсе профмастерства в области занял первое место среди молодых специалистов общеобразовательных школ. Фёдор Евгеньевич – наша звёздочка. Я, знаете, даже предлагала ему стать завучем, несмотря на его молодой возраст. Но он сказал, что ему ближе непосредственно учительская работа, чем административная деятельность и работа с бумажками… Знаете, сколько у завуча дел? Надо всё решать, планы, расписание согласовывать, родительский комитет…

– Подождите, подождите, – прервал я. – Стоп, стоп, стоп. Меня не интересуют завучи, меня интересует физрук, – сказал я уже более резко.

– Ну да, да, конечно, – закивала она. – А какое у вас к нему дело?

– Я с ним лично поговорю. Могу вас заверить, ничего Фёдор Евгеньевич не совершал, никаких правонарушений, преступлений. Мне просто нужно по одному делу его опросить.

– Фух, – выдохнула она, – напугали вы меня, молодой человек. Я уж думала…

– Где Крюков? – спросил я сухо.

– Он на первом этаже. Лестница, налево, там спортзал. Он сейчас там, ведёт урок. Вы не могли бы дождаться перемены, чтобы…

Я не дослушал. Вышел, прошёл по школе и нашёл спортзал.

Тихо зашёл внутрь. Свежий ремонт, стены покрашены, пол блестит. Ребятишки занимаются. Класс, судя по возрасту, седьмой или восьмой. Школьники сдавали прыжки через перекладину – прыгали, падали на маты, кто неловко, кто с азартом.

Физрук – в красном спортивном костюме, со свистком на шее. Молодой, плечистый, светловолосый – будто с обложки плаката, а не из провинциальной школы. Подбадривал учеников, поправлял, показывал технику, всё вёл, как положено, в соответствии с программой.

И ребята не слишком шкодили, заняты были упражнением.

Я сел на лавочку у стены, наблюдал. Через пару минут физрук заметил меня, нахмурился, подошёл.

– Молодой человек, здесь в обуви нельзя, только в сменной, – сказал он строго.

– А у вас бахил не будет? – спросил я.

– У нас не больница, – сухо ответил он. – И вообще, вы по какому поводу?

Я не стал доставать удостоверение при ребятишках, тихо сказал:

– Уголовный розыск. Старший лейтенант Яровой. У меня к вам несколько вопросов, Фёдор Евгеньевич.

Он чуть смутился, будто не знал, как реагировать.

– Но у меня урок, – с сомнением проговорил он.

– Ничего, – ответил я. – Я подожду, понаблюдаю.

– Да нет, что вы, – отозвался он, – что я вас буду задерживать.

Говорил он поставлено, чётко, даже слишком выверенно для провинциального физрука. Было непривычно слышать такую речь – спокойную, правильную, почти книжную.

«Ну что ж», – подумал я, – «Учительская доля такая. Всё время под прицелом – лицо школы, пример для воспитанников, и конкурсы ещё».

Дунув в свисток, физрук крикнул:

– Так, ребята, внимание! Закончили упражнение! Сейчас Коростелев и Лаптев натягивают сетку волейбольную, и оставшееся время играем в волейбол. Поделитесь на две команды, но только не как в прошлый раз, чтобы все мальчики в одной команде оказались. Сделайте смешанные, а лучше… давайте так, три команды.

– Фёдор Евгеньевич, я не умею играть в волейбол! – крикнул кто-то.

– Скворцов, тогда посидишь на лавочке и посмотришь, – спокойно ответил он.

– А может, лучше футбол? – выкрикнули с другого конца.

– В футбол девочки не играют, – отрезал он. – Так, всё, прекратили пререкания. Я сейчас приду.

Ребятишки стали натягивать сетку, а мы вошли в тренерскую. Внутри стол, ноутбук, шкаф с кубками, грамоты на стенах. Классного журнала я не увидел – видимо, сейчас всё в электронном виде ведут.

– Максим Сергеевич, присаживайтесь, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Что вы хотели? Какое у вас ко мне дело?

– Десять лет назад вы, помнится, пытались написать заявление на некоего Строкова, – сказал я.

