Текст книги "Шенна"

Автор книги: Пядар О'Лери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– Через многие трудности я прошел, отче, но эта беда крепче всех схватила меня за сердце. Знаешь ли ты дочь Шона Левши?

– Разумеется, Шенна. Кто же не знает Майре? Это самая уважаемая из молодых женщин в нашем приходе.

– Из тех, что ходят по росе, сегодня нет ни одной подобной ей, отче. И дело мое в том, что уже долгое время готов я отдать все, что у меня было, и все, что когда-либо будет, лишь бы на ней жениться.

– Жаль, что ты давно не сказал мне об этом, сын мой. Известно мне – так, что можно и тебе сказать о том, – что Майре думает о тебе так же.

– Что же ты такое говоришь, отче? – спросил Шенна в испуге.

– Мне известно, что жизнь Майре Махонькой будет гораздо короче, если она не выйдет за тебя замуж. Она чахнет у нас на глазах.

– О, Господи, спаси мою душу! – вскричал Шенна. – Значит, всё в семь раз хуже, чем я предполагал!

– Да не ума ли ты лишился? – спросил священник.

– О, не лишился я, отче, ни ума, ни рассудка. Слишком хорошо владею я и тем, и другим. Здесь живет бедная женщина, которой я недавно оказал небольшую услугу. Она пришла, как ей казалось, ради моего же блага и говорила со мной об этом деле. Я думал, будто ясно дал ей понять, что у меня нет возможности свататься ни к Майре Махонькой, ни к кому другому. Ожидал, что она даст знать об этом и самой Майре, и ее отцу и все это дело затихнет, не причиняя беспокойства никому другому, кроме меня. А вместо этого вышло так, что злосчастная судьба движет это сватовство вперед, вопреки моему отчаянному сопротивлению. Достойный человек самолично пришел пешком сегодня утром, чтобы сказать мне, что никого на свете не хотел бы видеть своим зятем, кроме меня. И когда я разъяснил ему – уж как мог мягко, – что у меня никогда не будет возможности жениться, показалось, будто темная ночь обрушилась на него посреди дня. А теперь, вдобавок ко всем бедствиям, я узнаю от тебя, отче, что и сама Майре Махонькая слаба здоровьем. Какая же печальная повесть! Какая же горестная и печальная повесть!

Священник посмотрел на него.

– Шенна, – сказал он. – Ты самый необычный человек из всех, что мне когда-либо где бы то ни было встречались. Когда ты вошел, я решил, будто больше всего твое сердце гнетет то, что ты не можешь жениться на Майре Махонькой. Теперь же ее отец сам выражает согласие и отдает ее тебе, а ты только и можешь сказать, что все это горестная и печальная повесть! Что же ты за человек? И чего ты хочешь?

– Немудрено, что ты задаешь этот вопрос, отче, – сказал Шенна. – Тяжело сказать, что я за человек и чего хочу. Каким бы человеком я ни был, об этом сватовстве я должен сказать только одно: лучше Майре Махонькой умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, чем выйти за меня замуж. Вот какой я человек. Если бы нашелся тот, кто поговорил бы с ней, разъяснил все и дал совет, что лучше выбросить ей меня из головы и сердца и посвятить себя Богу, ничего большего я бы не желал. Я думал, вдова с этим справится, но если она и пыталась, у нее не вышло. Я попросил самого Шона Левшу – совсем недавно, однако, боюсь, этот человек сам не знает, как ему лучше поступить. Я пришел к тебе, отче, полагаясь на твой опыт, понимание и рассудительность, чтоб ты взялся за это – или посоветовал бы, что лучше предпринять в этом случае.

– Боюсь, Шенна, – сказал священник, – что ты сам с собою обходишься совсем несправедливо. Я хорошо тебя знаю – и давно. В самый скудный из дней твоих я не слышал, чтоб ты присвоил хотя бы фартинг. В день, когда ты не зависел ни от кого, никто не говорил, что ты несправедливо обходился с работниками или принуждал их работать, не платя за труды. Богат ты был или беден, никогда я не слыхивал, чтобы кто-нибудь видел, как ты возвращался домой пьяным, ввязался в драку или сошелся с дурной компанией. Тебя никогда не обвиняли ни в грабеже, ни в хищении. Ни в сварах, ни в ссорах, ни в сутяжничестве тоже нельзя тебя обвинить. Что же до тех, у кого были твои деньги, так их и счесть-то трудно. И я не слышал пока, чтоб ты настаивал, требуя свои деньги назад. Зато частенько слышал, что некоторые из тех людей недостойны того, чтоб им дали хоть что-то. И я не могу взять в толк – понимаешь ли? – почему же ей лучше умереть, чем выйти за тебя замуж.

