Текст книги "Шенна"

Автор книги: Пядар О'Лери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Когда Шенна закончил размышлять, ему стало лучше и разум его пришел в успокоение. Он встал и еще раз взглянул на прекрасный вид, что открывался вокруг.

– Что бы ни случилось во всей земле Ирландской, десять лет у меня есть, – сказал он и отправился домой.

Глава восьмая

Подходя к дому, Шенна услышал, что внутри беседуют до того оживленно и громко, будто случилось что-то важное. Вошел Шенна в дом, и работники сразу же умолкли. Спросил Шенна, не случилось ли чего. Все очень удивились, что он это спросил, потому как не в обычае у него было выказывать интерес к их разговорам.

– Да, – сказал один. – У семьи Микиля сегодня с утра большое беспокойство.

Шенна огляделся кругом.

– А где Микиль? – спросил он.

– Остался дома, – осторожно ответил тот, кто заговорил первым. – Пристав явится сегодня к ним, чтобы забрать арендную плату, а мне сдается, что у них в доме не осталось ни полпенни.

Шенна ничего не сказал на это, а развернулся да вышел вон.

Мать Микиля была вдова. Шенна направился прямо к ее дому. Он успел раньше пристава, но едва-едва. Вдова тепло с ним поздоровалась.

– Что нужно приставу? – спросил Шенна.

– Ренту ему нужно, – ответила вдова.

– И много ли?

– Двадцать фунтов.

– Вот, – сказал он. – Микилю причитается фунт в неделю. Вот тебе двадцать фунтов из его жалованья до срока.

– Чего же ради ты отдаешь мне столько денег раньше срока?

– Ради Спасителя, – сказал Шенна.

– Да вознаградит тебя Спаситель! – воскликнула вдова.

Но Шенна ушел прежде, чем она успела сказать что-то еще.

И вот явился пристав. Шляпа на нем белая. Щеки у него. Рожа красная. Нос мясистый. Шея раскормленная. Куртка на нем серая, тонкая, овечьей шерсти. Брюхо толстое. Икры дряблые. В руке крепкая тяжелая терновая палка, и сам он сопит и отдувается.

– Плата или кров, хозяйка! – сказал он.

ГОБНАТЬ: Ой, честное слово, Пегь, никогда не видала никого, кто был бы так похож на Шона с Ярмарки!

ПЕГЬ: А Шон с Ярмарки разве не пристав, Гобнать?

ГОБНАТЬ: Господи, ну конечно.

ПЕГЬ: Ну что ж тогда?

– Плата или кров, хозяйка! – сказал он точно так же, как мог бы Шон с Ярмарки.

Вдова позвала сына:

– Вот, Микиль, пересчитай и отдай этому честному человеку.

У Микиля так глаза и вытаращились, потому что не видел он, как Шенна передал деньги его матери. Выпучил глаза и пристав, поскольку никак не ожидал, что в доме найдется хоть одна серебряная монетка в полпенни. Он забрал плату и пошел своей дорогой, злясь и маясь, потому как в то самое утро это место уже было им обещано кому-то другому за хорошую взятку.

– Вот, – сказал Шенна, вернувшись домой. – Если ему пришлось порядком потрудиться, чтоб отменить пользу от моего шиллинга, пусть теперь будет еще больше работы – отменить пользу от двадцати фунтов. Пусть это будет дело между Черным Человеком и вдовою.

Шенна вернулся домой и принялся за дело. Вскоре Микиль вошел следом за ним и тоже склонился над работой. Весь остаток дня никто ни с кем не разговаривал и ничего в мастерской не было слышно, кроме тихого посвиста мастеров, глубокого тяжелого дыхания Шенны, стука молоточков да скрипа продеваемой вощеной нити.

Когда Микиль вернулся домой в этот вечер, мать рассказала ему, что говорил Шенна, отдавая ей деньги, и как он сказал, что дает их ради Спасителя. Оба они очень удивились, поскольку до этого никогда не думали, что в Шенне есть хоть сколько-нибудь набожности.

Микиль отправился поболтать с соседями и рассказал все это другим ребятам. Вскоре весть разошлась широко по всей округе. Услышал ее Диармад Седой. Услышал пристав. Услышала Сайв.

– Отец, – сказала Сайв. – Слышал ты, что вытворил недавно Шенна?

– Не слышал и слышать не хочу.

