Текст книги "Мурка (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10

Он самый, – кивнул я.

– Белов Виктор Аркадьевич, – отрекомендовался тот, – я прибыл по поручению заместителя председателя ростово-нахичеванского комитета товарища Новикова Пал Борисыча.

– Я слушаю, – мои глаза невольно полезли на лоб.

– От его имени и от имени комитета я уполномочен выразить вам благодарность за революционную сознательность и классовую непримиримость к контрреволюционным элементам.

Опаньки, это, оказывается, от товарища толстосума, который оказался вовсе не толстосумом! Конечно, удивительно, что Новиков, вернее, не он сам, а его помощник, приперся прямо ко мне в палату. Так-то я для него мелкая сошка, и обычно таких начальство подобного калибра не видит в упор. Но тут товарищ Новиков соизволил узнать, как здоровье у его спасителя, приятно, конечно. Правда, с момента того инцидента в переулке прошло больше недели, и если бы его реально интересовала моя судьба, то он послал бы своего помощника чуточку раньше. С другой стороны, он человек занятой, советской власти на Дону – без году неделя, и, возможно, Новиков сделал это, как только время появилось? Я поймал себя на мысли, что “толстосум” (буду его так называть – привык уже) вызывает у меня некоторую настороженность.

Что он дела в том переулке? С неизвестной дамой?

Коммунист тем временем забрал у милиционера авоську, заглянул на содержимое таким видом, будто для него самого было сюрпризом что внутри за прозрачной сеткой.

– Так, что тут у нас для вас припасено…

Я даже грешным делом подумал, что «за сознательность” мне придумают какую-нибудь медальку, хотя видел, что лежит в авоське, но прогадал. Из авоськи появились только те самые лапти, которые следачка предлагала мне забрать на Большой Садовой после выписки и палка колбасы. Я лишь пожал плечами, чем, немного смутил Виктора Аркадьевича, видимо, полагавшего, что я начну прыгать от потолка при виде лаптей и экстатически жать ему руку. Я бы, может, и прыгал, потому что лапти в 1920-м году – вещь всё ещё нужная и полезная, а колбаса так вообще роскошь, но мне за свою жизнь пришлось «пережить» столько вот таких награждений, что примерно с десятого раза подобное не вызывало совершенно никаких эмоций.

Заметив нотки озабоченности на лице видного коммуниста, медсестра, неслышно зайдя к нему за спину, начала сердобольно подавать мне знаки, призывая улыбаться. Помня ее просьбу, я тотчас натянул на лицо придурковатую улыбку, отчего Виктор Аркадьевич чуть расслабился. Вообще, конечно, важного я товарища спас, что целые лапти вручают. Нынче-то любое шмотье – жуткий дефицит. Старое производство встало, и его толком никто не перезапустил, но как понятно из газет – вот-вот собираются.

Виктор Аркадьевич вручил мне лапти, своей шершавой мозолистой рукой бывшего работяги нашел мою молодую ладонь и затряс ее, едва не отрывая. Когда тот закончил, я остался стоять с лаптями в руках, не понимая, чего от меня хотят, потому что Белов продолжал меня буравить взглядом. Подсказала медсестра:

– Мерьте, товарищ Нафанин…

Вон оно чего, ну, сейчас организуем примерку. Я сел на койку, покрутил лапти в руках, сразу смекнул, что даже на мою не самую большую ногу лапти кажутся маловатыми. Примерив, почувствовал, как большой палец ноги упирается в мыс лаптя, вздыбливая его. Не больше недели не самой интенсивной носки, как в этом месте появится отверстие. Но сестричка смотрела на меня так, что я промолчал и ничего не стал говорить товарищу Белову. Только кивнул с деланной благодарностью и улыбнулся.