– Я не хочу в это дальше лезть, отче. Человек сам лучше знает, где ему жмет башмак. Я пришел к тебе просить совета, чтобы расторгнуть это сватовство. Отмени его, если не хочешь, чтобы она горела в аду! Ты пересчитывал мои достоинства, а сосчитать их очень просто. Все доброе, что я делал, делал я с единственной мыслью. Я делал это ради Спасителя, не хвастаясь этим перед Богом. Но что мне пользы, если теперь я сотворю кривду?

– Шенна, – сказал священник. – Думаю, я наконец понял. Ты вообразил, что можешь причинить зло Майре Махонькой, если женишься на ней. И ты отказываешься причинять зло – ради праведности. Топчешь собственное сердце ради Спасителя…

Больше он ничего не успел сказать. Только услышал Шенна слова «ради Спасителя», как выскочил за дверь и был таков.

Глава одиннадцатая

В это время Микиль и его мать трудились изо всех сил, чтобы завершить сватовство. Уже почти уговорились, кто будет на свадьбе.

Тут они услыхали, как кто-то подходит к дому. Оба вскочили и выглянули из дверей. А мимо двери прошел не кто иной, как Шенна. Он посмотрел на обоих. Даже рта не раскрыл – просто смотрел. Можно было подумать, что этот взгляд приковал их к земле. Шенна не стал останавливаться. Просто посмотрел на них и прошел. Ни тот, ни другая долго не могли вымолвить ни слова. Наконец молвила вдова.

– Ну? – проговорила она. – Что ты теперь скажешь?

– Скажу, что если это ухаживание, то очень необычное, – ответил Микиль. – Парень собирается жениться и идет потолковать с девушкой после того, как побывал у священника, а сам без куртки, без шляпы, в фартуке сапожника, на пальцах воск и глаза горят. Сдается мне, что в этом деле все наперекосяк.

Микиль вышел и отправился по своим делам. И, скажу я вам, резвости в его хромой ноге было вовсе не столько же, сколько водилось, когда он явился домой.

Шон Левша сидел у окна в гостиной у себя дома. Майре – прямо напротив него. Тут они увидели, что к двери приближается сам Шенна. Шон выскочил его встретить.

– Тысячу раз добро пожаловать, Шенна! – воскликнул он.

– Долгих тебе лет, Шон, – ответил Шенна. – Мне бы хотелось перемолвиться парой слов с Майре, если позволишь.

– Так вот же она, в доме. Надеюсь, ты скажешь ей что-нибудь хорошее, а не то, что сказал мне сегодня утром.

Шенна шагнул на порог.

– Тысячу раз тебе добро пожаловать, Шенна! – воскликнула Майре Махонькая.

– Тут такое дело, Майре, – сказал тот. – Я должен открыть тебе тайну. Не думал, что придется открывать ее кому-то хоть когда-нибудь. А теперь, похоже, с моей стороны неправильно будет не явиться как можно скорее и не поведать ее тебе. Я связан перед Богом обетом не жениться.

Он замолчал. И она какое-то время тоже не говорила ничего.

– Это благородный обет, – проговорила наконец Майре. – Благородный обет и священный. И если ты принял такой благородный обет, правильно будет принять такой же благородный обет и мне. Не волнуйся, – сказала она. – Я сохраню твою тайну. С этой минуты мое сердце будто стало в два раза больше. Великое благо дал тебе Господь, заронив в твой разум мысль принять такой обет.

– Я сделал то, зачем пришел. Благослови тебя Бог, Майре, – сказал он и удалился, хозяину ни слова не молвив.

Когда Шенна выбрался на воздух, ему показалось, будто мрачная туча опустилась сверху ему на голову. Потемнело небо, а вслед за ним и земля. Грудь ему сдавило. И почудилось Шенне, будто сердце враз выскочило у него из груди, а вместо сердца стал большой тяжелый камень. Шенна посмотрел на свой дом, но, сколько ни глядел, все больше охватывало его ужасное отвращение к этому дому, и к деревне, и к яблоне, и к мешку с мукою, к работе и ко всему, что только окружало его на этой земле, – что в доме, что на улице. И тогда не в деревне он остался, а отправился на холм.