– Вот поди ж ты, отец, мы-то все думали, что он умный-разумный.

– И что же он такого вытворил? – спросил Диармад.

– Глупость дремучую вытворил, а такое у него и раньше всегда выходило, – сказала Сайв.

– И что же за такую глупость дремучую он сделал?

– А то, – сказала она, – что пошел и отдал сто фунтов денег этому хилому, бледному созданию – матери хромого Микиля.

– Да ну, Сайв, не верь этому.

– Ой, ну конечно, отец, тут ни слова лжи. Сам пристав мне это рассказывал. Уж не знаю, где Шенна взял все эти деньги. И потом, что пользы в таких его деньгах, если он думает эдак ими сорить? Хорошо ты сделал, что сорвал сватовство в тот раз. Не пришлось мне впасть в искушение и пожалеть, что за дурака вышла.

– Ох, да что ты, Сайв, – сказал Диармад. – Не я же его сорвал.

– Господи ты боже мой, папаша, да кто ж его сорвал, как не ты? Уж не собираешься ли ты сказать, что это Шенна его сорвал?

– Сказать по правде, телушечка моя, похоже, что никто его не срывал. Нечего там было срывать, – ответил Диармад.

– Нечего там было срывать! – воскликнула Сайв. – Не было ничего и ничего не будет! Вот, значит, какой ты милый! Нечего там было срывать! Хорошенькие речи я от тебя слышу! Все твои соседи устроили жизнь своих детей, а ты что сделал? Нечего там было срывать! Не было ничего и не будет!

И она ударилась в слезы.

Диармад встал, пошел к двери, подпер плечами косяк и принялся смотреть на дорогу, то туда, то сюда.

КАТЬ: Будь я на месте Диармада, я бы ей сказала: «Склонность твоя к слезам да не прервется»^[11].

ПЕГЬ: Ну, не знаю, Кать. Верно, будь ты на месте Диармада, не смогла бы придумать ничего лучше того, что сказал он сам. Пожалуй, ему куда лучше было знать, что делать.

КАТЬ: Нахалка! Терпеть ее не могу.

ГОБНАТЬ: А Майре Махонькая слыхала об этом, Пегь?

ПЕГЬ: В следующее воскресенье она говорила с матерью Микиля и получила отчет обо всем, в точности как оно происходило. Девушка очень обрадовалась, когда услышала, что Шенна отдал деньги ради Спасителя.

– И еще, – сказала Майре, – я надеюсь, что Микиль отработает эти деньги так же честно, как если бы сам получил их до срока.

– Думается мне, – сказала вдова, – весь этот случай – чудо. Когда вчера вечером он платил работникам, то протянул Микилю фунт, как обычно. «Ой, – сказал Микиль, – ты со мной уже расплатился». – «Прими это от меня», – сказал Шенна, и Микилю пришлось.

– Вот как! – сказала Майре Махонькая. – А говорили, что у Шенны нет веры. Теперь пусть примут это в доказательство!

– Веры? – спросила вдова. – Я никогда ничего подобного не видывала. Проживи я хоть тысячу лет, не выбросить мне из головы тот взгляд, которым он посмотрел на меня, когда протягивал деньги. «Ради Спасителя», – сказал он, и, когда я на него взглянула, глаза его смотрели как бы сквозь меня, и охватил меня вроде как трепет, да такой, что я тебе и передать не в силах.

– Послушай, что ты дуришь, – сказала Майре. – С чего это вдруг трепет?

– Ох, оставь, Майре. Тут такое дело, что если б я взглянула ему в глаза второй раз, то свалилась бы с ног долой, – ответила вдова.

– Шивон… – начала было Майре.

– Давай, Майре, – подбодрила вдова.

– Есть у меня один секрет, – промолвила Майре, и голос и руки ее задрожали.

– Не робей, Майре, – сказала Шивон. – Уж я сохраню твой секрет, как если б от этого зависело спасение моей души.

– Я хорошо знаю, что сохранишь, Шивон, но жду я от тебя большего, нежели просто сберечь секрет.

Она осеклась. Шивон помалкивала.

– Было в моей жизни такое время, Шивон, – сказала она, – когда я думала, что вовсе не выйду замуж.

– Не так уж много времени прошло в твоей жизни, – заметила Шивон.

– Пускай и немного, а последнее время в ней полно горя.

– Не вижу я тебе особой причины горевать.

– Сердце мое иссохло от скорби.

