Текст книги "Шенна"

Автор книги: Пядар О'Лери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Был там и Шенна – тихий и задумчивый, как обычно; размеренно дыша, закрыв рот и широко раскрыв глаза, он недвижно глядел вдаль, и можно было подумать, будто ему виден иной мир. Почти весь вечер он просидел рядом со священником и Шоном Левшой. Шенна почти ничего не говорил по собственной воле, а лишь когда его спрашивали, и уж точно можно было не бояться, что он примется настаивать на своем, говоря хоть с кем-то.

Хотите верьте, хотите нет, но Микиль тоже там был, а с ним и мать Микиля.

КАТЬ: Да ни в жизнь! После того-то, как он обозвал Сайв мерином!

ГОБНАТЬ: Погоди, Кать. Не называл он ее мерином, он только пожалел, что не назвал.

КАТЬ: Да он называл ее и словами похуже. Он назвал ее «рухлядь бесстыжая» – и чуть было не поплатился за это.

ПЕГЬ: Когда Сайв вернулась домой из города, первое, о чем рассказала ей Пайлш, – что мать Микиля часто приходила и проводила в доме ночи напролет, заботясь о больном, а сиделка покуда могла немного вздремнуть. Как ни зла была Сайв, это тронуло ей сердце. Прежде чем пригласить кого бы то ни было, она сама отправилась в дом вдовы и сказала ей, что та может приходить.

– И вот что, – сказала Сайв. – Если вы с Микилем к нам не придете, никакого пира у нас вовсе не будет. Я понимаю, что отец мой пока еще очень слаб. И я крепко запомнила, что если бы не ты и не дочь Шона Левши, лежать бы ему сегодня в земле. Я никогда не доверяла сиделкам. Сколько раз такая разбойница доводила больного до обострения, а у самой на уме лишь бы устроить себе стол да ночлег подольше. Так ты придешь? – спросила она.

– Еще бы не прийти. Будь спокойна, – ответила вдова. – С чего бы мне не прийти?

– А Микиль придет? – спросила Сайв.

– Конечно, придет, не бойся, – сказала вдова.

Вот они и пришли.

Диармад не уставал изумляться, глядя, как Микиль пришел помогать, а Сайв распоряжается им и зовет его по имени, говоря: «Микиль, сделай это», «Микиль, сделай то», «поди сюда, Микиль», «подыми-ка вот это вместе со мной» – и слева, и справа, и повсюду. «Чудны дела твои, Господи, – сказал про себя Диармад. – Как знать, что еще нас ждет».

На свадьбу собралось множество гостей, но даже при том еды и напитков оказалось более чем достаточно. Сайв и ее отец подготовили все без всякой скупости, щедро и с размахом, и, уж будьте покойны, никого из присутствующих ничем не обидели. Когда накрыли стол, вам бы стоило на него взглянуть. То был просторный, широкий стол – даже не стол, а два стола, составленные вместе. Во главе, как раз напротив священника, лежал кусок говядины – громадный, словно бочонок. Что до блюда под этим куском мяса, сильней всего на свете Большого Тинкера удивляло то, как оно может выдержать такой вес и не треснуть. На другом конце стола, напротив викария, лежал бараний бок – крупнее многих говяжьих четвертин. Весь стол с каждой стороны, от одного конца до другого, уставлен был разными мисками со всевозможными сортами мяса: тут тебе и бекон, и ягнятина, и телятина, и утятина, и гусятина, и козлятина, и зайчатина, и куропатки, и бекасы, и цыплята.

Сорок четыре гостя сидело за столом в первый присест. Микиль их сосчитал. И все-таки компании пришлось сменяться, так много людей являлось на свадьбу. Едва один вставал, другой садился на освободившееся место. Но даже за последнего можно было не опасаться, что уйдет он обиженным. Когда все уже сделались счастливы и довольны, еды оставалось еще для стольких же.