Когда Шенна проходил мимо соседского дома, во дворе играли двое ребятишек. И едва они его увидали, как тотчас же вбежали в дом с воплями.

– Ой, мама! – закричал один. – Там во дворе сумасшедший, и он посмотрел на меня!

Шенна держал путь к холму. Когда наконец достиг вершины, он даже удивился, сколь же мало он устал, хоть холм и был высоченный. С вершины открывался прекрасный вид. Увидал сапожник улицу и ярмарочное поле, дом Диармада Седого и дом вдовы. Увидал он и собственный дом, и дом Шона Левши. Но будь этот вид даже в сто раз прекрасней и милее, все равно не смог бы он ни снять камня с сердца Шенны, ни развеять мрачные тучи над его головой. На вершине холма была чудесная просторная лужайка, поросшая мхом, сухая, будто ложе из птичьего пуха, и такая мягкая, что утонешь в ней по колено. Бросился Шенна ничком на той лужайке, зарылся в мох лицом, и, верно, не нашлось бы в тот день в земле Ирландской человека, у кого мысли были бы угрюмей и тоскливей.

Через некоторое время он поднял голову и оглянулся на западный склон горы. Увидел он, как оттуда идет женщина. Сперва Шенна подумал, что кто-то из его соседей срезает себе путь через холмы. Вскоре заметил он, что женщина направляется прямо к тому месту, где лежал он сам. Шенна вскочил. Совсем скоро он узнал ее. Босая женщина – вот кто это был!

– Мир тебе от Бога, о Шенна! – молвила она.

– Он мне нужен, – ответил тот, – как мало кому другому.

– Гляди! – сказала она и раскрыла ладонь. – Вот он, тот шиллинг, что дал ты мне ради Спасителя.

– Я помню его, – ответил Шенна. – С тех самых пор множество шиллингов прошло через мои руки, но ничтожно то утешение, какое дали они мне на сей день. Покоя в моей жизни было бы куда больше, если б я их и вовсе не видел.

– Много добра ты сделал с их помощью, чего не сумел бы сделать, если бы их вовсе не видел.

– Быть может и так, что свершилось и зло, какого бы не было, если б я их вовсе не видел.

– Добро сильнее зла, – сказала она.

– Сегодня зло сильней, – возразил он, – чем все добро вместе взятое.

– Отчего же? – спросила она.

– Обойдись я в тот день этим шиллингом, а в придачу к нему двумя другими, ни я бы никогда не думал о Майре Махонькой, ни она обо мне. И не знал бы я никогда печали сего дня, и сердце мое не обратилось бы в камень, и голова моя не была бы словно в тумане, и разум мой не пылал бы, словно кузнечный горн. И жизнь моя не сократилась бы до тринадцати лет, половина из которых уже прошла.

– Гляди, Шенна! – сказала она, раскрыла другую ладонь и показала ему в самой середке прозрачный шарик. И светился тот шарик таким ярким светом, что, взглянув прямо на него, можно было ослепнуть. И лучики света исходили от него кругом, как от солнца. На шарике том был тонкий золотой поясок, а на пояске – золотая цепочка.

– Что же это такое? – спросил Шенна, когда попытался посмотреть на шарик и сила света ослепила его глаза.

– Он твой, – сказала женщина.

– Из-за чего он вдруг стал моим?

– Из-за того поступка, что ты совершил этим утром, – ответила она. – Самый благородный поступок, каких давно не бывало в Ирландии.

– Да что же за благородный поступок совершил я сегодня утром?

– Ты, – сказала она, – отлучил от своего сердца лучшую в Ирландии женщину – ради Спасителя.

– Ничего ж не попишешь тут, – отозвался он. – Как мог я столь несправедливо поступить с такой женщиной?

– Ты расстался с такой женщиной прежде, чем поступил с нею неправильно.

С этими словами она надела цепочку Шенне на шею и спрятала самоцвет у него на груди, у самого сердца.

– Храни его здесь, – сказала она. – И тогда в величайшем испытании из всех, что тебе предстоят, и в самый тяжелый час, что для тебя настанет, ты не утратишь мужества.

Едва она коснулась рукой его груди, как Шенна почувствовал, будто что-то взорвалось у него в ушах. Туман рассеялся. Земля и небо стали яркими. Черное отчаянье оставило его разум. И сердце снова к нему вернулось.

