Текст книги "Шенна"

Автор книги: Пядар О'Лери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Так Шенна продолжал разговаривать сам с собой еще очень долго. Наконец вскочил на ноги.

– Пойду сейчас же, немедля, – сказал он, – расплачусь с Диармадом и возьму у него еще кожи.

Прямо так он и пошел – и не останавливался, покуда не достиг дома Диармада.

Диармад стоял, подпираючи дверной косяк, в точности как и вчера. Именно так он и проводил обычно бо́льшую часть времени – стоя в дверях, подпирая плечами косяк да поглядывая то и дело на дорогу то туда, то сюда, то в одну сторону, то в другую.

– Эгей, Шенна, – воскликнул Диармад. – Что с тобой случилось?

– В самом деле, ничего не случилось, – ответил Шенна. – Я просто пришел к тебе с деньгами. Вот они, возьми.

И протянул ему фунт.

– Быстро же ты обернулся, – удивился Диармад и озорно посмотрел на Шенну так, будто сомневался, что тот заработал деньги своим ремеслом.

Шенна понял его взгляд и ответил:

– Эти деньги обещали мне еще до ярмарки, а получил их я только сегодня.

– Вот как, – сказал Диармад. – А к чему было так торопиться? Разве это дело не подождало бы неделю или две? Ты так измотан, будто три ночи не ложился в постель. А ходил ты куда-нибудь вчера вечером?

– Куда-нибудь вчера вечером? Куда бы это мне ходить вчера вечером? Конечно, не ходил. Просто воротился домой с ярмарки, сел себе на стул да заснул. И ни словом не совру, так и оставался там до сегодняшнего утра.

– Надо же, какие дела забавные! Послушай, а ведь когда ты уходил отсюда вчера вечером, совсем было не похоже, что ты выпил. Да и вечер был еще ранний. Где же ты останавливался?

– Ох, за-ради Господа Бога и благословения всех усопших душ, Диармад, оставь ты меня в покое! Нигде я не останавливался, а пошел прямиком домой. Не игры и не выпивка меня утомили, точно тебе говорю.

Шенна протянул Диармаду фунт и отправился домой, нигде более не задерживаясь, из страха, как бы ему не задали новых вопросов. Он было подумал взять кожи еще на три-четыре фунта, но испугался, что Диармад спросит, кто ссудил ему денег. По дороге домой разум и рассудок его спутались и он размышлял снова и снова, опять и опять, что же случилось с деньгами в день ярмарки.

– Да размышляй я над этим хоть год напролет, – сказал себе Шенна, – все равно не понять мне, что все это значит.

И по пути он беспрестанно ощупывал левой рукой жилет, где во внутреннем кармане лежал кошель, а правую руку по локоть засовывал в карман штанов, перебирая пальцами золотые монеты.

ШИЛА: А что ему пользы перебирать монеты, Пегь?

ПЕГЬ: Об этом я ни сном ни духом, Шила. Но в любом случае именно так он и делал, и притом не переставая, покуда не пришел домой.

Расположение духа у него сделалось бодрее, а муки и яблок ему хотелось больше, чем накануне. И Шенна их съел предостаточно. Так он ел и размышлял еще долго. Наконец перестал и хлопнул ладонью по колену.

– Клянусь Святым Писанием, – сказал Шенна. – Если бы Диармад увидел, как я купил того вороного коня, кто знает, когда бы закончились расспросы. Мне бы от него было не отвязаться. Уж слишком он настырный. Стоит только придумать тебе объяснение, и вроде решил, что ты уж от Диармада избавился, глядь – а он опять на тебя наседает, да еще крепче. Может, в конце концов, оно и к лучшему, что не купил я ни коня, ни коровы. Мне же все равно, раз у меня теперь есть деньги. Лошадь бы эта меня угробила, и тогда мне бы и тринадцати лет не перепало. А что до коровы, так теперь нет мне нужды искать жену, чтобы корову доила. Пожалуй, все, как вышло, оно и к лучшему. Что человеку не по нутру хлеще смерти, может обернуться его главной удачей, как говорится! Сошью-ка я эти башмаки, а потом пойду к Диармаду и возьму кожи на два фунта, а после на четыре, и так дальше. Ха-ха! Диармад, да-да-да! Дело покатится своим чередом, а ты об этом и знать не будешь. Ну не болван ли я, что сразу про это не подумал? Конечно, нет для меня ничего хуже молвы о том, каким путем я раздобыл деньги. Скажут еще, что я их у кого-нибудь украл. А вот когда они станут появляться постепенно, всяк решит – и в этом не будет ничего удивительного – что я их заработал своим ремеслом.