А затем она шепотом заговорила с Шивон, и они еще долгое время шушукались. Когда же нашептались они, Майре пошла домой, а Шивон отправилась спать. Но будьте уверены, ни одна в ту ночь не сомкнула глаз.

Как же Шивон устала, поднявшись наутро. Хотела было надеть шапку на голову, а сунула в карман. Пожелала надеть башмак на ногу – в очаг положила, будто кусок торфа. Собралась преклонить колени в молитве – не смогла сказать верно ни единого слова, кроме: «Да укрепит меня Господь на правое дело! Да наставят меня Бог и его Пресвятая Мать на правое дело!» Когда Микиль попросил поесть, еда еще не была готова, а когда еду поставили перед ним, та оказалась сварена лишь наполовину. Он не подал виду и съел все, как обычно. «Что-то происходит с моей матерью, – сказал он себе. – Никак не пойму, что на нее нашло? Неужто этот пристав собирается явиться снова?»

– Матушка, – произнес он. – Что-то тебя печалит. Не может быть, чтоб этот пристав потребовал в тот день еще что-то.

– Ах! Да нет, Микиль, ни полпенни больше. А со мною ничего, только вот я всю ночь не спала.

– Лучше тебе, матушка, – сказал Микиль, – сейчас пойти да поспать немного.

– Плохое это дело – спать посреди дня, – отвечала она. – Лучше перетерпеть уж как получится и спокойно спать ночью.

Микиль отправился к дому Шенны и приналег там на работу. Не успел сделать и двух стежков, как вошла его мать. Микиль поднял голову и посмотрел на нее. Шенна поднял голову и посмотрел на нее.

– Шенна, – начала она. – Будь добр, позволь сказать тебе пару слов наедине.

– Микиль, – сказал Шенна, – если тебе не трудно, выйди на минутку.

Микиль вышел и прислонился спиной к забору. «Никак в толк не возьму, – сказал он про себя, – что с ней стряслось и что у нее за важное дело такое».

Рядом рос куст дрока. Микиль приметил на нем малютку пчелу, угодившую в сеть паука. Паук выскочил из укрытия и попытался схватить узницу. При виде его силы у пчелы удвоились, разорвала она паутину и улетела.

ШИЛА: Ой, правда, Пегь. Я же видала паука за этим делом. Только в сеть попалась не пчела, а муха. Паук схватил ее за спинку, и, честное слово, худо ей пришлось. Не смогла ни ноги освободить, ни отбиться. А тот все держал ее, пока она совсем не затихла. А потом – если б ты видела, как он завернул ее в паутину да потащил с собой!

ГОБНАТЬ: Должно быть, он из нее бекон сделал.

ШИЛА: Так или иначе, он ее унес.

ПЕГЬ: А вот паук Микиля не смог унести пчелу, потому что та от него улетела, и когда Микиль решил, что минутка уже прошла, то вернулся в дом.

Входя в дверь, он услышал, как Шенна говорит такие слова:

– Уж лучше ей умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, и умирать так семь раз подряд, чем выйти за меня замуж.

Микиль развернулся и убрался прочь, прежде чем услышал хоть что-то еще. Но все-таки не успел он вновь оказаться у куста дрока, как его охватил гнев. «Хорошенькое же дело, – сказал себе Микиль. – Что за противное занятие нашла себе мать – являться сюда сватать Сайв, дочь Диармада Седого! Ну, погоди, приду я вечером домой!»

Тут Микиль увидел, что к нему приближается мать с лицом бледным, как смерть. Он подскочил к ней.

– Ой, матушка, – сказал он. – Что с тобой?

– Тише, тише, сынок, – прошептала она. – Со мной ничего. Ступай в дом и возвращайся к своим делам. Сейчас явятся остальные работники.

Микиль вошел в дом. Дверь стояла нараспашку, а внутри ни души. Место Шенны пустовало. Микиль сел и придвинул к себе работу. Сапожники стали приходить один за другим, работа закипела как обычно. В тот день Шенна не вернулся.

ШИЛА: Слушай, Пегь, уж конечно, Шивон приходила не Сайв сватать.

ПЕГЬ: А кого же еще, Шила, милая?

ШИЛА: Майре Махонькую, это я ручаюсь. И думаю, что, будь у Микиля хоть немного разума, он бы это понял, а вот гляди ж ты!