А едва женщина сказала последнее слово, какой-то белый туман скрыл ее от глаз Шенны, и потом, когда туман рассеялся, ее уже не было. Шенна посмотрел на небо и на землю. Разум его оставался так же спокоен, каким был всю его жизнь. Потом он взглянул на деревню, на дом Диармада Седого, в одну сторону – на дом вдовы, и в другую – на дом Шона Левши. Улыбнулся и отправился домой.

ГОБНАТЬ: Интересно, а что сказал Микиль, когда увидел, что Шенна вернулся?

ПЕГЬ: Никто не промолвил ни слова, когда все увидели, что он возвращается. Вскоре после того, как Шон Левша тем утром приходил, весь поселок облетела весть, что Шенна сошел с ума, сватовство было почти улажено, Майре Махонькая отказалась выходить замуж, а Шенна лишился рассудка. Что видели, как днем он ходит по деревне в одних только штанах и рубашке, что он убил ребенка на окраине деревни, а после бежал в холмы, словно дикий олень с Мангарты. Что он отправился в Долину Безумцев^[15], и уж наверно никто не знает, когда он вернется. Что люди со всех семи приходов нащепили лучины и наготовили факелов, чтоб ночью пойти его искать с огнем, и что, без сомнения, его найдут в какой-нибудь яме, куда он забрался с головой и утоп, или в пещере, где он сгинул от холода и голода.

КАТЬ: Да не воздаст им Бог за труды! Наверняка, если бы он и правда страдал от холода и голода, мало бы кто хоть чуточку участия к нему выказал.

ПЕГЬ: Твоя правда, Кать. Но в этом они ничуть не отличались от самого Шенны. Ведь и ему было бы безразлично, чем они там заняты или что собираются предпринять, узнай он, что происходит. Правда, он этого не знал.

ГОБНАТЬ: Вот была бы потеха, если б они всю ночь бродили по холмам и болотам, разыскивая его, а он сидел себе спокойно дома, тачал башмаки и напевал «Ворсистую ведьму».

ПЕГЬ: Скажу тебе, Гобнать, ты сняла это прямо у меня с языка. Как только Шенна пришел домой, он взялся за работу и не успел сделать и трех стежков, как принялся напевать «Ворсистую ведьму» так же весело, как и прежде. Работники переглянулись, а Микиль всадил себе шило глубоко в большой палец.

ШИЛА: И с чего это он вдруг, Пегь?

ПЕГЬ: Откуда же мне знать, Шила? Небось задумался крепко о чем-то, когда укололся.

ШИЛА: Я знаю, о чем он думал.

ПЕГЬ: И о чем же, Шила?

ШИЛА: Он думал, хорошо бы узнать, что сказала Майре Махонькая, когда увидала, что у Шенны на пальцах воск, а сам он в фартуке и с непокрытой головой, и не расторгнуто ли сватовство из-за всего этого.

ПЕГЬ: И конечно, Шила, если у него было столько всего на уме, неудивительно, что он уколол себе шилом большой палец.

ШИЛА: Мать сказала ему, что у него хорошо получится уладить сватовство, а мне вот кажется, ничего хорошего у него бы не вышло.

ПЕГЬ: А почему ты говоришь, что не вышло бы ничего хорошего, Шила?

ШИЛА: Да такой уж он недотепа. У него гораздо лучше вышло бы расстроить сватовство, чем уладить.

ГОБНАТЬ: Погоди, Шила, милушка. Ну конечно же, ни одна живая душа не смогла бы уладить этого сватовства. И сам Диарман не смог бы. Разве Шенна не был против с самого начала? Разве он не сказал, что ей лучше сгореть живьем, чем выйти за него замуж?

ШИЛА: Интересно, Пегь, а почему он такое сказал?

ПЕГЬ: А сама ты как считаешь, Шила?

ШИЛА: Я считаю, ему очень не хотелось оставить ее вдовой, когда пройдут тринадцать лет. Но это ведь не то же самое, что гореть живьем.

ПЕГЬ: Думаю, в этом было кое-что еще, Шила. Он обязательно должен был рассказать ей всю свою повесть про Черного Человека от начала до конца. Если б он ей рассказал и если бы потом она вышла замуж за Шенну – а так бы она и сделала, – то мысли о том, что он поведал, подорвали бы ее здоровье. Она бы угасла от тоски и не прожила долго. А если б ничего он ей не выдал, то совершил бы самый вероломный обман из всех, какие когда-либо совершались. Шенна не мог пойти на такой обман, и поэтому ни у кого так и не получилось то сватовство уладить.