Сколько ни сидело людей на пиру в тот вечер – мужчин и женщин, пожилых и юных, – у всех на уме была одна и та же мысль, и мысль эта читалась ясно и четко. Уж на что хороши еда и напитки, уж сколько веселья да удовольствия получается, уж до чего шумный выходит праздник, втайне все думали об одном, и ни один гость ни словечком не обмолвился об этом другому. А дума была такая: как же никто не заметил после всякого сватовства, что случилось за это время, после всяческих вестей и слухов – и про Шенну, и про Майре Махонькую, и про Нору с Плотинки, и про Деву с Крепкого Холма, – что именно Кормак Нос в конце концов будет играть свадьбу! Мысли у них этим заполнялись, заполнялись, заполнялись – но, ей-ей, никто и намека никакого себе не позволил.

Об этом думал Микиль, когда кто-то попросил передать ему нож, а он передал ему тарелку с беконом. Об этом думала Дева с Крепкого Холма, когда сказала, что ей уже хватит, и протянула тарелку за добавкой мяса. Об этом думала Нора с Плотинки, когда кто-то спросил, не налить ли ей еще вина, а та ответила «Почем мне знать?», так что все кругом прыснули со смеху. Похоже, об этом думала и Майре Махонькая, когда спросила хозяина жеребца, много ли он получил за коня на ярмарке.

Во всем собрании не думал про это – ни хорошо, ни плохо, ни вовсе никак, – сам Кормак. Он ничуть не подозревал, что подобная мысль вертелась в голове каждого присутствовавшего.

Бродяги да нищие со всей округи собрались снаружи на дороге и вокруг дома. Неудивительно, что прошло довольно много времени, прежде чем дали им наконец поесть и выпить. И у них в головах засела все та же мысль. Сидела она там до тех пор, пока долгое ожидание слишком не затянулось и не усилило до невозможности голод и жажду выпивки. Тогда терпение их лопнуло и они принялись обсуждать эту мысль – и обсуждалось им хорошо. Вскоре, однакоже, когда принесли еду и питье, все они нашли, что и пища, и напитки удивительно хороши, живительны, вкусны, так что после уже и виду не подавали, что обсуждали все это, бродяги!

Приближалась ночь. Уже порядком наелось и напилось и собрание гостей в доме, и снаружи сборище с поломанными ногами и стертыми от сплетен языками. Священник глянул на Диармада. Диармад глянул на Сайв. Сайв глянула на Кормака. Кормак глянул вокруг. Гости принялись вставать из-за стола. Сайв вышла и без промедления вернулась в красном плаще, золотые блестки на пелерине которого сияли, словно зажженные свечи. Пара приблизилась к священнику, и он их повенчал.

Когда они уже стали женаты и получили благословение Церкви, Шон Левша взял чистую тарелку и положил на нее золотую гинею. Положил гинею на тарелку и Шенна. Майре Махонькая положила гинею от себя. А вслед за ними – и все вокруг. Не осталось никого, кто не положил бы на нее сколько-то денег. Когда же круг наконец завершился, подошел Кормак и положил на тарелку три гинеи. И до чего же славно поступила Сайв – прибавила сверху еще три гинеи от себя.

– Воистину, святой отец, – сказал Большой Тинкер, – думаю, для твоего преподобия очень хорошо, что эту свадьбу сыграли не в Том-Далеком-Городе.

– Воистину, Патрик, и я тоже так думаю, – ответил священник. – И для всех, кто здесь собрался, это ничуть не хуже. И еще я думаю, что должны мы сегодня сделать вот что, никак не меньше: попросить Царя Славы – хвала ему вовеки! – даровать долгую жизнь и процветание Кормаку и Сайв, и если ныне нисходит на них милосердие Господа Бога и Божьего мира, то пусть в этот же самый вечер через год станет им в семь раз лучше, а если не лучше, то уж точно не хуже! Внуков потомкам правнуков твоих потомков, Диармад!

– Аминь, о Господь! – кричали все собравшиеся еще и еще.