Скумекав это, он зачерпнул еще немного муки и съел, затем наметил еще одно яблочко и сжевал его. А после придвинул к себе кожу, и дратву, и воск, и тонкие шилья, и толстые шилья, и колодки и принялся за работу. А за работой была у него привычка бормотать и напевать, и вот какую песенку пел он чаще прочих:

Ох, беды и муки тебе,

Ведьма ворсистая!

Ненависть ты на меня навлекла

От женщин Ирландии.

Оба уха твои велики,

Как лопата совковая,

Слишком хлебало твое здорово́ —

Ну и рот у тебя.

Если б дали угодья мне

За тобою в приданое

От Руахтаха до Большой реки

И до Малы на севере,

Всех коров, что только ни есть

На лугах у Кледаха^[8],

Я все равно бы не стал

Жизнь с тобою делить!

Глава шестая

ГОБНАТЬ: Забавная песенка. Только интересно, почему он назвал ее «ворсистой ведьмой». Верно, у нее была жидкая борода, как у Барсучьей ведьмы.

КАТЬ: А кто сказал, что у Барсучьей ведьмы борода?

ГОБНАТЬ: Ой, ну конечно, Кать, она у нее есть. Я была с ней рядом и хорошенько рассмотрела ведьмину щеку. На ней полно длинных жидких волосков, и все они седые, будто свиные ворсинки. Как она увидела, что я их заметила, – захохотала и потерлась ими о мой лоб, так что я не сдержалась и завопила от щекотки.

КАТЬ: Жалко, что она не сунула тебе их прямо в глаз. Может, это бы тебя отучило так невежливо разглядывать людей.

ГОБНАТЬ: Да вот ей же ей, поверь мне, Кать, точно в глаз она мне их и сунула! От этого-то я и вскрикнула, а вовсе не от щекотки. Один волосок оказался здоровенный и длинный, как тонкая игла. Угодил мне в самый глаз, и, честное слово, я об этом еще долго забыть не могла. Не знаю, однако, отучит ли это меня от невежливости.

КАТЬ: Да ладно тебе, Гобнать, я ведь просто пошутила. Нету в тебе никакой невежливости и никогда не было. Зато у тебя есть то, чего у меня точно нет: терпение. Уж наверное, кабы я там была, не удержалась бы, чтоб не взглянуть на эти ворсинки. Но знаешь, Пегь, чего я никак не пойму? Что за обида была у того наперсточника на Шенну, что он стал его поносить посреди ярмарки без всякой причины.

ПЕГЬ: Как раз это Шенну и изводило. Он не мог понять, зачем так себя вести. После того Шенна часто ходил на ту же ярмарку продавать башмаки и много времени провел, наблюдая за наперсточниками и надеясь, что хорошенько рассмотрит того, кто говорил с ним в тот день, но не нашел его. Скорее всего, если б нашел, такие скверные речи обидчику даром не прошли бы.

КАТЬ: Очень жаль, что в первый раз это сошло ему с рук.

ПЕГЬ: Слишком неожиданно все это случилось для Шенны. У него не было времени даже подумать, как правильно поступить, в особенности – после, когда он взглянул на наперсточника, а тот уже вовсю занялся своими делами, без всякого интереса к Шенне. В самом деле, вскоре Шенна даже засомневался, что это вообще тот самый человек, который с ним говорил.

КАТЬ: Честное слово, можешь мне поверить, я сама так и думала, что, верно, это был не он.

ПЕГЬ: Ну, хорошенькое ли дело тогда для Шенны бить человека без всякой причины?

КАТЬ: Вот как есть твоя правда.

ПЕГЬ: Долго потом Шенна искал того человека и как раз постановил, что ежели его увидит, то сперва заведет разговор, а уж после, когда признает по речи, тот ли это самый наперсточник, что говорил ему такие слова, он это или не он, вот тогда и определится, бить его или не бить.