ГОБНАТЬ: А я слыхала про одно сватовство, которое не удалось уладить Диарману.

ШИЛА: А что за сватовство, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Сватовство Килти.

КАТЬ: Святая истина, Гобнать, я, право, слышала про что-то такое, только не знала, что оно расстроилось. Но что же его расстроило? Все удивлялись, когда узнали, что он женится на Шун.

ГОБНАТЬ: Как-то раз собралась компания шутников в кузне у Микиля Кузнеца. И Диарман тоже был там. Говорили они, что у Килти в изголовье кровати лежит бочонок золота с тех пор, как он ходил в дальние моря. «Тут ничего лучше не придумаешь, Диарман, как взять да женить его», – сказал один. «А с кем бы мне поговорить?» – спросил Диарман. «А с Тайгом Белым», – сказал другой шутник. Все заулюлюкали и засмеялись, а Диарман подумал, что это они одобряют сватовство. Он вышел и направился прямиком к дому Килти. «Уважаемый Килти, – сказал Диарман. – У меня для тебя готова завидная партия». – «Дай тебе Бог здоровья, Диарман, – ответил Килти. – Да чтоб не хворать тебе столько, сколько в этом году^[16]. Кто ж она такая?» – «Не спеши, не спеши, дорогой Килти. Не все ли тебе равно, кто она такая? Да я тебе и не расскажу, кто она, и имени ее не назову, покуда не узнаю, что ты решился и твердо готов жениться». – «Я-то готов и в полной мере решился», – ответил тот. «Ну хорошо, – говорит Диарман. – Вот это я им и скажу». И ушел.

И вот подался Диарман к дому Тайга Белого, а в доме не было никого, кроме Шун. «Шун, – говорит он, – хочу я тебя просватать». – «Да не вознаградит тебя Бог за труды», – отвечает та. «А вот и вознаградит, – отвечает он. – Тот, у кого в изголовье кровати целый бочонок золота. Ну да. А у тебя-то под кроватью в изножье полный бочонок ветра!» – «Откуда ж он взял золото?» – «Привез с собой из-за моря», – ответил Диарман. «Уж не Килти ли ты имеешь в виду?» – «Как раз его самого я и имею в виду», – заявил Диарман. «А ты с ним говорил?» – спросила Шун. «Я только что от него. И сказал он, – объявил Диарман, – что готов и полностью решился на тебе жениться». С той поры не было и дня на всей неделе, чтоб не думала Шун каждую минуту, будто это Килти идет к ее дверям, если только слышала, что идет хоть кто-нибудь. Наконец лопнуло у нее терпение и пошла она к дому Килти.

ПЕГЬ: Да нет, не пошла же!

ГОБНАТЬ: Да говорю тебе, пошла и нос задрала так же глупо и чванливо, как и всегда. Вот уж удивился Килти, что́ это ее принесло. Его так долго не было в родных местах, что он уж и забыл, кто такая Шун, и не узнал ее.

«Ффай донт ю мерри ми?» – спрашивает она.

«Ффот даз ай вонт ю фор, – отвечает Килти. – Ю хед ов э фул!»

КАТЬ: Теперь я понимаю, что там к чему. Диарман с тех пор к их дверям и не приближался. И чаще мог встретить на дороге красного солдата^[17], чем кого-нибудь из них – хоть Шун, хоть ее отца.

ШИЛА: А скажи это по-ирландски, Гобнать.

ГОБНАТЬ: «Чего ты на мне не женишься?» – говорит Шун. «На что ты мне, дурья твоя башка!» – отвечает Килти.

ШИЛА: Вот. Теперь-то мне ясно. Что за отвратительный язык этот английский. Ума не приложу, с чего это люди так стремятся на нем разговаривать. Англичане-то и не говорят ничего, а только «Ффот? Ффот? Ффот?», словно курица, у которой типун вскочил.

Глава двенадцатая

НОРА: Послушай, Пегь, но Шенна ж не давал никакого обета не жениться.

ПЕГЬ: Я думаю, Нора, он обещал не поступать неправедно.

НОРА: Так ведь Майре Махонькая из его речи поняла не это. А то, что он дал обет перед Богом, как монашка или брат монах.