Пока гремело это «аминь», молодая пара выскользнула за дверь. Две лошади и карета стояли у двери, и кучер сидел наверху, на своем месте. Нищие увидали карету и обступили ее. Садясь в карету, Кормак бросил бродягам пригоршню мелких монет. Те кинулись за деньгами так отчаянно, что того и гляди порвут друг другу глотки. Пока они толкали, пихали и шпыняли друг друга, карета тронулась. Как увидали нищие, что карета отъезжает, – подняли крик. Громкий был крик. Такой могучий да зычный крик, что у вас бы зазвенело в ушах. Но с того вечера и до сегодняшнего никто так и не смог понять, был ли это крик хулы или крик похвалы.

Но все это было неважно. И Сайв плевать хотела, что это за крик. Ни хозяин жеребца, ни какой другой хозяин или хозяйка уж точно не могли теперь сказать, что ее выдали замуж без приданого. Если это был вопль хулы, то вольно ж, вопи они хоть до утра, если им заблагорассудится. Если же это вопль похвалы, то впустую и он. Такое одобрение было для Сайв не ценнее дуновения ветра. Что до Кормака, то он вовсе не думал ни о хуле, ни о похвале. Как обычно, он был очень серьезен. Карета двигалась все дальше по дороге на северо-восток, и вскоре что у Сайв, что у Кормака не осталось никаких воспоминаний ни о хуле, ни о похвале.

В душе своей Кормак был доволен. Он знал, что благодаря поступку, который совершила Сайв, и той услуге, какую она оказала королю, можно было не сомневаться: муж ее сумеет снискать у короля дружбу и расположение. В душе своей Сайв была довольна. Теперь по крайней мере ее не касалось, какое где сватовство уладилось или расстроилось. «Конечно, человек он упрямый. Ну а если так, что же остается, как не дать ему поступать по-своему. Он может натворить много бед, если ему не потакать». В душе своей и Диармад Седой был доволен. И в глубине души он лучше всех знал почему. И соседи в душе были полностью довольны. Пожалуй, они тоже знали почему.

Уезжая, Сайв отдала Диармаду ключи. Но под замком у него оставила не много добра. Выходя, она отозвала в сторону мать Микиля.

– Тебе тоже хорошо бы остаться здесь, – сказала она, – да приглядеть за домом. Микиль мог бы следить за лавкой и продавать кожу. Бедняга отец слишком стар. Как только Господь соизволит призвать его к себе, больше никто не встанет между тобою и этим домом. Я знаю, что, уж конечно, ты моему отцу никакого вреда не причинишь. Сколько бы он ни прожил, я буду его поддерживать. Сколько бы денег ни принесла торговля кожами, вы с Микилем можете ими распоряжаться. Ну что, примешь ты этот дом?

– Приму, конечно, – сказала вдова. – Вот ведь, «примешь ли», хорошенькое дело! Не только приму, но и передам свой дом жене моего брата. Она переедет оттуда, где живет сейчас, а потом, если тебе вздумается получить этот дом обратно, я смогу забрать свой тем же манером.

– Ну и хорошо, – сказала Сайв. – Вот тебе немного денег. Их хватит до тех пор, покуда я не пришлю еще.

Микиль очень удивился, когда мать велела ему поехать и привезти и свою одежду, и ее собственную, да запереть за собою дверь, потому как домой они больше не вернутся.

– Что это на тебя нашло, матушка? – спросил Микиль. – И почему это мы не вернемся домой? Разве кто-нибудь еще требует у нас дом? Кормак больше не пойдет отбирать его у нас. Сдается мне, у него сейчас и без того есть о чем подумать.

– Вовсе не поэтому, мальчик ты мой, – ответила вдова. – Никто не собирается его требовать и не придет забирать его у нас.

И она рассказала об уговоре, который заключила с Сайв.

Микиль огляделся.

– И что же теперь, весь этот дом наш? – спросил он.

– Ну да, сынок, – ответила мать. – Но мы должны хорошенько заботиться о Диармаде.

Микиль снова огляделся вокруг.

– Прекрасный просторный дом, – сказал он. – Думал ли я когда-нибудь, что вместе с матерью перееду сюда жить! Вот ведь как меняется мир!