НОРА: Ну конечно, Пегь, неправильно было б Шенне его бить, хоть он это сказал, хоть кто другой.

ПЕГЬ: Так и есть, Нора, я и не говорю, что это правильно; я только говорю, что он решил так поступить, не важно, правильно это или нет. Но все равно, Шенне не удалось даже приметить его – ни в родном поселке, ни в окру́ге. Наперсточника и след простыл, и в конце концов Шенна выбросил этот случай из головы.

Закончивши две пары башмаков, хоть Шенна еще и не истратил кожу на первые два фунта, он пошел и взял кожи еще на два фунта, а потом и на четыре. А после взял двоих сапожников на дневную плату, а через какое-то время – еще двоих. Совсем скоро имя Шенны прославилось в родных местах качеством и дешевизной его башмаков, и к нему одному нанимались лучшие умельцы, потому что как раз он лучше всех кормил их и платил им. Именно к нему приходили самые богатые и благородные, чтобы купить башмаки, поскольку его башмаки были из наилучшего материала и ладнее прочих сработаны. Захаживали к нему бедняки, кому недоставало денег на обувку, потому что он давал им щедрые рассрочки надолго. А когда подступало время расплаты и они не платили, Шенна не был с ними жесток. Башмачники, кому не хватало денег на покупку кожи, тоже частенько заглядывали к нему и просили дать им немного взаймы, чтобы работать и зарабатывать, вместо того чтобы праздно сидеть без дела. Никто не опасался, что Шенна кому-нибудь откажет, и многие бедные сапожники, отягощенные большими семьями, остались бы без еды для ребят и без свиньи у дверей^[9], если б не Шенна.

Когда Шенна шел на воскресную мессу, или на ярмарку, или на торг продавать башмаки, или в свободный день свой, многие являлись перед ним на дороге и, отведя его в сторону, говорили: «Прости, Шенна… Нашел бы я для тебя те два фунта, да мне не удалось продать свинью». Или: «Понятное дело, Шенна, совестно мне приходить к тебе с разговором, когда я из твоих денег и полпенни еще не собрал, но только сына моего свалил недуг, и тот пролежал целый день да еще двадцать, прежде чем миновала угроза, а мне на это время пришлось нанимать двух сиделок, чтоб за ним смотрели».

И так каждый жаловался ему о своем, но не бывало у Шенны для них другого ответа, кроме как «пустяки», или «такое дело булавки не стоит», или «отдашь в свое время». И, вот как есть, в свое-то время они и отдавали.

Только одному человеку Шенна отказал. Вольно ж ему в таком виде являться: в костюме из дорогой материи, плотный, крепкий, в добром здравии, отменно откормленный, руки гладкие, белые, гибкие, без единого следа работы и ремесла. И вот как он заговорил.

– Ясное дело, Шенна, – сказал он, – неловко мне и унизительно из-за того, что приходится являться сюда и просить денег у такого, как ты. Однако сто фунтов станут мне сейчас большим подспорьем, и из того, что я слышал, тебе не составит большого труда мне их дать. Ведь не каждый день такой человек, как я, будет приходить к тебе с просьбой.

– Очень жаль, но у меня для тебя нет сейчас подходящих ста фунтов.

Благородный человек замер и взглянул на Шенну. Конечно же, он никак не ожидал такого ответа. Смотрел на Шенну, будто на какую-нибудь диковинную зверушку. Шенна пристально глядел ему прямо в глаза. Люди говорили, что взгляд у Шенны становился довольно диким, стоило кому-нибудь его разозлить. И мало кому удавалось не съежиться. Благородный человек съежился. Упер взгляд в землю, а затем перевел его на дверь, и вскоре снова посмотрел на Шенну, и тогда Шенна усмехнулся.

– Ну, – сказал благородный человек, – пожалуй, и пятидесяти фунтов хватит.

– Очень жаль, – сказал Шенна, – что у меня нет для тебя подходящих пятидесяти фунтов.

Это сбило с благородного человека всю спесь.

– Дай мне десять фунтов, – сказал он.

– Не получишь, – ответил Шенна.

– Да не откажешь же ты мне в одном-единственном фунте, – сказал тот.

– И этого тебе не получить, – сказал Шенна.