ПЕГЬ: Откуда нам с тобой знать, что он не давал такого зарока или обещания себе самому, перед тем как говорить с нею в тот день.

НОРА: Но Майре поняла это все именно так, что бы там ни было.

ПЕГЬ: Правда твоя, Нора. Несколько дней спустя она беседовала с матерью Микиля и сказала ей вот что: «Шивон, – сказала она ей. – Разве не странно, что Шенна даже не упоминал при тебе, что решил пойти в Божьи Супруги, – дабы не сбивать нас с толку, как на самом-то деле и вышло?»

ШИЛА: Что это еще такое – Божий Супруг, Пегь? Уж конечно, ни один человек не может быть супругом Богу, да святится имя Его!

КАТЬ: Право же, Пегь! Я слыхала, как мой дедушка говорил, будто в старину, давным-давно, бывали такие люди, что не женились ни на какой женщине, потому что считали себя посвященными самому Царю Славы. Поэтому раньше их и называли таким именем – Божьи Супруги.

ШИЛА: Ух ты! Хвала Богу во веки веков! Как же они тогда могли жениться? Уж конечно, это не женитьба.

КАТЬ: А если они не были женаты, как же их называли «супруги»? Ведь супруги – это женатый мужчина или замужняя женщина? Разве не так, Пегь?

ПЕГЬ: Всё так, без сомнения.

ШИЛА: И, Пегь, разве может мужчина быть женатым на Боге? Уж конечно, мужчина не может быть женат ни на ком, кроме женщины. Слыханное ли дело!

ГОБНАТЬ: Шила, какая ж ты настырная! А кто тебе сказал, что мужчина не может быть женат ни на ком, кроме женщины?

ШИЛА: Пегь сказала мне давеча, когда учила меня семи таинствам. Но гляди-ка, что же ты мне тогда не сказала, Пегь, что давным-давно жили такие люди, какие были женаты на Господе Всемогущем!

КАТЬ: Ей-ей, были такие. Я сама слыхала, как мой дедушка семь раз говорил – да нет, не семь, а двадцать и еще семнадцать раз.

ШИЛА: Ну конечно! Кать Ни Буахалла легко такие речи говорить. Не у каждого ведь бывает дедушка. У меня вот тоже был дедушка – на немножко. А потом преставился. Лихорадка его унесла. Дай Бог здоровья всем, где говорят такое слово!

КАТЬ: Будет тебе, Шила, милушка! Послушай, я и не вспомнила, пока сама этого не сказала. Ох, вечно я все не то говорю. Послушай, Шила, славная моя девочка, я очень хорошо помню твоего дедушку, и был он мне очень по сердцу.

ПЕГЬ: Так оно и было, Кать. А он гордился тобой. И уж так гордился – больше всех прочих, кроме, конечно, Шилы. Я помню, когда ты была здесь, а он держал на коленях Шилу, она все время недовольство показывала и никак не успокаивалась – уж такая была малышка, – до тех пор, пока ее не сажали и к тебе на другое колено. И еще вот была потеха, когда он притворялся, что уснул, а вы вдвоем тайком от него целовались.

ГОБНАТЬ: Правда, Пегь! Она и сейчас поцеловала Кать!

ШИЛА: Поцеловала и еще поцелую! Гляди!

ГОБНАТЬ: Целуй ее сколько хочешь, дитятко!

НОРА: А ты нам так и не сказала, Пегь, как же человек мог стать Божьим Супругом.

ПЕГЬ: Что там про это говаривал твой дедушка, Кать?

КАТЬ: Он говорил, что они как раз и питали к Богу такую любовь, какую мужчина питает к женщине.

ПЕГЬ: В точности так и есть.

ШИЛА: Вот тебе честное слово, Пегь, что вовсе не из любви к Богу – хвала Ему во веки, – а из страха перед Черным Человеком решил Шенна сделаться Божьим Супругом.

ПЕГЬ: Черный Человек не мог появиться, покуда не пройдут тринадцать лет. А потому ничто не мешало Шенне жениться за это время.

ШИЛА: А я разве не об этом говорю? Когда придет Черный Человек, он, верно, заберет с собой обоих.

ГОБНАТЬ: А разве это не показывает, Шила, что как раз из любви к Майре Махонькой Шенна и решил не женится на ней?