Я полагал, что на этом церемониал подойдет к концу, но коммунист, дождавшись, пока я встану с койки (что я всё еще делал не слишком шустро), аккуратно прихватил меня под локоть и, чуть отведя меня в сторону, прошептал:

– Если будешь болтать, Нафанкин, мы тебе язык быстро укоротим. Товарищу заместителю председателя известно о твоем прошлом, но он, как человек с большой буквы, дает тебе неделю, чтобы уйти из города. А если где-нибудь всплывет версия, отличающаяся от основной, мы будем вынуждены принять меры, – выдал он, не меняя выражения лица, и следом, уже громче, добавил во всеуслышание. – Сегодня выписка у товарища Нафанина?

Белов не называл, о чем мне следует молчать, но я все сам понял. И, естественно, немножко прифигел от такой «благодарности» из уст помощника человека, которого я, по сути, спас.

– Конечно же, выписываем сегодня, Виктор Аркадьевич, – пропела ему в ответ сестра мелодичным голоском, уловив посыл высокого гостя.

И ты туда же, Прасковья… понятное дело, ни о какой сегодняшней выписке я прежде не слышал, хотя о таких вещах, вроде как, заранее предупреждают. Что ж… к тебе претензий нет, ты человек маленький. Как и я пока что…Но посмотрим.

– Здоровья вам, товарищ Нафанин, больше не болейте, – большевик хотел сильнее сжать мой локоть, но я отдернул руку.

– Спасибо за подарок, Виктор Аркадьевич, – выдал я.

Сестричка показала, чтобы больные и остальные сотрудники лазарета начали хлопать – как-никак, торжественный момент. А товарищ Белов, подняв руку и показывая, что с аплодисментами следует заканчивать, дождавшись тишины, заговорил.

– Вот вам пример, как простой паренек может способствовать защите революционного движения, – далее он выдал ту самую «официальную» версию случившегося с заместителем председателя ростовско-нахичеванского комитета.

Мол, товарищ Новиков спешил на работу, обувь стирая, прямиком в свой комитет, где планировал заняться без промедлений продвижением идей революции на Дону. Ну-у-у… если считать, что пьяный в зюзю Белов с бабой, обвешанный перстнями – это защитник революции, то вопросов у меня как бы и нет. Виктор Аркадьевич добавил, что гордится тем, что в Ростове-на-Дону есть такие люди, как Нафанин, то бишь я, и выразил уверенность, что я принесу еще немало пользы новому обществу. Ага, а сам меня пинками из города хочет выпереть. Понятно, что я никуда валить не собираюсь, нашли дурака, ждите, шнурки только поглажу – и начну собираться в путь.

Как только товарищ Белов закончил рассказ, я поднял руку – взял ответное слово. Больные и персонал, было собравшиеся снова хлопать, притихли и перевели на меня взгляд.

– Владимир Аркадьевич, – торжественно вещал я. – Разрешите самую малость обнаглеть и при вас заверить товарища начальника милиции, что я и впредь готов служить на пользу советскому обществу. Уверен, что после случая с заместителем председателя комитета и ваших добрых слов у товарища милиционера изменится мнение по моей скромной кандидатуре для приема в органы милиции.

Белов аж закашлялся. А у милиционера при моих словах лицо вытянулось вниз, как будто немного стекло.

– Он что, хотел на службу? – откашлявшись, спросил большевик.

– По возрасту не подходит, – нашелся милиционер.

– А ему сколько?

– Семнадцать!

– М-м-м, жаль, – быстро принял прежний официальный вид Белов. – Вот видите, товарищ Нафанин, к сожалению, не получится. Таков порядок, установленный советской властью.

– Виктор Аркадьевич, разве ему помешал возраст в случае с товарищем Новиковым? У нас в городе бардак, а преступников ловить некому? – заговорил вдруг один из моих соседей по палате. Он всерьез воодушевился происходящим.

Белов хотел пропустить вопрос мимо ушей, но все так же со стиснутыми зубами, резко повернулся к милиционеру.

– Прокомментируйте…

– Согласно пункту 17, подпункту «б» постановления Народных Комиссаров по Внутренним Делам и Юстиции, на должности по Советской Милиции могут быть назначены только лица, достигшие 21 года, – отчеканил милиционер.

Большевик внушительно кивнул, довольно выпячивая нижнюю губу, и обратился к моим соседям.