Фёдор нахмурился. По лицу пробежала тень, лёгкое напряжение, но он быстро взял себя в руки.

– Ну, было дело, – пожал плечами. – И что? Столько лет прошло.

– Можете рассказать, что именно произошло?

– А что вас интересует?

– Ну, вы обвиняли Строкова, что он, извиняюсь за выражение, хотел вас… съесть.

– Ой, да мало ли что я там наговорил, – махнул рукой физрук. – Молодой был. Было и прошло. Сейчас у меня всё хорошо. Повышение категории предстоит, классное руководство предлагают. Я даже вспоминать не хочу то время. Неприятно, знаете. Тогда надо мной посмеялись – и в полиции, и даже родители, никто не поверил. Ну и что теперь об этом вспоминать?

– А то, – сказал я, – что вы, наверное, слышали, что творится в городе.

– А что творится в городе? – спросил физрук, уставившись на меня с любопытством.

И любопытство это было настоящее, не поддельное.

– Ну как, – ответил я, – уже теперь на каждом углу трещат, что у нас в городе людоед завёлся.

Фёдор машинально потеребил свисток на шнурке, глянул на меня внимательно.

– Да? Интересно… – проговорил он.

– Вот и мне интересно, – сказал я. – Тогда вы говорили, что якобы Строков – людоед. А теперь у нас уже есть жертвы.

Я не стал ходить вокруг да около и рассказал ему всё как есть. Городок маленький, слухи бегут быстрее газет. Хоть в СМИ и не было ни строчки, и официальных комментариев из ОВД Нижнереченска тоже никто не давал, но люди наверняка уже знали всё. Город потряхивало от этих разговоров. О людоеде, обнаруженных телах и убийстве участкового.

– Были обнаружены два расчленённых трупа, – сказал я прямо. – Некоторые части тел были сварены, а некоторые вообще отсутствовали. Будто их кто-то употребил в пищу.

Я посмотрел на Крюкова и тихо добавил:

– Ну, обглоданных костей мы не нашли. Но для чего ещё варить мясо, если не собираешься его сожрать?

Физрук чуть побледнел, опустил глаза.

– Ну, и неужели вы не слышали про это? – спросил я.

– Ну, я думал, это всего лишь слухи, – заверил Крюков. – Что-то подобное говорили в учительской. Знаете, это всё рассказывала Лидия Петровна, учитель географии. Она вечно собирает все слухи, верит во всякую чепуху. До сих пор уверена, что снежный человек существует, и даже пытается это как-то научно доказать, обосновать. Вечно ей что-то мерещится, то Меркурий помянет, то ещё что. Мы все уже привыкли к ней.

– Нет, – сказал я спокойно. – Это не слухи. Очень может быть, что этим самым людоедом и является Строков.

– Ну, так вы проверьте этого Строкова, – совершенно серьёзно предложил физрук.

– Проверили, – ответил я.

– И что? – спросил он.

Я выдержал паузу, наблюдая за его лицом. Любопытство, настороженность и что-то вроде давней боли мелькнули в его взгляде. Но настолько глубоко, что понять точно, какие чувства он испытывает, я не мог.

– Этого Строкова нет, – сказал я. – Он исчез. Причём незадолго до того, как нашли расчленённые тела в «ведьмином» домике. А ещё его ищет дочь. Ваша одноклассница.

– Катька, что ли? – фыркнул Крюков. – Надо же. Непонятная девчонка была. Вроде, тихоня-тихоня, а себе на уме. Такая, знаете, тёмная лошадка. Она всегда была изгоем в нашем классе.

– Почему? – спросил я.

Разговор неожиданно перешёл на Катерину. И я не стал его прерывать – не из любопытства, а с профессиональной точки зрения. Мне это было действительно важно и интересно.

– Ну, она, знаете, как-то… мне кажется, – начал Крюков и немного помедлил. – Мне кажется, Катя стеснялась, что её отец – бывший вояка, а при этом работает в школе. Её дразнили даже. Признаться, у Строкова не особо выходило ладить с детьми. Он не пользовался авторитетом у воспитанников. Вообще был таким… солдафоном, я бы сказал. Педагогические методы ему были чужды. Но тогда был большой некомплект, брали всех подряд. Зарплаты мизерные, вот его и взяли на ставку физрука.