ПЕГЬ: Именно так, Гобнать. И если Шенна почувствовал к Богу такую же любовь, что была у него к Майре, в ту минуту, когда не смог любить ее, не отдавая под власть Черного Человека, разве не это сделало его Божьим Супругом – точно так, как говорил твой дедушка, Кать?

ГОБНАТЬ: Наверное.

ПЕГЬ: Это не «наверное» – это точно, Гобнать. Но пусть даже так, не сказала бы я, что Майре Махонькая правильно поняла все это. Пойми она, не говорила бы матери Микиля таких слов: «Разве не удивительно, что Шенна не поведал тебе, что стал Божьим Супругом, – дабы не сбивать нас с толку». – «Он мне ни слова о том не сказал, дорогая, – ответила Шивон, – а только что лучше тебе принять смерть худшую их всех, что могут настичь человека, чем выйти за него замуж».

– Он был в нашем доме несколько дней назад, – сказала Майре Махонькая. – В тот же день, когда приходил Микиль, и сам сказал мне, что дал перед лицом Господа обет никогда не жениться. И вот задумайся, Шивон, – добавила она, – мог ли кто подумать, что из всех мужчин на белом свете такое обещание дал именно Шенна? Отроду я так не удивлялась. Говорю тебе, – продолжила Майре, – у меня словно открылись глаза. Человек, про кого люди болтали, что нет у него никакой веры, принес подобный обет Богу. А я, чья вера у всех на устах, разрываю свое сердце между Богом и им. Хорошенькое же дело, а, Шивон? Ничто на земле и на всем белом свете не подскажет мне, что такое на меня нашло, что ослепило и что затмило мой разум и лишило меня душевных сил, чтоб я позволила себе подобное. Что же соседи-то скажут?

– Не волнуйся об этом, дорогая, уже распустили слух, что Шенна сам пошел к тебе свататься, что ты отказала ему на том же самом месте и после бедняга сошел с ума.

– Ох, – ответила Майре. – Быстро же они такое придумали. А что сказал Шенна на эти выдумки?

– Ни слова не сорвалось с его губ, – ответила Шивон. – И уж точно тебе говорю, вряд ли кто-нибудь задал ему хоть один вопрос, а если кто задаст, то такому он посмотрит в глаза, и пусть мне отрежут ухо, если следом зададут ему второй вопрос.

– Это самый необычный человек из всех, кого я знаю, – сказала Майре. – Много времени прошло, прежде чем я смогла понять, плохой он человек или хороший. В первый раз, когда увидала этот его взгляд, подумала, будто сам нечистый – стань между ним и нами Крестная Сила! – вселился в его сердце, так что лучше не встречать мне его на пути и не говорить ему ни слова. Но однажды вечером я шла домой из города, и, когда добралась до большой дороги, напала на меня слабость, и села я на камень у ограды. Сморил меня сон, а когда я проснулась, немощь прошла, но кругом была уже глухая ночь. Я вскочила и отправилась домой, и скажу тебе, что в ногах уж вовсе силы не было. Ночь стояла безлунная, с яркими звездами. И когда оставалось всего двадцать ярдов до перекрестка, повстречался мне у Булыжной дороги не кто иной, как Лунный Шон, вор и разбойник.

ШИЛА: А кто это такой, Пегь?

ПЕГЬ: Это злой дух, что нередко показывался в наших местах и убивал людей.

– Как увидала я его, – сказала Майре, – то сразу подумала, что мне конец. И тут я услышала, что идет за мною какой-то человек. Оглянулась через плечо – а это Шенна. Глаза пылают, а в руке у него нож с черной рукоятью. Прошел он мимо меня и двинулся прямо на призрака. Тут увидала я вспышку пламени, а сразу после – Шенну на том же месте, только он был один.

«Вот, Майре, – молвил Шенна. – Повезло тебе сегодня выбраться из беды. Приметил я, как ты идешь мимо, и удивился: что это заставило тебя бродить так поздно. Подался за тобою, потому как опасался этого места. А теперь пойдем, я отведу тебя домой».