– Послушай, Шенна, – сказал благородный человек. – Всякий знает, что я еды не ел и питья не пил со вчерашнего утра. Большое благодеяние сотворишь, коли дашь мне что-нибудь поесть.

Тогда глаза Шенны полыхнули тем самым взглядом, и он, вытянув руку, указал пальцем на дверь.

– Ступай своей дорогой, – сказал он, – праздный проходимец!

И тот чуть было не вылетел за дверь.

ШИЛА: Но послушай, Пегь, отчего же, интересно знать, у Шенны появился такой дурной взгляд? Уж конечно, так было не всегда.

ПЕГЬ: Вот как раз это и удивляло всех соседей.

Они почувствовали, что Шенна очень сильно изменился и разумом, и характером. Редко когда разговаривал он, только если с ним заговаривали, а не улыбался больше совсем. Он то и дело шумно вздыхал, и люди уже не помнили, когда последний раз слышали, чтобы он пел «Ведьму ворсистую». За работою в кругу мужчин от него ничего не было слышно с утра до вечера, кроме глубокого тяжкого дыхания, мерного стука молоточка да скрипа продеваемой вощеной нити. Сапожники, глядя на то, как упорно он работает, думали, что его обуяла жадность к деньгам. Но потом они стали удивляться, отчего же он так легко расстается с деньгами и ссужает людям, у которых никогда не будет возможности расплатиться, и дает им деньги без залога, без расписки. Если он не говорил, то и они не разговаривали; так ничего и не было слышно, кроме тяжкого дыхания, стука молоточков да скрипа продеваемой вощеной нити. Посмотришь на них – так можно подумать, что они работают на спор. Люди, проходя мимо этого дома, останавливались и прислушивались к звукам из мастерской. А потом, когда снова отправлялись по своим делам, говорили друг другу: «Ничего удивительного, что у Шенны водятся деньги! Никогда еще не видели мастеров, которые так усердно работают. И кормит он их хорошо, и хорошо им платит, но, хоть и так, трудиться он их заставляет, как мало кто».

Ни у работников, ни у соседей никак не выходило увязать концы с концами в этой неразберихе и решить, отчего же Шенна так тяжко трудится, чтобы заработать деньги, а после так легко с ними расстается.

Вот так и продолжалось три года. А потом – неважно, откуда взялись эти слухи, – пошли по округе вести, что Шенна собрался жениться. Стало известно, что и сватовство прошло, и день назначен. Бродяги и нищие со всей округи готовились к свадьбе. Одно лишь в этой суете было совсем странно: никак не могли люди сойтись на том, кто же невеста. Городские решили, что это дочь Диармада Седого. Диармад и сам слышал такие разговоры до того часто, что постепенно поверил каждому слову и, будьте уверены, в душе очень этому радовался. Он знал, что Шенна богат и не считает денег, а потому, конечно, думал, что ему не придется заботиться о приданом. Только одно его беспокоило: если верить людям, день свадьбы уже был назначен. До дня этого оставалась всего неделя, а Шенна так ни разу и не зашел с ним поговорить.

Наверняка, рассудил Диармад про себя, он бы и пришел, если б не разговор о приданом для Сайв. Ну хорошо. Женщина она видная, привлекательная. Тихая, рассудительная, – если, конечно, ее не злить. «Женщина лучше приданого». Сколько же мудрости было у того, кто первым это сказал. Пословицу и весь белый свет не переспорит.

Прошло еще два дня, а от Шенны все не было ни слуху ни духу. Очень удивлялся Диармад. А Сайв удивлялась в два раза больше.

– Поди, – сказала она отцу, – и поговори с этим человеком. Если он такой непонятливый, чтоб самому явиться и поговорить с тобой или со мной.

Диармад отправился в путь. Приблизившись к дому Шенны, он услышал, что работа кипит там такая, будто всему миру не хватает башмаков и никто не может их пошить, кроме Шенны и его артели.

Диармад зашел к ним.

– Бог в помощь всем вам, – сказал он.

– И тебе помогай Бог и Дева Мария, – ответил Шенна.

– Вот уж правда, Диармад, – заметил один сапожник, – ты как раз вовремя. У меня уже глаза заболели неделю всматриваться в эту тропинку и то и дело думать, что вот-вот тебя увижу.