– И вы были его учеником, в том классе, где он вёл физкультуру, – уточнил я. – Ну и как он вёл занятия?

– Как вам сказать… – замялся Крюков. – Кроме того, что он не профессионал, это вы и сами поняли.

– А лично какие у вас были к нему претензии? Кроме того, что вы считали его людоедом, – спросил я.

– Да не считал я его людоедом, – раздражённо ответил Фёдор Евгеньевич. – Ну, может, наговорил тогда, чтобы насолить, может, обиделся на что-то. Всё-таки учитель – это призвание. А он… Он – бездарь.

– Ну да, – кивнул я.

– Я вот сейчас стал учителем и веду физкультуру. Я ведь тогда и сам хотел быть учителем с самого детства. Книжки методические читал, по педагогике, по воспитанию, по физическому развитию. Тогда уже пытался носом ткнуть этого Строкова – мол, неправильно вы делаете, не так ведёте. А он злился.

– Потому что вы его поправляли, – уточнил я. – Поэтому он вас невзлюбил, да?

– Наверное, да, – ответил Крюков. – Был у нас, в общем, такой хронический конфликт.

– И вы его оговорили, сказали, что он людоед, – произнёс я. – Как-то не стыкуется, Фёдор Евгеньевич. Как это можно было вообще такое придумать? Физрук-людоед? Ну это же бред.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Нет, я вам не верю, Фёдор Евгеньевич, – сказал я. – Говорите уже правду.

– А кому сейчас нужна эта правда? – тихо проговорил он.

– Мне, – ответил я. – В городе происходят убийства. Мне нужно найти того или тех, кто убивает людей. Любая информация может быть полезна. Если вы, Федор Евгеньевич, уж такой правильный, за педагогику, за методику, за все эти законы и воспитание – поступайте правильно, говорите правду. Я не прошу вас раскрывать прошлое, – сказал я. – Скажите это мне не как сотруднику, а как товарищу.

– Как… товарищу? – переспросил он, словно не до конца понимая.

– Да, по секрету, – ответил я. – Я никуда это официально не буду указывать. Просто расскажите, чтобы я был в курсе и мог действовать дальше. Это повлияет на дело даже в таком виде, поверьте.

Фёдор нахмурился, покрутил в руках ручку.

– Хорошо, – пробормотал он. – Только никаких бумаг и подписей, ладно?

– Никаких, – кивнул я. – Просто говорите.

Он опустил глаза.

– Мне самому стыдно в этом признаваться, – проговорил Фёдор Евгеньевич. – Но дело было так. Однажды кто-то сказал, что наш Строков боится крыс. Знаете, он бывший военный. Говорят, где-то бывал в плену, держали его в яме, там были крысы. С тех пор он их до ужаса боялся. Они ему всё это напоминали.

Я слушал и не перебивал.

– Я не знаю, правда это или нет, – продолжал он, – но помню случай. Однажды он построил нас в спортзале в ряд, весь класс… и так и держал в строю вместо урока. Мы тогда немного баловались. Ну, возраст. Он заставлял стоять по стойке смирно, кто шелохнётся – отжимайся. Ему вообще-то нравилось унижать. Он любил показывать, кто хозяин.

– Тот еще педагог, – хмыкнул я.

– Я же говорю, – с готовностью кивнув, продолжал Крюков, – он был солдафон, он нас унижал. И вот когда он нас продержал целый урок в строю, и когда я возмутился, он заставил меня отжиматься бесконечное количество раз, я уже не помню сколько, даже забыл считать, руки уже меня не держали. Мы, конечно, жаловались и директору, и родителям, но на нас не обращали внимания. Знаете, раньше педагогика была другая, это сейчас всё вокруг ребёнка крутится, а раньше всем было… пофигу. Жив же – и ладно.

– Знаю, знаю, – сказал я, про себе подумав, уж мне ли не знать.

К счастью, молодой учитель пропустил это мимо ушей.