ГОБНАТЬ: Откуда тебе знать, Шила, что она сватала именно Майре Махонькую, и с чего ты взяла, что она вообще кого-нибудь сватала?

ШИЛА: Ой, да ясное дело, в этом я нимало не сомневаюсь. О чем они с Майре Махонькой шептались вечером? Из-за чего ночью обе не спали? Что за секрет такой поведала ей Майре Махонькая? Уж я-то хорошо знаю, что они там затеяли, честное слово.

ПЕГЬ: Сдается мне, Шила, ты недалека от истины, – и гораздо смышленее Микиля.

Глава девятая

Шенна в этот день домой не вернулся, не вернулся и ночью. Микиль остался стеречь дом. Очень он удивился, когда узнал, что Шенна так и не возвратился. Микиль коротал ночь на плетеном стуле. Время от времени ему чудилось, что Шенна входит в дверь. Трижды он вскакивал и подходил к ней. Каждый раз, как ему казалось, он слышал человечьи шаги, и готов был поклясться Святым Писанием, что это Шенна. В последний раз ему померещилось, будто он видит, как Шенна приближается к дверям, и Микиль уже открыл было рот, чтоб с ним заговорить, но когда присмотрелся внимательней, там никого не было. Больше к дверям он не совался. Остался на стуле рядом с очагом. То и дело подбрасывал в очаг куски торфа. Так и провел там все время. Микиль думал, что ночь не может быть такой долгой. Его одолевали одиночество, страшный озноб и жуть, но они не помешали ему то и дело проваливаться в сон. Один раз он заснул крепче обычного и увидел, что дом полон маленьких черных человечков, все они столпились вокруг него и старались напасть, а какой-то одинокий господин защищал его от них. Наконец один черный человечек проскочил тому заступнику за спину, бросился на Микиля и оскалил зубы.

Микиль очнулся от сна. Каждая капля его пота была размером с черничину, а руки и ноги дрожали.

– Пресвятая Дева Мария, – вымолвил он. – Что же мне делать? И что сталось с этой ночью, чего она такая длинная? И что стряслось с Шенной? Что его держит? Если ему захотелось посвататься к Сайв, неужто день для этого недостаточно долог, чтобы проводить за таким занятием еще и ночь? Темный он человек. Трудно под него подстроиться. Говорил, будто ей лучше умереть, чем выйти за него замуж, а теперь сам что есть сил старается на ней жениться. Никак в толк не возьму, почему ж ей лучше умереть, чем выйти за него замуж. По-моему, это ему лучше умереть, чем Сайв за него замуж выйдет. Я бы на ней не женился за все деньги Шенны, самой Сайв и ее отца вместе взятые, еще чего!

В эту минуту Микиль заметил свет, похожий на зарю. Это очень его воодушевило, но немного погодя он понял, что всего лишь взошла луна. Когда он увидел в окне лунное сияние и его отблеск на стене, там, где висел мешок, а рассвета по-прежнему не было, все стало для него иссиня-черным, и Микиль совсем приуныл. Не будь паренек так напуган, может, он бы даже заплакал. Когда луч света упал прямо на мешок, тот сделался похож на человеческую голову. Микиль подумал, что подобной головы не встречал никогда. Разве что в сказках про фениев^[12], где старая ведьма опиралась на два своих самых длинных коренных зуба, как на костыли. Микиль посмотрел на мешок еще немного, и глаза задвигались, и рот открылся, будто голова хотела что-то сказать. Микиль разумел, что это просто мешок, но все это время кровь стыла в жилах, волосы стояли дыбом, пробирала Микиля ледяная дрожь. Пришлось зажмуриться, чтобы не смотреть в эти подвижные зрачки. Вскоре, однако же, страх и ужас заставили Микиля открыть глаза. Наконец луну затянуло облаком, и мешок снова стал самим собой. Большое облегчение. Микиль возблагодарил Господа пылко, уж будьте уверены. А потом, должно быть сразу же, провалился в глубокий сон, потому что следом увидел уж солнце, что вместо луны озаряло теперь мешок. Вокруг него вовсю кипела работа, слышалось сопение мастеров, мерный стук молоточков да скрип продеваемой вощеной нити. Он посмотрел на место Шенны. Там Шенна и был, и работал столь усердно и старательно, будто останется без еды, покуда башмак этот не найдет покупателя.

Микиль встал и глянул на свое место.