У меня не было сил говорить, и я едва могла идти. Шенна не расставался со мной, покуда не привел к дверям моего отца. С того дня и до сегодняшнего ни один человек, ни молодой, ни старый, не слыхал от него ни слова об этом происшествии. Наутро, как говорят, нашли на перекрестке кучку студня размером с мой кулак, а в нее воткнут нож с черной рукоятью. И с тех пор не скажу, чтоб кто-нибудь встречал Лунного Шона в этих местах. Я подумала: на великое дело отважился Шенна, подвергая свою жизнь опасности ради меня. И почувствовала к нему большое уважение. Конечно, Шивон, и передать не могу, что было у меня на уме с этой ночи и до того самого дня, когда он пришел ко мне рассказать, будто есть у него перед Богом такое обязательство, чтобы не жениться. Я тогда рассудила, что, видно, этот обет и даровал ему победу над призраком. Наслышана я, будто люди, которые обещали себя Господу, способны побеждать нечистый дух. И как сказал он мне, что дал обет перед Богом вовек не жениться, то и я дала Богу такой же обет. И вот что, Шивон: едва я это пообещала, все, что только было плохого, тотчас же оставило мой разум. Ты сама видела, какой я была в тот день, когда попросила тебя кое-что для меня сделать. Вспоминаю сейчас об этом и думаю, что тогда была вроде как не в себе. Что бы там со мною ни стряслось, сейчас все это прошло без следа, слава Господу Всемогущему за это!

– Аминь, о Господь! – отвечала Шивон.

ШИЛА: А скажи-ка, Пегь, разве «Лунный Шон» – не смешное имя для призрака? Это потому, что он не виден, кроме как при лунном свете?

ПЕГЬ: Безлунная звездная ночь была, когда Майре Махонькая его увидала.

ШИЛА: Вот именно. А раз так, то зачем же его называть «Лунный Шон», если он появлялся даже тогда, когда луны вовсе не было?

ПЕГЬ: Сперва он был смертный человек, вор и разбойник. Тогда он как раз и выходил грабить по ночам при лунном свете. Звали его Шон, а прозвище ему дали «Лунный» за его грабежи. Он подкарауливал на Булыжной дороге людей – из тех, что шли по ней в поздний час. Наконец темной ночью на этой дороге он убил человека, а чуть погодя – еще одного. После родичи тех людей пришли и спрятались у дороги, а когда стемнело, кто-то из них вышел и притворился, что пьян. Шон тоже наблюдал. И когда увидел пьяного – как ему показалось, – выскочил на дорогу и напал на него. Тогда уж выпрыгнули и все остальные.

Так Лунного Шона и убили. А с тех пор часто встречали его дух на Булыжной дороге, и прозвание за тем призраком увязалось – Лунный Шон.

Глава тринадцатая

ШИЛА: Ну надо же, Пегь, здорово повела себя Майре Махонькая, нечего сказать!

ПЕГЬ: А что же она такого натворила, Шила?

ШИЛА: Обещала Шенне, что сохранит его тайну, – и не сохранила. Она выдала ее Шивон, а ведь у нее не было права раскрывать секрет никому. Она должна была хранить эту тайну так же, как священник хранит тайну того, что услышал на исповеди.

ПЕГЬ: Я думаю, Шила, что именно для блага Шенны она выложила этот секрет Шивон – чтобы у той было к нему больше уважения.

ШИЛА: Ну да, как же! Вовсе не для этого, а для своего собственного блага. Когда ум у нее прояснился, ей сразу стало стыдно, что она послала Шивон к Шенне просить того на ней жениться. Потому ей непременно надо было выложить все это Шивон, чтобы та ее ни в чем не винила.

ПЕГЬ: Что ж, Шила, если она поступила так ради этого, то и сам Шенна ее не упрекнул бы.

ШИЛА: Он сказал ей это по секрету, а что пользы от секрета, если его не хранят? Ей бы лучше оставить всё как есть и не говорить об этом ни единой живой душе. Шенна ни в чем бы ее не упрекнул, да? Вот уж замечательно! Так тайны не хранят. Скажу тебе, Пегь, не думала я, что она проболтается – даже Шивон.

ПЕГЬ: Повезло ей, Шила, что тебя там не было, когда она Шивон все выложила.

ШИЛА: И не говори! Обещаю тебе, уж я бы сказала ей кое-что, чего не сказала Шивон. «Не бойся, Шенна, – сказала она. – Я сохраню твою тайну». Сохранила же она ее, хорошенькое же дело! Разболтала, чуть только рот открыла при Шивон. Поступи так какая другая девушка, кроме Майре Махонькой, я бы и вполовину так не удивилась, но уж она-то, я думала, не выдаст тайны, даже если ее лошадьми рвать станут.