– Так вот, – продолжил физрук, – я поймал большую крысу капканом. Поставил специально капкан на зернохранилище, там водились огромные крысы. И эту дохлую крысу положил в пакет и понёс. Хотел подбросить ему на крыльцо дома ночью, уже даже перелез через забор. Как сейчас помню, луна… тени… но пакет я даже не успел раскрыть, как вдруг откуда-то появился он, Строков. Он в это время почему-то не спал. Потом я уже узнал, что у него бессонница после плена или после войны, но факт в том, что в ту ночь он был на улице и курил. Увидел меня, схватил.

Крюков замолчал, как будто ему было тяжело продолжать. Я помолчал пару секунд, потом кивнул ему – мол, всё понимаю, но лучше продолжить.

– Строков схватил меня, – проговорил Крюков глухо, – связал, бросил в машину. Я пытался кричать – он залепил рот скотчем, связал. Мне сейчас, как видите, тяжело об этом рассказывать…

Он снова помолчал, потом выдохнул и продолжил:

– Увёз меня в тот лесной домик. Ну, тот, что старый и в лесу… Бросил туда, запер. А утром вернулся с мешком. Мешок был окровавленный… – физрук сглотнул. – А в мешке было что-то. Вернее – кто-то. Там угадывались части тела, разрубленные, тяжёлые.

Я слушал, не перебивая.

– Он сказал, что это человек. Сказал, что любит человечину. С тех пор, как попробовал её – ещё в плену. Тогда, когда их держали в яме, – проговорил Крюков. – Им сбрасывали тех, кто умирал. Мёртвых. Тех, кто не выдерживал. Их доставали, разрубали, варили части тел и сбрасывали обратно в яму.

Он закрыл глаза, будто вновь всё видел.

– Кто-то не ел, – сказал он тихо, – а он ел. И привык. С тех пор, говорит, не может от этого отказаться. И вот теперь на его столе окажусь я. Не знаю, как вам это, может, смешно кажется, но… он говорил всё это так спокойно, будто рассказывал что-то будничное. Нельзя было не поверить. Я верил и знал, что мне конец.

Я молчал, внимательно слушал.

– И тогда я понял, что должен выжить, – выдохнул он. – Я не еда. Я не мясо. Я должен выжить. Я умолял его, чтобы он этого не делал, но он только рассмеялся, швырнул мне ту самую дохлую крысу и сказал: «Думаешь, я их боюсь?»

– А что было в мешке? – уточнил я. – Вы видели?

– Не знаю, – ответил он. – Но там точно было что-то, что раньше было живым. Через ткань сочилась кровь.

– И что было дальше?

– Он ушёл, запер меня, сказал, что скоро вернётся, – говорил Крюков, глядя в пол. – Это всегда был мерзкий человек, но я не знал, насколько страшный. Я думал, он просто нелюдимый, просто тихо ненавидит нас всех – детей, школьников, людей. Работает из-за зарплаты, ему неприятна вся эта работа. Но я и подозревать не мог, насколько он был страшным.

Он помолчал, потом тяжело вдохнул.

– Я перегрыз верёвки, – продолжил он. – Грыз несколько часов, но перегрыз. У меня было дикое желание выжить. Развязался и убежал. Прямиком направился в отдел полиции. Там, конечно, не поверили. Задержали Строкова, осмотрели тот домик в лесу – но там ничего не нашли. Даже тех верёвок, что были на мне, не оказалось. Всё было чисто, прибрано. Осмотрели дом Строкова. Никаких частей тел, ни крови, ничего. А сам он нашёл свидетельницу, какую-то женщину, которая утверждала, что весь день и всю ночь они были вместе. Подтвердила ему алиби. А надо мной потом все смеялись. Сказали, что я фантазёр, всё выдумал. Родители перевезли меня в другой город. Я не хотел оставаться. Но я всё-таки добился своего – закончил вуз и стал тем, кем хотел стать.

Он поднял голову, в голосе зазвучала твёрдость:

– И именно в этой школе, – сказал он. – Да, вот такая история.