– Микиль, – сказал Шенна. – Ступай домой, поешь чего-нибудь да поспи еще немного. За эту ночь ты заслужил дневную плату. На работу до завтрашнего утра тебе являться не нужно.

Говоря это, он посмотрел на Микиля, и как бы ни были глаза у парня затуманены сном, он перехватил взгляд Шенны. Выглядел Шенна на десять лет старше, чем вчера, накануне. Микиль отправился домой, но взгляд Шенны не шел из ума.

– С ним творится что-то ужасное, – сам себе сказал Микиль. – Непременно нужно выложить все матери да посоветоваться с нею, как поступить.

Микиль пришел домой, но мать словно в воду канула. В доме не было ни единой крещеной души. Парень обыскал весь дом, звал ее. Но все без толку.

– Ой-ой-ой! Ну и ну! – сказал он себе. – Видали вы такое? Все верно и крепко, как наконечник на палке хромого. Она ушла в дом Диармада Седого завершить сватовство! А мне что делать? За что хвататься? Я бы и за все золото мира не пожелал Шенне жениться на этой каре Господней. Охохонюшки! Что же я теперь делать-то буду! Уж я думал, у моей матери разум имеется, да видно, ни крупицы не осталось, коли она сладила такое сватовство. И делать-то мне теперь больше нечего, кроме одного: пойти сей же час да сорвать эту женитьбу, пока еще не слишком поздно. Наглая спесивая гордячка! Тьфу! Стоит ли удивляться, что вид у него такой измученный да потрепанный! Уж не знаю, чем они его там держат. И правда, разве не может так быть, что он связал себя каким-то обещанием, а они теперь будут пытаться тянуть из него деньги? Мы все насмехались над Диармадом в тот день, когда он пришел. А он, должно быть, знал, что творится. «И дух, и пука^[13], всяк свое дело знает». И гляди-ка, не сказал ведь Шенна: «Не стану на ней жениться», а только: «Жениться у меня никакого желания». Может статься, разорвать это сватовство у меня и не выйдет так гладко, как я думал… Но гляди ж ты! Пока я тут прикидываю да размышляю, мать моя, пожалуй, уже и сватовство улаживает. Да не воздастся ей за хлопоты! Ишь, какая добрая соседка!

Микиль еще не закончил рассуждать, а уже очутился в поле, довольно далеко от дома, и несся он сломя голову к дому Диармада Седого – быстрее всех в земле Ирландской, уж как позволяла ему хромая нога. Совсем скоро он уже стоял, отдуваясь, перед домом Диармада.

Самого Диармада в дверях еще не было. День только начался. Микиль встал прямо напротив двери.

– Матушка! – завопил он во всю глотку, насколько хватало голоса.

Сайв высунула голову из дверей, дожевывая кусок хлеба.

– Матушка! – снова заорал Микиль. – Выходи и пойдем домой сейчас же! У тебя еще есть чем заняться, вместо того чтобы скакать тут перед ними по грязи собачкой! Желают свататься – пускай сами и сватаются или оставят все как есть!

Сайв проглотила кусок, что был у нее во рту.

– Эй, колченогий, бить тебя колотить, – сказала она. – Что с тобой такое?

– Колченогий, ага? – сказал Микиль. – Да со мной уже сверх всякой меры разного сталось. Мало тебе, что и твое имя, и имя отца твоего у всякого на языке, так вы еще и мою мать не могли не втянуть в ваши дела. Только я уж хорошенько позабочусь, чтобы все, что вам самим не удалось, у вас и с ее помощью не сладилось. Мать! Мать, говорю!

– Ступай-ка ты домой, куча не пойми чего, и не оглушай нас своими воплями. А коли принял капельку, так пойди проспись, оно и пройдет, – отвечала Сайв.

– А тебе говорю, не сойду с места, покуда она сюда не явится! – заявил Микиль. – И еще скажу, уж ты мне поверь, что незачем тебе тряпки на себе рвать оттого, что Шенна на тебе не женится. Он бы на тебе не женился, даже если б в Ирландии и вовсе никого не осталось, кроме тебя, рухлядь ты бесстыжая! Мать! Эй, мать, говорю! Выходи без промедления сюда, не то я сам войду и тебя на руках вынесу!