– Говорю же, такова инструкция от Совнаркома, товарищи! Пусть товарищ Нафанин потерпит, когда ему исполнится достаточное количество лет, тогда, полагаю, у милиции не возникнет вопросов его устройству, да, товарищ Асатиани?

– Так точно!

С одной стороны, постановление постановлением, но чем дальше, тем больше имелось исключений, когда на службу в ментовку принимали и семнадцатилетних пацанов, в том числе. А тут выходит, что помощник товарища заместителя председателя комитета не хочет делать исключение для человека, который спас этого самого заместителя. Нехорошо как, идет в разрез с революционным настроем и присущими ему радикальными решениями времен диктатуры пролетариата и вообще попахивает контрой и буржуазной бюрократией… А при полном лазарете слушавших все это красноармейцев это могли объявить преступной халатностью. Как так – зная отчаянную ситуацию с преступностью в Ростове, товарищ Белов отказывается брать на службу человека, который, по его же словам, уже внес вклад в революционное движение. А учитывая, что милиции в течение года по несколько раз меняется личный состав, и совсем непросто найти людей, желающих служить – это преступная халатность в квадрате.

– Ну раз не положено, товарищ Белов, и раз нельзя сделать исключение… – я пожал плечами с совершенно расстроенным видом.

Виктор Аркадьевич буквально позеленел, понимая, на какой тонкий лед я его завел. Немаловажную роль здесь играло и то, что помимо постановления Совнаркома у Белова наверняка имелся приказ того самого Новикова – избавиться от меня как от свидетеля. И Витя попал в непростую ситуацию, будучи зажат между двух огней. Он лихорадочно соображал, как ему выкрутиться с наименьшими для себя последствиями. Сообразив, он повернулся к Асатиани и громко, чтобы все слышали, сказал:

– Исключения могут быть… Рекомендую товарища Нафанина к службе. Надеюсь, вы не будете против, если он подаст анкету, которую вы рассмотрите в особом порядке?

– Подам запрос в Москву на имя народного комиссара по Внутренним Делам, – Асатиани растерянно кивнул.

Я ему в ответ подмигнул. Напоследок мы снова обменялись рукопожатиями с Беловым.

– Увижу тебя здесь через оговоренное время – и лично расстреляю, – процедил он, все так же улыбаясь на широкую публику.

– А как же анкета в особом порядке? – мои брови сдвинулись домиком.

Белов набрал в грудь воздух и медленно выдохнул через ноздри. Промолчал. Развернулся и поспешил ретироваться из лазарета. Я проводил его взглядом, стоя посреди лазарета в лаптях. Нагло с моей стороны? Это да, но мне надо было спасать собственную шкуру. Теперь языки быстро распространят, что товарищ Белов рекомендовал меня к службе в ростовской милиции. Понятно, что запрос в Москву никто по мою душу писать не станет, а если и станет, то все будет подано на гарантированный отказ. В милицию при товарище Асатиани мне не попасть, это факт. Но по крайней мере, мне удастся потянуть чуточку время, продлив обозначенный срок. Свидетелями разговора с Беловым стало немало лечащихся красноармейцев, и уже одно только это позволит мне избежать скорой расправы… в ближайшие несколько дней, пока будет на слуху тема с запросом наркому по Внутренним делам – уж точно. Ну а дальше видно будет.

Встреча с помощником Новикова родила куда больше вопросов, чем было у меня прежде. А вот ответов практически не прибавилось. Кем же была та таинственная незнакомка, от встречи с которой начальник Белова так усердно открещивался? Положа руку на сердце, я сам был отнюдь не прочь встречу с ней повторить. Разве что при других обстоятельствах.

***

В принципе, я и без Белова знал, что меня долго держать в лазарете не будут и от силы через пару дней выпишут, чтобы на мое место положить другого. Но как только товарищ ушел, сестричка Марфа сразу засуетилась.

– Слышал, Гришка, велено тебя выписывать, ну давай, собирайся, я тебе костюм выстирала, нарядный пойдешь!