Крюков не смог сдержать долгий выдох. Явно эту историю он мало кому рассказывал – а теперь вот говорил с представителем органов.

– Честно говоря, если бы не последние события, – мягко добавил я, – я бы вам тоже не поверил.

– Я не соврал ни слова и не выдумал, – проговорил физрук. – Это не моя фантазия, Максим Сергеевич. Вы мне верите?

– Да-да, успокойтесь. Я вам верю. Спасибо за информацию. Теперь у нас есть подозреваемый. Конкретный подозреваемый. Только бы вот знать, где его найти. По месту жительства его нет, никто не знает, где он. На работу давно не ходит, получает военную пенсию.

– Он… может быть в том домике, в лесу. Хотя мне не хотелось бы, чтоб это было так, но может.

– Да, мы проверяли.

– Он может туда периодически наведываться. Это, знаете, как тянет на место преступления. А для него это и место преступления, и логово, и всё вместе. Выставьте там засаду, – предложил Крюков.

– Вряд ли он там еще появится. Он очень осторожен. Уже знает, что по его следу идут оперативники. Но, в любом случае, спасибо, Федор Евгеньевич.

– Ну, я рад, что помог, – выдохнул физрук. – Но вы мне обещали, Максим Сергеевич, что не будете на меня ссылаться, нигде не будете меня указывать, ни в каких документах. Я не хочу снова переживать всё это – обвинения, насмешки.

– А если мы найдём Строкова, – спросил я, – и подтвердится, что он убийца, людоед – вы дадите официальное показание?

– Не знаю, – вздохнул он. – Вы вначале его найдите.

В это время дверь в тренерскую распахнулась. Появилась вихрастая голова с оттопыренными ушами, и пацанёнок пропищал:

– Фёдор Евгеньевич, у нас мячик сдулся! Дайте, пожалуйста, насос, подкачать!

– Скворцов, ты же не умеешь играть в волейбол! – отозвался физрук.

– Да я научился, я уже играю!

– Ладно, сейчас принесу. Видишь, я занят.

– Но там все ждут! Ну пожалуйста, Фёдор Евгеньевич! – взвыл мальчишка.

– Вот видите, никак без меня, – улыбнулся физрук.

– Да, мы, в принципе, закончили, – сказал я. – Спасибо вам.

Я пожал ему руку. Рукопожатие у него было крепким – настоящее, физруковское.

* * *

Я вернулся в отдел, зашёл в кабинет. Сальников стучал по клавишам компьютера, печатал какую-то очередную справку по текущей работе. Я тут же рассказал ему всё о разговоре с Крюковым.

– Ну блин, Макс! – воскликнул Сальников. – Точно этот Строков наш клиент.

– Почему так думаешь? – спросил я.

– Смотри, всё сходится, – сказал он, разворачивая ко мне монитор. – Я тут его по базе пробил, глянь. Срочка в Афгане. Полгода сидел в плену у душманов, в яме. Как он там выжил, чего он там жрал – действительно неизвестно. Тут, конечно, не написано, но поговаривают, что могли кормить человечиной. Эти душманы – ещё те отморозки.

Я посмотрел на экран и кивнул.

– И вот, получается, – продолжал Сальников, – что привычка у него могла остаться. Психологическая зависимость, как это там правильно называется… Ну и вот он, чтобы либо избавиться от воспоминаний, либо наоборот – пережить их, снова начинает убивать. В мирной жизни ему чего-то не хватает. Вот и убил кого-то, съел часть тела – эмоции получил, и всё.

– И столько лет он мог убивать?

– Людей у нас без вести пропавших немного – но и не о каждом же заявят, – ответил Сальников. – Это не значит, что люди не исчезают. Бывает, жил человек – и пропал. Если родственников нет, кто будет искать? А может, он таких и выбирал – гастарбайтеров, приезжих. Или на трассе где-то подбирал дальнобоев, которые у нас вообще не числятся, не прописаны.

– Ну да, – сказал я, – мог.

– И вот ещё, – сказал Сальников, поглядывая на меня, – обрати внимание, Макс, если он такой вот убийца, с таким характером, то и генетика должна соответствовать. Не каждый человек на такое способен. Это предрасположенность какая-то.