– Забавные дела, – сказал Диармад, – а у меня не только глаза болят, но и плечи, оттого что я стою в дверях да подпираю косяк, и все гляжу, чтоб и ворона по улице не пролетела без моего ведома, а насчет каждого, кто попадается мне на глаза, я уверен, что это Шенна, покуда он не подойдет поближе.

– Это я-то? – отозвался Шенна.

– Ты самый, без сомнения, – ответил Диармад. – Разве не целых три прихода уже судачат о том, что вы с моей дочерью Сайв женитесь в следующий вторник? А не кажется ли тебе, что нам было бы правильно перемолвиться словечком, прежде чем этот вторник настанет?

– Ошибаешься, Диармад, – сказал один сапожник. – Не на твоей Сайв он собирается жениться, а на Майре Махонькой, дочери Шона Левши с Запада, и по такому поводу Шон отправился в Корк, чтоб закупить провизии и выпивки на свадьбу. И, сдается мне, все его родичи приглашены на вторник.

– Ошибаешься, Микиль, – сказал другой. – Не на Майре Махонькой собрался он жениться, а на Деве с Крепкого Холма из этих мест. Там уже и портные, и швеи три дня за работой, а как я шел нынче утром, то видел, что нищие уже собрались на свадьбу.

– Да видывал ли кто подобных вам? – сказал четвертый. – Вот был ли ты на воскресной мессе, Микиль? А кабы да, трудно было б тебе не услышать того, что у всех на устах, а именно: Шенна женится в следующий вторник на Норе с Плотинки, и именно туда идут все нищие, а не на Крепкий Холм. Спорим, Шенна сам скажет, что я прав?

Шенна глядел то на одного, то на другого. Недобрым был его взгляд, и дурные мысли читались в его глазах. Он был разгневан, но давил в себе злобу.

– Ступай домой, Диармад, – сказал он, – и будь разумен. Жениться нет у меня никакого желания, и не думаю, что будет покамест.

Опустил голову и принялся за работу. Больше никто не сказал ни слова. Диармад выскользнул наружу, собою весьма недовольный.

Он явился домой.

– Ну! – сказала Сайв.

– Вот тебе и «ну»! – ответил Диармад.

– Какие новости? – спросила Сайв.

– Странные, – промолвил Диармад. – Вся округа еще семь лет напролет будет потешаться над нами обоими – над тобой и надо мною.

– Это как же так, а? – удивилась Сайв.

– А так, что мы заслужили, – ответил Диармад, и больше ей не удалось вытрясти из него ни слова.

Глава седьмая

Когда мужчины вернулись по домам, всякий в свое жилье, вот вам честное слово, в любом доме нашлось, что рассказать. Соседи заходили посудачить, каждый сапожник делился своими наблюдениями насчет прихода Диармада и того, что отвечал ему Шенна. Каждый сосед возвращался домой и приносил собственный пересказ этой новости. Подобного веселья не бывало в здешних местах ни до, ни после того. К тому времени настало воскресенье, и не было ни старого, ни малого во всех трех приходах, кто не знал бы про этот случай во всех подробностях – и еще втрое больше сверх того. То и дело видели, как собирались люди у дорог втроем, вчетвером и вдесятером, рассказывали эту байку и с ног валились от потехи и веселья. Прав был Диармад. Вся округа насмехалась над ними обоими.

Майре Махонькая, Нора с Плотинки и Дева с Крепкого Холма были очень благодарны и премного довольны в глубине души, что так легко отделались. Да они и не отделались бы, не обернись приход Диармада такой несуразицей, при том что сам он слыл весьма сообразительным.

Когда люди вдоволь насмеялись и над Диармадом, и над Сайв, случилось еще кое-что достойное пересудов. Все мужчины слышали, как Шенна сказал, что жениться нет у него никакого желания, да и не будет покамест. В этой части рассказа никто не заменил ни слова. Слышала это Майре Махонькая. Слышала Нора с Плотинки. Слышала и Дева с Крепкого Холма. Всякий это слышал, и не было среди них никого, кто слышал бы, да не запомнил как следует. Вот он, вопрос. Вот она, загвоздка. Отчего же Шенна сказал, что жениться нет у него никакого желания, да и не будет покамест? Не встречалось ни бригады работников в поле, ни вереницы путников на дороге, ни стайки желающих посудачить у соседей, ни компании, собравшейся выпить, где первым же делом не поднимался вопрос:

– Эй, а слыхал ты, что учинил Диармад Седой? Вот тебе, как Бог свят, честью клянусь: встал да отправился пешком прямо к дому Шенны, и захотел не мытьем, так катаньем, всеми правдами и неправдами увести Шенну с собой, и женить его, прямо с места не сходя, на своей Сайв, хоть вопреки его воле, пусть Сайв эта у него уже в задних зубах навязла! Видывал ли кто подобное!