Я пожал плечами – велено, так велено. Тем более, от больничных стен я уже был готов впасть в тоску. Ну и чего тянуть – через каких-то полчаса я стоял одетый в костюм, который действительно оказался выстиран и даже поглажен. Следов крови на нем практически не осталось, на что, по словам сестрички она извела всю домашнюю соль.

Рубашку спасти не удалось, увы и ах, теперь она использовалась в качестве половой тряпки в лазарете. Но взамен Марфа притащила задрипанную рубашку своего сына, который воевал в составе РККА.

– Носи на здоровье! – она перекрестила меня и направила в добрый путь. – Хороший ты парень, Нафанин, а глаза у тебя такие необычные.

У медсестры по щеке даже скатилась слеза.

– Ваш сын обязательно вернется, к такой-то заботливой матери, – попытался я ее подбодрить, но она еще больше раскисла и убежала.

Пусть выплачется, плакать – это полезно для женщин. Надо же куда-то свои эмоции девать.

Я попрощался с последним «составом», пребывающим в лазарете, обновленным практически на сто процентов с момента моего здесь нахождения. Что сказать, стены эти каким-то образом позволили мне забыть о целом ворохе проблем, которые не только прежний Нафаня, но и уже я успели нахватать здесь.

я покинул лечебное учреждение. Не успел я пройти и сотню метров от выхода, как эта самая жизнь свалилась на меня всей своей возможной тяжестью. Не знаю, кому и каким образом стало известно о моей выписке, но неподалеку от выхода из лазарета я приметил пролетку. Сначала подумал прокатиться на извозчике до дома, благо копейки были в кармане. Но, увидев извозчика, сразу все понял – за мной итак приехали. Извозчик меня сразу заприметил и дружелюбно, зазывающе замахал рукой. Мол, иди сюда.

Я подошел к пролетке, кучер поспешил открыть дверь, я забрался внутрь, не успел и рта открыть, как меня ошарашили словами.

– Григорий, у меня к тебе серьезный разговор, – прошептала Лиза, одетая, как всегда, с безупречной изысканностью.

Она повернулась к извозчику и велела ехать. Пролетка тронулась. Я не знал, куда мы едем. Понимал, что меня действительно ждет не самый приятный разговор.

– Ну, для начала, может быть, здравствуй? Как ты себя чувствуешь, Гриша, как твои дела?

У меня в голове мелькали мысли, что, узнав о моем ранении, Лизка не станет отказываться от поездки в Америку на теплоходе, а папа ей наверняка обеспечит покупку билетов. И если уж совсем по-честному, я был бы отнюдь не против такого развития событий. Я-то что, обеими руками «за», зачем лишать человека мечт и счастья. Пудрить девчонке голову я не собирался, мне сейчас не до донжуанских походов и завоеваний. К тому же, как-то не по себе, что ей восемнадцать, а мне – три раза по столько же. Поэтому допустить, чтобы наши отношения куда-то переросли, я не мог. От того до последнего рассчитывал, что Лизка уже на половине пути в Штаты. Я же должен был остаться в Ростове и ради приличия отдать долг ее отцу, пусть эти деньги я и не занимал. Вроде как, мои мысли подтвердили следующие ее слова.

– Я купила билет, Гриш.

– Это правильное решение. Хорошей дороги… – ляпнул я не подумав, не веря своему счастью.

– Вот так – хорошей дороги? – она напряженно улыбнулась, перебирая складки платьица, потом подняла глаза и впилась в меня просящим взглядом. – Ты разве не хочешь меня остановить?

Я не нашел что ответить, поэтому промолчал, но и не отвел взгляд. Скажу ей, что хочу – так совру. Скажу, что нет, так тоже не буду предельно честен, потому что ехать я никуда не собирался. Не знаю, как это работало, но я не проникся к девушке теми же нежными чувствами, что и предыдущий владелец этого тела, они мне не передались. Подростковая любовь – такая штука, что как только Лизавета уедет через океан, то забудет обо мне. Ну пусть не сразу, но через пару месяцев. Встретит там моднявого американца, закрутит шуры-муры, и русский Ванька в моем лице ей будет уже без надобности. Глядя ей в глаза, полные слез, мне так и хотелось сказать – одумайся, дуреха, для тебя я далеко не самая лучшая партия. Только Лизавета хотела услышать другие слова.