– Слушай-ка, ты, оборванец, коряга хромая! Если ты сей же час не уйдешь с этого места и не уберешься с глаз моих долой, да пошустрее, я тебе оставлю отметину, какая будет с тобою столько же, сколько и хромая нога! – пообещала Сайв. Только она уже не говорила, а вопила и скакала, и волосы плясали у нее вокруг головы.

Она ушла в дом. Микиль подумал, что сейчас к нему выйдет мать. Вместо этого вернулась Сайв, и в руках у нее была лохань. И маханула она все, что было в лоханке, прямо ему в лицо. По счастью, Микиль успел отскочить в сторону. Вода из лохани расплескалась по дороге, и от нее пошел пар.

– Злодейка! – закричал Микиль. – Ты что же, меня правда убить решила?

– Пусть мне ухо отрежут, – крикнула Сайв. – Но если ты все уяснил как следует, то больше не придешь сюда искать свою мать, шушера!

Тут вышел Диармад в пестрой кепке. Взял Микиля за плечо.

– Микиль, – сказал он. – Ты что-то ошибся. Нет здесь твоей матери и не было уж не знаю сколько.

– Это ты мне верно говоришь? – спросил Микиль.

– Говорю как есть, не сомневайся, – заверил Диармад. – А она точно не дома?

– Да не было ее дома, когда я оттуда уходил.

– А вчера вечером она дома была? – спросил Диармад.

– Твоя правда, – сказал Микиль. – Может, и была. Я как раз ее дома оставил.

Микиль был хорошо знаком с Диармадом и с его бесконечными вопросами, но так легко не отвертелся.

– Постой, Микиль, – сказал Диармад. – Только не притворяйся дураком. Это ведь не так. С чего ты вбил себе в голову, что она здесь сватает Сайв за Шенну?

Так они шли не спеша и отдалялись от дома. Микиль повернул к себе, Сайв честила его в спину, а Диармад все ожидал ответа.

– Ну да, конечно, – сказал Микиль. – Из-за одного чудно́го дела. Привиделся мне вчера странный сон. Почудилось мне, будто я в доме Шенны один, сижу на плетеном стуле, а напротив меня мешок висит у каминной полки. И тут мешок принял форму женской головы. Заговорила со мной голова, и я узнал голос Сайв. «Твоя мать, – говорит голова, – из сил выбивается, чтоб устроить свадьбу между мной и Шенной, только лучше Шенне умереть самой лютой смертью из всех, что могут настичь живое существо, чем на мне жениться». Тут я проснулся и сел. Позвал мать. И никакого ответа. Сразу подумал, что она здесь, ну и пошел за нею.

Диармад посмотрел ему прямо в глаза. Микиль не моргнул. А Диармад, даже если бы ему отдали за это всю Ирландию, все равно не смог бы угадать, говорит Микиль правду или лжет. Задумался надолго. И наконец сказал:

– Боюсь, Микиль, что этот сон свой ты видел с открытыми глазами.

– Ну да, конечно, – согласился Микиль. – В том-то все и дело. Я и сейчас не могу понять и вряд ли вообще когда-нибудь пойму, спал я или бодрствовал, когда звал свою мать.

– Я бы тебе вот что посоветовал, – сказал Диармад. – Каких бы снов ты ни видел, больше сюда не возвращайся. Ступай-ка лучше домой, и дай тебе Бог ума побольше! Ты очень здорово отделался.

Они расстались.

– Ну вот, – сказал себе Микиль. – Я чуть было не натворил бед. А все-таки интересно, где же моя мать провела ночь.

Когда Микиль пришел домой, мать оказалась прямо перед ним. И лицо ее, и глаза распухли от рыданий.

– Матушка, – сказал Микиль. – Нешто где поминки были?

– Что это тебя домой принесло? – спросила та.

– А что? – ответил Микиль. – Я остался стеречь дом Шенны прошлой ночью, потому как сам он провел ночь где-то не дома, а сегодня утром велел идти домой и поспать еще немного и сказал, что я заработал дневную плату за эту ночь.

– Ох ты, – сказала мать. – А где же ты шатался весь день с утра?

– День был славный, – ответил Микиль. – И не устал я, и спать не хотелось. А вот то, что я проголодался, так это точно.

Дала она ему кое-какой еды, но и такая пошла ему очень впрок. Микиль смолотил целую большую миску без промедления, а когда все доел, завел беседу.

– Матушка, – начал он.

– Говори, Микиль.

– Ты мне так и не рассказала, где были поминки.

– Что задержало Шенну так, что он провел прошлую ночь не дома?