Я посмотрел на него внимательно.

– К чему клонишь, Саня?

– Да я подумал про его дочку, – проговорил он, почесывая затылок. – Как она с топором-то накинулась. Она ведь ищет папашу, да? И чуть не зарубила этого… Как его…

– Харченко? – уточнил я.

– Да, да, Харченко, – подтвердил он. – Ну какая бы нормальная девчонка смогла взять топор и ударить им живого человека? Вот это – генетика, Макс, генетика. С генетикой не поспоришь.

– Генетикой мы не докажем, – сказал я. – Тут нужны факты, и посерьёзнее.

В этот момент в кабинете зазвонил телефон. Сальников подхватил трубку.

– Алло? – ответил он. – Что?.. Убийство? Где? – он вслушался, голос его менялся. – Кто потерпевший? Харченко? Что за… Мы едем, адрес знаем, – бросил он трубку и повернулся ко мне с удивленным лицом.

– Прикинь, – проговорил он. – Харченко этого прирезали.

– Как это прирезали? Где? – спросил я.

– Прямо у него в доме. И не просто прирезали, а превратили в фарш.

* * *

Немедленно выехали на место происшествия.

Харченко лежал, распростёртый на полу своего дома, глядя куда-то в пустоту. Во взгляде застыл немой вопрос – «За что?» Живот, грудь, шея – всё в колото-резаных ранах. Кровь уже свернулась, края лужи на полу начали подсыхать. Это означало, что убили его не сейчас, а как минимум несколько часов назад.

Приехал судмедэксперт, Костя по прозвищу Студент. Надел перчатки, достал чемоданчик, аккуратно постелил под него одноразовую пелёнку и принялся за работу.

Комитетский следак, Аполлон Самсонович, строчил протокол осмотра на планшетке. Стоял возле тела, привычно заполнял бланк, не вникая – знал, что всё нужное по ходу доложат, он и впишет. Вполуха слушал, что вокруг происходит.

А я тем временем допытывался у Студента:

– Ну, что скажешь? На нашего людоеда почерк не похож, да?

– Да, не похож, – ответил он уверенно. – Удары нанесены хаотично. Глубина погружения клинка в ткани небольшая – это говорит о слабой силе удара.

– То есть физически человек был не силён, – уточнил я.

– Верно, – кивнул Студент. – Судя по углу и направлению раневых каналов – человек невысокого роста, правша. Слабый, невысокий…

– Женщина, получается, – сказал я.

– Можно предположить, – кивнул судмед, – женщина или подросток. Или просто хиляк какой-нибудь.

Минута или две прошли в относительной тишине, а потом Студент ткнул пальцем в сторону тела и произнёс:

– Вот тут женский волос, длинный, прилип к груди убитого.

Судмед аккуратно, двумя пальцами вытянул волос. В лучах света из окна он стал виден целиком. Криминалист подскочил поближе.

– Я его на ДНК заберу, – пробормотал он. – Не дыши на него, не касайся, твои бациллы нам нафиг не нужны.

Криминалист тут же упаковал волос в герметичную пробирку с сорбентом. Всё по правилам. Плотно закрутил крышку, подписал и убрал в пакет.

– Получается, картина такая, – сказал я, – убитый впустил убийцу сам. Следов взлома нет. Первый удар, судя по пятнам крови на полу, был нанесён прямо с порога. Вот тут. Потом потерпевший сделал шаг назад, будто хотел скрыться, спастись, но убийца настырно бил снова и снова.

Я прошёлся взглядом по полу. Рядом с трупом валялась кочерга. Я поднял её аккуратно, за кончик, двумя пальцами, осмотрел – следов крови нет. Харченко её почему-то не использовал.

– Это ещё одна деталь, – сказал я. – Если он не отбивался, значит, возможно, он знал убийцу.

– И кто это может быть? – спросил Сальников.

Я нагнулся и заглянул под стол. Там что-то блеснуло. Попросил перчатку у Студента, надел и достал это нечто – серёжку. Знакомый камушек – малахит тускло сверкал в лучах дневного света.