– Вообще-то я купила билеты нам двоим, Гриш, – чуть слышно выдавила она, горло ей явно сдавливал подступивший ком.

Я мягко положил руку на ее плечо, поправляя пальцем длинные бархатистые волосы.

– Я не поеду. Общество во мне нуждается, наше государство молодое, представь, если все мужчины начнут отсюда бежать в поисках лучшей жизни, что тогда?

Появилось надежда, что Лиза услышала меня. Она закивала, несколько секунд сидела молча.

– Кто поможет моей тетушке Глаше, если белые вернутся?

Я попытался усилить достигнутый эффект, но она резко сбросила мою руку со своего плеча.

– Давно ты так заговорил?

– С тех пор, как сам оказался на волоске от смерти, – спокойно ответил я.

Она усмехнулась, резко повернулась к извозчику.

– Останови, Гриша выйдет!

Извозчик повиновался, остановил пролетку у обочины. Я не стал спорить и вышел, самое глупое – это пытаться возражать женщине, когда она на эмоциях, проходили – знаем. Сколько раз на подобные грабли наступал.

– Всего хорошего, Нафаня! – послышались последние слова Лизки, и пролетка резво тронулась прочь.

Глава 11

Я огляделся, чтобы понять, где это меня высадили. Понятно, улица Садовая, скамеечка кленовая... Примерно в паре сотен метров вниз по улице стояло то самое здание милиции, где меня развернули на входе. И если не подводило нынешнее стопроцентное зрение, то у входа сегодня стоял другой дежурный. Интересно, паренек, который уверял меня, что в донскую милицию нужны люди и сотрудников только так крошат урки, еще работает? Или быстро смекнул, что лучше бы такое счастье прошло мимо него и свалил? А так, Лизавета как знала, где останавливать пролетку – ну не случайно же это вышло? Женщины такие женщины, без мести никуда, решила, видимо, в отместку мою рану расковырять.

Вздохнул, понимая, что в ментовку мне не попасть. В Ростове уж точно, вот так и обламываются мечты. Ну ничего, Абрамович в свое время тоже вон мечтал учителем стать, и как-то не срослось. Поэтому расстраиваться не стоит.

Я развернулся и, сунув руки в карманы, побрел по Большой Садовой, поймав себя на мысли, что с наслаждением дышу свежим воздухом. Вроде и город, и улица центральная, а воздух такой чистый, аж голова кругом, будто где у горного озера.

Нынешнее мое положение выглядело отнюдь не ахти. Истек срок ультиматума, данный мне двумя товарищами милиционерами, взамен возник ультиматум новый – меня недвусмысленно попросили исчезнуть из города, причем не самые последние в Ростове люди. И дали для сматывания удочек совсем небольшой срок... Я оказался загнан в угол. Но хоть с Лизкой все порешали, вроде... Хотя если то, что она выперла меня из пролетки со слезами на глазах, можно считать решением проблемы. Ясность-то есть, но, полагаю, такой расклад отнюдь не понравится ее влиятельному папаше. Ну и Глаша вряд ли обрадуется, когда ее непутевый племянничек вернется с намерением и дальше сидеть на шее тетушки.

С Садовой я свернул при первой же возможности, предпочтя переулки и узкие улочки. Уж слишком много народу в городе на меня зуб точит, и рисково вот так посередине белого дня шастать.

Застройка в Ростове была довольно тесной, в некоторых переулках я мог расставить руки и коснуться пальцами стен соседних домов. Плутая по этим узким улочкам, я честно задал себе вопрос – а может, следовало-таки соглашаться на предложение Лизки в Америку вильнуть? Жрал бы гамбургеры, улыбаясь во все тридцать два, тем более, там бы на ноги помогли встать. Американская мечта, все такое. Я ведь если догоню Лизавету, все еще могу изменить...