И вскоре кто-нибудь спрашивал:

– А что же сказал Шенна?

И получал такой ответ:

– А Шенна сказал ему идти домой да быть разумнее, потому как жениться лично у него нету никакого желания, да и не будет покамест.

И тогда поднимался другой вопрос:

– Отчего бы Шенне говорить такое, если сам-то он словно невеста, у какой сватов гуще, чем гальки?

Когда Шенна произнес такие слова, он выдал из того, что было у него на уме, гораздо больше, чем желал бы выдать. Но был он в гневе, да и Диармад повел дело уж так оплошно, что Шенна не смог сдержаться. Когда все расходились по домам на ночь, а Шенна оставался в одиночестве и сидел на своем плетеном стуле, в голове у него носились такие мысли:

«На языке у трех приходов! Не я же подсунул трем приходам на язык все это. Старый пень! Уж теперь-то он будет на языке у трех приходов – и сам он, и Сайв. Жалко вот, если станут полоскать имя Майре Махонькой. Да где же мне сыскать от этого лекарство? К слову, интересно, отчего ее прозвали “Майре Махонькая”, если ростом она как и любая из тех, какие ходят в церковь? И неудивительно, что так. Сам Шон Левша – человек статный и хорошо сложен. О нем говорят, будто он самый сильный в роду, а все Мак Карти мужики сильные. Красивая она девушка! Ее бы смело можно было назвать тихой и рассудительной. Тремя годами раньше ее имя можно было бы упоминать рядом с моим без всякого страха.

Странно я поступлю, если женюсь, а мне всего десять лет осталось. Быстро же они пролетели, эти три года. Скоро не замедлят вслед за ними и следующие три. Вот тогда и половина срока минет. “Что бы тебе не спросить об этом, – сказал он, – когда мы с тобой отправимся в путь?” А что пользы мне спрашивать об этом тогда? Он заставил меня поклясться “как есть, всем наивысшим”. Похоже, теперь уж нет выхода. Странно все складывается. Я работаю и денег у меня густо, как гальки на берегу. А что мне с того? Многим беднякам оказал я помощь. Велика их благодарность – на словах. Не знаю, есть ли хоть что-нибудь у них в сердце. Не знаю, стало ли им хоть на чуточку лучше от того, что я им дал. Есть среди них и такие, про кого я думаю, что для них же всего лучше, кабы в жизни своей не видали они и полпенни из тех денег. Есть и такие, кто, когда время придет, а я уйду, горевать обо мне слишком долго не станут. Им ясно – по их собственному разумению, – что они никогда и ни за что не должны платить. Вот она, их благодарность.

Кто бы на ней ни женился, у него будет хорошая жена. Часто слышал я, что жена лучше приданого. Так вон же они – и жена, и приданое… Только странно я поступлю, если женюсь, а мне всего десять лет осталось. То-то приятный ее ждет поворот – и детей ее, если они у нее будут. Бить-колотить эти деньги, и этот кошель, и эту сделку! Жил же я, не смущая ума, покуда не встретились они мне на пути».

Так Шенна промаялся почти до утра. Вышел из дому на излете ночи и отправился в холмы. Какое-то время просидел он на вершине большой скалы, а имя ей было Скала игроков. Чуть только день забрезжил и солнце взошло, оглядел Шенна прекрасный вид, что открывался с вершины скалы, и рассеялся туман у него на сердце, и великий покой охватил его разум.

ГОБНАТЬ: Вот уж правда, Пегь! Я б ему сама сказала то, что сказала Кать Музыка своему мужу, когда вынула ему мышь из кувшина с молоком.

ПЕГЬ: И что же она ему сказала, Гобнать?