– Его не только прошлой ночью дома не было, он со вчерашнего утра куда-то делся. Когда ты ушла вчера утром, после того как поговорила с ним, – ты тогда чуть в обморок не упала, – я пошел в дом, а Шенны там не оказалось. За весь день он тоже не пришел, а потом, когда мужики собрались по домам, я остался стеречь место. Каждую минуту думал, что он вот-вот войдет в дверь. Потом в какое-то мгновение ночью меня сморило, а когда я открыл глаза, вокруг меня уже все работали, и Шенна тоже. Но послушай, матушка, над ним висит какое-то необычайное горе.

– С чего бы, что за горе может над ним висеть? Разве не ему денег хватит на всю жизнь? Разве не ему все благодарны?

– Да вот знаю я кое-кого, кто ему вовсе не так уж благодарен, – сказал Микиль.

– Это кто же? – спросила мать.

– Да вот есть. Сайв Диармадова.

– Да ну, и какая тому причина?

– А вот есть, – сказал Микиль. – Веская причина. Потому что он на ней не женится.

– Ах язви ее, этакий мерин!^[14] Кто ж на ней женится!

Микиль так и повалился, и чуть со смеху не лопнул.

– Мерин! Мерин! Мерин! – кричал он. – Ох, какая жалость, что я этого слова с утра не вспомнил!

– А что у тебя там за дело было с утра? – спросила мать.

– С утра на другой день, я имею в виду. Послали меня принести немного кожи, а она обозвала меня колченогим.

– Это она тебя обозвала колченогим? Кабы я услыхала, я б ей сказала, кто у нее там колченогие, и еще кое-что ей сказала бы, о чем тебе сейчас не скажу, это бы с нее сбило спесь, точно тебе говорю.

– Послушай, матушка, раз уж такое у тебя к ней уважение, что ж ты вчера утром приходила в дом Шенны и пыталась устроить сватовство между Шенной и вот этой вот?

– Сватовство между вот этой вот и Шенной! Да что ты, я бы скорей самолично утопилась, чем занялась подобным.

– А если так, что же ты сказала Деве с Крепкого Холма в тот день, когда она здесь была, что Шенна не женится ни на одной женщине в Ирландии, кроме Сайв?

– Дева с Холма? Ой, да она такая дуреха, надо же мне было как-то пришпилить ей язык, чтобы она не разнесла по всей округе, что Шенна женится на ней, а вся округа бы над ней насмехалась.

– Да уж, верно, – согласился Микиль. – Тогда не стоило тебе скрывать от меня, что ты готовила сватовство вчера утром.

– А почем тебе знать, что я готовила?

– Потому как говорил он громко, и я сам слышал такие слова: «Лучше ей умереть, чем я на ней женюсь».

– Послушай, Микиль, – сказала мать. – А вот если б за тобой был выбор в этом деле, ты бы сам кого для него выбрал?

– Майре Махонькую, конечно.

Мать пристально посмотрела на него.

– А что за причина, – спросила она, – выбирать тебе для него Майре Махонькую вперед прочих женщин, которых весь народ за него сватает?

– Прежде всего прочего, матушка, не много у меня уважения к тому, что говорит весь народ. Народу-то все равно, что́ чаще от этих речей бывает – вред или польза, лишь бы поговорить. Это весь народ сватает его за Сайв Диармадову. А Шенне-то уж лучше бы взять да утопиться. Деву с Крепкого Холма ты бы ему не выбрала. Про Нору с Плотинки я ничего не говорю, ни хорошего, ни плохого, ни всякого другого; говорю только, что дурак этот весь народ, а по мне лучше дураком прослыть, чем дурацкие советы принимать.

– Но гляди-ка, – сказала мать Микиля, – весь народ сватает его за Майре Махонькую, а ты в этом ничего дурного не видишь.

– Вот уж правда, хорошенькое состязание: Майре Махонькая – и все эти прочие! Ну где же найдешь подобную Майре Махонькой? В семи приходах такой нет. Славная женщина, красивая, благородная. Женщина рассудительная. Понимающая. И до чего хорошо воспитана, такой и бедные, и богатые благодарны. К тому же набожная, достойная подражания. А для церкви, куда она ходит мессу слушать, просто находка. И злые, и добрые к ней относятся с почтением. Начни, к примеру, две женщины собачиться, так, завидев ее, непременно прервутся, пока она мимо них не пройдет, будто это священник.