Я пнул подвернувшийся под ногу камушек. Все здорово, да только не привык я паразитировать и за чужой счет гулять. Да и березки мне снится будут. Но для начала, похоже, придется уезжать из Ростова куда-нибудь к чертовой бабушке. В другом месте новую жизнь начну, с чистого листа. Звучали эти слова как каламбур, потому не далее как неделю назад я эту самую совершенно новую жизнь только начал. Однако факт оставался фактом – в Ростове-на-Дону при нынешнем раскладе мне было нечего делать. Поэтому решено – уезжаю. Заодно тетушку от племянничка избавлю, я лишний груз, раз она вещи из дома выносит, чтобы мы как-то держались на плаву. Вообще, перекантоваться у тетки за пазухой – это решение только на тот случай, если уж совсем вариантов не останется. Временно, так сказать...

Оставалось понять, как и куда же мне отправиться.

На юге кипели боевые действия... в самом Ростове только отгремела канонада, и красные вырвали у белых власть, но бои в окрестностях города все еще продолжались. Далеко не уйдешь, а при пустом кармане тем более. Деньги нужны... а где же их в Ростове 1920-го года взять? Хотя вру, где взять, вполне понятно – примкнуть к банде, как Нафаня, кстати, и сделал в поисках легкого заработка.

Сделал, правда, это слишком громко сказано, в настоящую банду Гришка так и не проник, остался в кандидатах. Много наворотил, ментам попался и начал постукивать им. Меня же, простите-извините, не тянет становиться гражданином Уркогании.,

Блин! где же взять деньги на переезд? Нафаня ничего не знал и не умел, что еще больше сужало бутылочное горлышко возможных вариантов. Я отбросил самый банальный вариант – пойти пахать на завод от зари до зари. Не то чтобы мне не хочется руки пачкать, в труде работяги нет ничего зазорного. Но, во-первых, не уверен, что заводы в Ростове вообще работают, а во-вторых, денег там особо не заработаешь, тем более – за неделю. Рабочий вариант – в РККА пойти. Через РККА решить свои проблемы определенно казалось самым очевидным из всех доступных решений.

Я вышел из очередного переулка, оказавшись на оживленной улице Соборной, и загляделся на красивый собор с золотыми куполами. Здание храма и колокольни, соответственно, с гонениями большевиков на православную церковь, начали обносить глухой кирпичной стеной. А паперть, выводившую на торговые ряды, вовсе начали разбирать. Я обратил внимание, как из двери первого этажа одного из зданий на Соборном вывалила толпа солдат, изрядно выпивших. Судя по всему, они как раз занимались работами у храма. Не замечая ни меня, ни остальных прохожих, солдатики скучковались и загорланили известную песню:

Мы смело в бой пойдемЗа власть СоветовИ как один умремВ борьбе за это.

Молодой солдатик тут же пустился в пляс. Хорошая песня стоит обеда... припомнилась солдатская мудрость. Я собрался обойти выросшее живое препятствие, как меня вдруг осенило. Генка Курчявый, выписавшийся из лазарета за несколько дней до меня, на серьезных щах предлагал заказать нам самогон прямо к койкам:

– Знаешь где взять? – спросил я.

Курчявый предвкушающе потер руками и выдал, что «по большому блату» знает местечко, где можно взять самогонки на заказ.

– Я одно время там «бегунком» батрачил, пока в армию не заграбастали, выгодно, итить его мать!

Взять у нас тогда ничего не вышло, потому что медсестра услышала разговор, и наутро Генку выписали, дабы смуту в палату не вносил. Но вот название увеселительного заведения, приторговывающего самогонкой навынос, я запомнил. «Трактиръ В.И. Лившица», именно такое название было на вывеске, бросившейся в глаза. Конечно, на побегушках работать не хотелось, но закинуть удочку по вакансиям свободным – вполне можно.

Словно в подтверждение моих слов, из увеселительного заведения выскочил молодой человек. Держа в руках сумку, он быстрым шагом направился в конец Соборного. В сумке звенели бутылки, тот самый самогон, которым владелец забегаловки Лившиц торговал навынос.