ГОБНАТЬ: У них как раз была дома артель работников. Сели они за еду, напротив них стол от картошки ломится, а перед каждым кувшин жирного молока. Взял хозяин свой кувшин и с первого же глотка, что отпил из него, обнаружил там мышь. Окликнул он Кать и показал ей мышь. Только это ее ничуть не смутило. Взяла она кувшин в левую руку. Направилась к двери. Сунула правую руку в кувшин. Вынула оттуда мышь да вышвырнула ее за дверь, а после поставила тот же кувшин с тем же молоком перед мужем. Как увидел он, что жена его сделала, встал из-за стола в большом гневе и вышел вон. А когда он уходил, Кать сказала: «Вот, ей-ей, трудно человеку угодить: и с мышью молоко не годится, и без мыши не нравится».

КАТЬ: Ну и молодчина ж ты, Кать Музыка! Такую врасплох не застанешь. А что же сказал ее муж, Гобнать?

ГОБНАТЬ: А что может сказать человек? Вот и с Шенной то же самое. Не водилось у него денег – он был недоволен, а получил кошель и ему разрешили брать оттуда, он опять недоволен. Ему так же трудно угодить, как мужу Кать Музыки.

КАТЬ: Гляди-ка, Гобнать, похоже, ты не поняла как следует, что тут к чему. Решивши взять кошель, Шенна не дал себе времени обдумать условия, а после, когда ударили по рукам и он связал себя клятвой «всем наивысшим», у него уже хватало времени поразмыслить. Время неслось во всю прыть, а у него так и не было никакого ответа на вопрос: «Куда же мы тогда пойдем?» Как же хитро́ сказал ему Черный Человек: «Что бы тебе не спросить об этом, когда мы с тобой отправимся в путь?» Хорошо ли Шенна понял все это позднее, когда сказал себе: «Что мне пользы задавать этот вопрос, коли уже идем мы?» Он не понял этого вовремя.

ГОБНАТЬ: Да вот тебе честное слово, Кать, боюсь, он слишком хорошо все понял с самого начала, только так разволновался из-за этого кошеля, что ему стало без разницы. И, сдается мне, Черный Человек знал, что Шенна все понял, когда сказал ему: «Да ты не промах». По-моему, эти двое поняли друг друга очень даже хорошо.

КАТЬ: Задним-то умом всяк крепок, Гобнать. Пословицу весь белый свет не переспорит.

НОРА: Что бы он ни понимал, решивши взять кошель, думаю, Шенна уяснил гораздо лучше, когда вся округа женила его без его ведома на четырех женщинах, а Шенна-то знал, что ему осталось всего десять лет до того, как свершится сделка, какую заключил он с Черным Человеком. Если б он только мог предвидеть наперед, когда ангел его предупреждал! Будь я на его месте, я бы загадала такие три желания: сколько угодно денег в этом мире, долгую и счастливую жизнь и вечную жизнь после нее. И тогда он мог бы жениться на Майре Махонькой, на Деве с Крепкого Холма или даже на Сайв, если бы захотел, и ничуть бы не зависел от Черного Человека и от козней его.

ШИЛА: А почем тебе знать, Нора, что он не выбрал бы Нору с Плотинки?

НОРА: Мне кажется, Деву с Крепкого Холма на самом деле звали «Шила», и вот она-то ему больше всех и нравилась.

ПЕГЬ: Кто бы ни нравился ему больше всех, Нора, думается мне, у него было достаточно искушений, и потому он не раз пожалел, что не поступил так, как поступила бы ты.

НОРА: Он делал все так глупо, так чудно́ и неправильно. Трудно было бы придумать три желания бесполезнее тех, какие он попросил. Никак не возьму в толк, что на него нашло. У него было на выбор три желания по собственному разумению, он мог выбрать безо всяких условий, без принуждения, и стоило же ему непременно растоптать их, а затем принять кошель на самых тяжких условиях, какие только налагали на человека. Немудрено, что у него сна по ночам не стало, а в глазах тот дурной взгляд появился.

ШИЛА: Так у него поэтому появился этот дурной взгляд! Я бы не удивилась, если бы Шенна даже утопился^[10], раз ему выпал такой тяжкий жребий.

ПЕГЬ: Не скажу, что Шенна не мог бы вытворить чего-то подобного, да только не доставил бы он Черному Человеку такого удовольствия. Шенна частенько говаривал себе: «Эти тринадцать лет – мои, его мне благодарить не за что, и я проживу их до самого дна».