Я уже видел эту серёжку недавно. Вспомнил лицо и то, как идеально эти сережки подходили к ее глазам. Всё сошлось в одно целое.

– У нас есть подозреваемая, – торжественно сказал я.

– Кто? – оторвался от протокола Аполлон.

– Сейчас проверим…. Так, вы тут заканчивайте. Сережку не забудьте изъять, а мы с Саней прокатимся в одно место. Поехали, – кивнул я начальнику уголовного розыска. Он подчинился и вышел со мной из дома.

– Куда, Макс? – спросил Саня, когда мы уже были на улице.

– Увидишь, – сказал я.

Он покосился на меня, будто пытался прочесть мысли.

– Ты разве не догадался, кто приходил в дом? Кто прирезал Харченко? – спросил я его.

– Да как тут успеть, – озадаченно пробормотал Саня.

Я только усмехнулся и ткнул пальцем в машину.

Мы доехали до нужного дома, поднялись на этаж и постучали. Дверь распахнулась сразу, будто Катя сидела в прихожей и ждала нас. На этот раз цепочка не была накинута на дверь, и ножа у неё в руках не было. Она смотрела прямо на нас, без страха, но с явным недовольством.

– Опять вы, – выдохнула девушка. – Я же просила. Вы же обещали, что не будете меня беспокоить, если я поговорю с этой Яной. Не уговаривайте меня, я не буду давать никаких показаний и уж тем более никаких заявлений…

– Добрый день, Катерина, – перебил я ее. – Тут такое дело… Возможно, тебе всё же придётся давать показания. Хочешь ты этого или не хочешь. В общем, не буду ходить вокруг да около – сегодня ночью убили Харченко.

Катя вдруг улыбнулась.

– Как… правда? Простите, но это хорошая новость. Лично для меня – очень хорошая.

– Дорогая моя Катерина, – сказал я, – а где твои серёжки с малахитом?

Она машинально тронула мочку уха – пустую, без серёжки, будто проверяя, действительно ли их нет.

– Сняла, – ответила она, пожав плечиком.

– А можешь мне их показать?

– Не могу.

– Почему?

– Ну… это не мои были серёжки. Я взяла у подруги поносить. Ну, знаете, как бывает у девочек – шмотками, украшениями меняемся.

– Знаю. Даже туфельки, наверное, одалживаете, да?

– Ой, да всяко бывает, – отмахнулась она.

– Ага, – хмыкнул я. – Даже песня, вроде, есть, где одна подруга другой лабутены зажала. А у кого ты брала эти серёжки?

– Послушайте, какая разница? – вспыхнула Катя.

В этот момент в дверь постучали. Она была неплотно прикрыта, и сразу послышались шаги. В квартиру вошла Элла.

– Ой, здрасьте! – воскликнула она. – Катька, я к тебе! Ты когда на работу выйдешь? Извините, что так ворвалась, но там Акбарчик рвёт и мечет, работать, говорит, некому, а я не успеваю, а мне кровь из носу надо выходной завтра взять. Ну ты не думай, я на тебя не давлю… я и поддержать так-то хотела. Давай чайку попьём, я тут тортик купила, – показала на пакет. – Мальчики, будете чай с тортиком?

– Так вот, – сказала Катя, указывая на Эллу, – ей и отдала серёжки. Это её были серёжки.

– Серёжки? – переспросила Элла.

Катя незаметно ей кивнула, мол, поддержи, подруга, помоги. Я заметил этот кивок, этот взгляд.

– А, да, серёжки, – глупо повторила Элла, не понимая, о чём речь.

– Те самые, – улыбнулся я. – Серёжки с красным камушком, красивые, да?

– Да, да, – закивала Элла, чтобы только поддержать разговор, как, ей казалось, и просила Катя.

– Да-а, заврались вы, девоньки, – сказал я и шагнул на кухню мимо хозяйки.

Открыл створку под раковиной, вытащил мусорное ведро, полупустое. Там были только упаковки от йогурта и бумажки. Вывалил всё это на середину. Из ведра вывалилась и серёжка с зелёным камушком. Одна-единственная.