Не успел курьер (а это был, очевидно, он) скрыться в конце Соборного, как из трактира выбежал еще один, правда, куда помладше своего коллеги. Я огляделся – мужики продолжали распевать народные песни, после их появления улица Соборная заметно опустела.

– Э, шкет! – окликнул я начинающего курьера.

Чумазый пацаненок в кепке, которая была ему великовата и то и дело сползала почти до самой переносицы, притормозил. Шмыгнул носом и посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись – хотел распознать, кто я и что мне нужно. Постоял немного, а потом вдруг дал деру.

– Да погоди ты драпать, – я схватил его за шиворот, останавливая.

– Дяденька, че ты прикопался, отвянь, а то я товарищу Лившицу все расскажу, и тогда тебе крышка! – выдал малой, понимая, что слинять так просто уже не выйдет.

– Успеешь. Ты ведь самогонку понес?

Паренек промолчал и даже губы сжал так, что те покраснели, понятно – нервничает, торговля самогоном запрещена, и товарищ Лившиц сильно рискует. Будь на моем месте милиционер, и у хозяина трактира начались бы неприятности, и очень серьезные (хотя черт его знает, что сейчас в точности разрешено, а что запрещено в донской столице). Паренек выпучил глаза, мигом наполнившиеся слезами. Он попытался вырваться, но я его удержал, а вот бутылки в громко звякнули.

– Че платят? Да ты не боись, не обижу.

Ну и пацан рассказал порядок действий – он получает заказы от товарища Лившица, разносит их бесплатно, а вот покупатели, не один, так другой, оставляют пацаненку чаевые. Особо щедро дают бандиты, которые могут заплатить чаевые подчас больше, чем стоимость заказа.

– А люди нужны твоему шефу ? – осведомился я, отпуская пацаненка.

– Люди всегда нужны, смотря че умеешь, но лучше у товарища Лившица спросить!

– Понятно. Ладно, беги, а то без чаевых останешься.

Начинающий курьер было рванул доставлять заказ, но обернулся.

– Дяденька, а папироска есть?

– Давай топай, от папиросы уши вянут, – буркнул я.

И, одернув пиджак, решил зайти в трактир.

С порога в нос ударил насыщенный и терпкий запах махорки, у меня даже в ноздрях защекотало. Курили в 1920-е годы все кому не лень. Донесся звук записи граммофона, из рупора которого доносился глубокий бас Шаляпина.

– О где же вы, дни любви, сладкие сны... – подпевал я слова из песни, заходя в трактир.

Грубые квадратные столы, практически все занятые посетителями. На каждом стояла выпивка – и совсем никакой еды или хотя бы намека на закусь. Наверное, оттого народ в трактире и был сильно пьян. Несколько усатых мужиков клевали носом, держа нетвердыми руками кружки, других уже вырубило, и они замерли распласташись на столешнице. Народу в забегаловке хоть отбавляй. Улица Соборная была одной из самых оживленных в Ростове-на-Дону, поэтому отбоя от посетителей не было.

Единственным трезвым человеком в трактире оказался пожилой мужчина за барной стойкой, в круглых очках и с густыми седыми усами, смахивающий на Рокфора из мультика про Чипа и Дейла. Меня он заметил сразу, но сделал вид, что возится с пластинкой, которую хочет поставить на граммофоне. Я подошел к барной стойке, лавируя между столами. По пути перешагнул одно «готовое» тело, распластавшееся на полу в виде морской звезды, сложил руки на барную стойку.

– Мое почтение!

«Рокфор», по всей видимости, бывший не кем иным, как владельцем Лифшицем, посмотрел на меня поверх сползших на нос очков. Вытащил из граммофона пластинку Шаляпина и вставил другую, вернув на место иголку. Через несколько секунд из динамика послышался голос еще одной легенды этого времени – Леонида Собинова. Интересно, как бы относились к подобному репертуару большевики, захватившие город? Впрочем, как ни крути, но за то малое время, пока большевики взяли в Ростове власть, большинство еще не понимало, чем отличается российское от советского.

– Чего хотел? – вернул на меня внимание хозяин трактира.

– Может, для меня какая работенка найдется?