– А вот сомнительно мне, – сказала мать, – что если бы Сайв бранилась у дороги, она перестала б, увидевши, что Майре идет.

– Да вот тебе мое слово, матушка, что я собственными глазами видел: так и было. И я ничему сильнее не удивлялся. Шел я себе прямо к дому Бурков с сообщением, а когда приблизился к дому Диармада, расслышал, как Сайв ругается и честит какого-то соседа во весь голос «свиньей» и «собакой». И, представь себе, в эту минуту из-за угла как раз и появилась Майре Махонькая. Чуть только Сайв ее увидела, сразу вся ругань прекратилась. Повесила она голову и пошла так в дом, очень медленно.

– Вот разве не удивительно, – сказала мать, – что ты сам не взялся давным-давно просватать ее за Шенну?

– Ну так в том-то все и дело, – ответил Микиль. – Я-то думал, что ты сама давно этим занялась и найдешь к нему куда более ловкий подход, чем я.

– Боюсь я, – сказала мать, – что насчет этого ты ошибаешься. Если б только можно было сладить такое сватовство, думаю, никто бы с этим не справился лучше тебя, чтоб оно удалось, в особенности если тебе так неймется.

– Ясное дело, матушка, – ответил Микиль. – Что ни говори, а в этом ты права. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы сладилось такое сватовство. Никогда еще не было пары, которая подходила бы друг другу лучше этой. Трудно было бы превзойти добродетели Майре, а уж он ей во всем под стать. Хотел бы я устроить эту свадьбу, только не знаю, как к этому подвести.

– А как же к этому подвести, как не сходить на запад, к дому самого Шона Левши, не отозвать его в сторонку да не открыть ему, что у тебя на уме. А уж потом, коли ему понравятся твои речи, он сам изложит своей дочери все как есть. И если ей по душе будет выбор, значит, и впрямь полдела сделано.

– Видит Бог, – сказал Микиль, – ты права. Пойду-ка я прямо сейчас.

И он отправился в путь.

«Пусть у тебя выйдет лучше, чем вышло у меня», – сказала вдова про себя.

Глава десятая

Следующим утром Шенна и его работники трудились изо всех сил. Сопение мастеров, мерный стук молоточков да скрип продеваемой вощеной нити не затихали вовсе, будто не осталось во всей Ирландии ни одного сухого места, где можно было бы сшить хоть один башмак или сапог.

– Кто это там поднимается? – сказал один мастер.

Все повернули головы, кроме Микиля.

– Шон Левша, конечно, – сказал кто-то.

Шенна вскочил и выбежал за дверь навстречу Шону Левше.

Оба долго бродили по полю туда и сюда и беседовали друг с другом, но отошли далеко, никто из работников не смог уловить ни слова из их разговора. Наконец они расстались. Шон Левша отправился на запад, к себе домой. А Шенна не стал возвращаться к делам, а пошел по дороге к поселку.

Микиль подскочил, отшвырнул ботинок, что был у него в руках, и рысью побежал домой.

– Матушка! – закричал он, едва оказавшись за дверью. – Тут такое дело. Сватовство-то сладилось!

– Думай, что говоришь, – сказала та.

– Ну конечно, а то как же! – ответил Микиль. – Сам Шон Левша был у нас недавно, и они вместе с Шенной провели в поле целый час, а потом Шон Левша ушел к себе домой, а Шенна подался на восток, к дому священника.

– А о чем же они говорили в поле? – спросила мать.

– Не знаю, – сказал Микиль. – Слишком далеко они от меня были.

Прав был Микиль: Шенна пошел к дому священника. Но, конечно, не затем, чтобы сладить сватовство.

– Благослови тебя Бог, Шенна, – молвил священник. – Те ботинки, что ты мне прислал, оказались очень удобными.

– Благослови тебя Бог, и Дева Мария, и святой Патрик, отче! Я рад, что тебе понравились башмаки. Но я пришел к тебе поговорить, потому что попал в беду.

– Разумеется, Шенна, мне очень жаль это слышать – и не мне одному. Нет в нашей округе человека ни низкого, ни высокого сословия, ни бедного, ни богатого, кто не сожалел бы об этом, услышав от тебя такое. И конечно, не потому, что ты сейчас стоишь передо мной, я так говорю: верно, у всех них будет веская причина для расстройства.