НОРА: Жалко, что он не остался таким, каким был вначале, со своим мешком муки, яблонькой и плетеным стулом.

ГОБНАТЬ: Ну конечно, если б Шенна таким и остался, Нора, в его сторону не взглянула бы ни одна благородная женщина.

НОРА: Да ну, может, оно бы и к лучшему. Полно таких, в ком не вижу я никакого «благородства». Сплошная заносчивость, гордыня да презрение к людям.

ГОБНАТЬ: Ой, Нора. А я знаю, из-за чего такое иногда случается. Когда видят маленьких девочек, которые вовсе не из благородных, а красивее их самих, они завидуют. Боюсь, будь я благородной, я бы тебе завидовала.

НОРА: Ух ты, а почему же, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Спроси у Шилы почему.

ШИЛА: Пусть она не спрашивает у Шилы почему. Пусть Гобнать лучше сама расскажет, раз это ей задали такой вопрос.

ПЕГЬ: С Гобнатью весело бывает пошутить, Нора, но порой она права.

КАТЬ: А я уверена, что для благородной девушки неправильно быть завистливой и презрительной, даже если по воле Божией ангельской красотой наделили скромную бедную девчушку.

ШИЛА: А вот интересно, Пегь, те, кто в этой жизни безобразные, будут красивыми в раю?

ПЕГЬ: Шила, милушка, никто не будет безобразен в Царстве Божием, но каждый станет еще лучше и краше, чем самые красивые из тех, кого глаза людские видели в этом мире.

ШИЛА: Тогда им не нужно будет ни завидовать, ни гордиться?

ПЕГЬ: Там не будет ни зависти, ни гордыни, Шила, ничего отвратительного.

ШИЛА: Вот жаль же тогда, что Шенна не принял совета ангела, вместо того чтобы вспоминать про свой мешок, и плетеный стул, и про яблоню, и про тех «мерзавцев», что над ним подшучивают.

ПЕГЬ: Сама видишь, не принял. Быть может, представься ему вторая попытка, он бы своего не упустил. Но та не представилась. Шенна заключил сделку. Поклялся «всем наивысшим» и теперь должен был держать слово и не преступить клятвы. Он прекрасно знал, что, как только настанет последний день из тринадцати лет, явится его взыскатель и от него никуда уже не спрячешься.

Посидевши порядком на Скале игроков и поглядев с нее на прекрасные виды окрест, Шенна продолжил размышлять:

«Эк его обеспокоило мое дело! Услышал, как я говорил, что остался “без еды, без питья, без денег”. Много кто без еды, без питья, без денег, не я один, и как легко он их оставил. “Сделка еще не заключена”, – сказал он. “Да будет сделка”, – сказал я. Но этого ему не хватило. Необходимо было затянуть узел потуже. “Как есть, всем наивысшим”, – сказал он. “Как есть, всем наивысшим”, – сказал я. Так и сказал, безо всяких сомнений. И теперь мне не отвертеться. Но я бы вовек не сказал такого, если б не то, чем он меня завлек. Никогда не видал я своими глазами цвета ярче той кучи золота, какую он мне показал. И мной овладела проклятая страсть. Он дал мне сто фунтов за один-единственный шиллинг. “Дал бы я, – сказал он, – и семьсот, лишь бы отменить ту пользу, что он принес”. И заметил, что пользу эту нельзя отменить, потому как я отдал его ради Спасителя. Отменить пользу! Какая в том была нужда? Если ему не удалось отменить пользу от того единственного шиллинга, не правильно ли выйдет, что я стану творить добро, которого он не сможет отменить? Кошель у меня имеется; вот будет потеха использовать его же деньги, чтоб досаждать ему и его злить! Клянусь, так и сделаю. Он дал бы мне семьсот фунтов, чтоб отменить благо одного-единственного шиллинга. У меня десять лет. Множество шиллингов, и пенсов, и фунтов смогу отдать я ради Спасителя, покуда истекут эти десять лет. Тяжеленькая же ему предстоит работа – попытаться отменить все это благо! Да! По крайней мере, здесь я его одолел. Я еще заставлю твой кошель звенеть музыкой, пусть и не так, как думал вначале. Бесчестный пакостник!»