– Ты от кого?

– Сам по себе, но один мой дружок, Генка Курчавый, об этом месте с теплотой отзывался. Думаю – дай-ка проверю.

«Рокфор» пошевелил усами. Не знаю, может ли быть человек настолько похожим на мультяшную мышь, но мне казалось, что трактирщик в любой момент выпучит глаза и произнесет вот это фирменное: «сы-ы-ы-ыр»! Он вернул на место очки и взглянул на меня уже внимательней.

– Генка хороший паренек, а тебя-то как звать?

– Матушка нарекла Иосифом, – я не стал называть своего настоящего имени, сейчас светиться мне ни к чему. – Я работу ищу, может есть какие варианты?

– Ну заходи, поговорим, – Лифшиц открыл проход за барную стойку и окликнул мужичка, уткнувшегося лицом в стол. – Рябчик, за залом посмотри!

Тот не ответил, но руку с двумя выпрямленными пальцами – поднял, давая понять, что просьба услышана. Не знаю, как этот Рябчик в таком состоянии сможет смотреть хоть за чем-либо, ну да не моя забота.

Мы зашли в подобие подсобного помещения, где располагалась мастерская самогона, а по сути – целый подпольный цех. Не знаю, что будет с этим Лифшицем, когда советская власть на Дону окрепнет, но за такие вот пироги вполне можно схлопотать. Законы ныне революционного времени. И то, что он заводит в святая святых первого попавшегося бродягу (а ведь знакомств я тут толком не водил и рекомендаций не имею), у меня вызвало удивление. Если и была крыша у трактирщика, то с появлением большевиков она точно сплыла.

Помимо собственно самогонного «производства», подсобку заполняли приколоченные по стенам полки, где и стояли бутылки, наполненные мутноватой светлой жидкостью по горлышко. Отсюда, как я понял, трактирщик выдавал сделанные заказы. Сами заказы Лифшиц записывал в блокнот. Он дождался, пока я закончу беглый осмотр, и спросил:

– Как тебя по-настоящему зовут?

– Так и зовут, Иосиф, мамка вот Йосей называет, – я пожал плечами.

– Брешешь же.

– Да зуб даю, – я взялся двумя пальцами за верхний передний зуб.

– Йося, говоришь, мамка называет.... – трактирщик хмыкнул. – Смотри без зуба не останься, у меня двоюродный брат в Одессе держит бутик, и в таком шмотье я разбираюсь.

Я насторожился, но не подал вида. Лифшиц, отвел от меня взгляд, как будто теряя интерес.

– Ты такой же Йосиф, как я Лифшиц, – расплылся он в широкой улыбке. – Но ты расслабься, чего напргся. У нас в Ростове вопросов не задают.

– С Дона выдачи нет? – вспомнилась мне старая присказка.

«Рокфор» ничего не ответил. Настоящее имя этого человека я спрашивать не стал, будет-таки мультяшной жирной мышью, мне так гораздо проще запомнить.

– Вот здесь у нас стол заказов, здесь сами заказы, – трактирщик указал на тетрадку. – Берешь сумку, смотришь заказ – и вперед.

– Посерьезнее работенка есть, чем бегунком? – уточнил я.

– Есть то есть, а ты умеешь что?

– Быстро обучаемый.

Лившиц подумал над ответом, облокотился о стойку и подмигнул:

– Вот и посмотрим, как ты с работенкой справишься, а там может что поинтереснее найдется.

– У матросов нет вопросов, – я глянул в тетрадку, взял одну из сумок, сунул в нее бутылки самогона сразу на несколько адресов, да и направился к выходу.

– Погоди, родной, ты мне свой пиджачок оставь, – улыбнулся трактирщик. – Как залог, а то было немало таких, кто самогонку захапает, а потом ее всю усосет, не доходя до заказчика.

– А ты мне что взамен?

– Молодой вроде, а рассуждаешь, как мой бывший племяш, – улыбочка медленно сошла с его лица.

– Разве племяши бывают бывшие?

– Бывают, – холодно ответил трактирщик, но больше про пиджак спрашивать не стал.