– Ступай, сынок, – сказала вдова, – да присмотри за людьми, убедись, чтоб никто не был обижен и всем достало еды и питья в этот вечер. Они ведь сейчас начнут танцевать, и от этого им захочется пить. Похлопочи, Микиль, и пусть каждый получит есть и пить, прежде чем найдет время попросить об этом.

– Хорошо, матушка, – сказал Микиль.

Глава двадцать седьмая

Никогда еще не было такой музыки и танцев, как в кухне у Диармада в ту ночь. Пришли двое волынщиков, двое скрипачей и человек с арфой, так что музыка не прекращалась. Когда один волынщик останавливался, начинал другой, и когда останавливался один скрипач, вступал еще один. И чаще все пятеро играли вместе, чем хотя бы один из них сидел без дела, – уж во всяком разе в начале ночи.

На полу напротив очага лежала широкая плита^[35], и если прислушаться к тому, что происходило в комнате, можно было поклясться на Библии, будто ливень стучал по этой плите всю ночь напролет, и лишь иногда стук башмаков утихал на время, пока вступали музыканты. Честное слово, Нора с Плотинки и двое ее братьев отплясывали до седьмого пота так жарко, что заставляли всех, кто там был, плясать еще жарче и потеть еще пуще.

Стоило танцорам утомиться, как у Микиля уже были готовы для них напитки, и он и виду не подал, что все время наблюдал, когда их пора будет подать. Танцоры вовсе не пили вина. Они хорошо знали, что, выпей они хоть немного, вино ударит им не только в голову, но и в ноги. А уж коли вино ударит им в ноги, тут-то и конец всем танцам.

Гости присаживались ненадолго, время от времени, между двумя заходами танца, а потом кто-то из гостей запевал прекрасную трогательную душевную песню. Были среди них и такие, кто умел петь и низким грудным голосом, и высоким головным – до того красиво, что стоило услышать от них хорошую песню, как она у всякого разгоняла на сердце тоску.

Был среди волынщиков один, кто знал колдовскую музыку. Он часто играл ее по своему хотению, но нелегко было заставить его сыграть ее по чьей-то просьбе. Волынщик говорил, что такую музыку играть неправильно, потому как слишком уж она нездешняя.

Устав, утомившись и изнемогши от танцев, все принялись упрашивать волынщика сыграть им колдовскую музыку. Тот долго отказывался, говорил, что музыка эта слишком потусторонняя и играть ее не следует. Тогда ему налили еще королевского вина и взялись уговаривать до тех пор, пока ему не пришлось сдаться. Он настроил волынку. Надул меха. Вся компания слушала его, замерев, словно бездыханная.

Вскоре они услыхали глубокий, низкий, протяжный звук, плавный, нежный и ласковый, что приближался к дому. Гости подумали, что дуновение ветра сопровождает мелодию и это ветер издает такой звук, а не волынка. Прекрасная мелодия вдруг прорвалась сквозь этот звук, и оба они – низкое гудение и мелодия – вошли в дом. Гудение набирало силу, и, казалось, в этом звуке что-то бьется и раскачивается. Вскоре услыхали они и второй звук, бившийся и раскачивавшийся на тот же самый манер в сплетении с прекрасной мелодией, что изливалась из него, тогда как другой звук и мелодия не заглушали их, а, скорее, поддерживали и усиливали друг друга, так что в звуке этом мелодия становилась яснее, а сам звук нежнее. Тут раздался третий звук, он поднимался, дрожа и раскачиваясь, и сплетал собственную сладостную мелодию. Этот третий звук испугал каждого. Всяк готов был поклясться, что это человеческий голос!

И затем хлынул поток музыки, самой чистой и нежной, самой мягкой и упоительной, какую только кто угодно в том обществе слыхал за всю жизнь. Гул, человеческий голос и дуновение смешались в нем и двинулись по комнатам, словно вихрь волшебного ветра. Голос и звук становились громче, вихрь – быстрее, пока гостям не показалось, что волшебный вихрь танцует по всему дому. Он был то здесь, то там. То летел туда, то налетал оттуда. То утихал, то пробегал по полу кру́гом. Затем вихрь музыки взвился под стропила и стремглав ринулся оттуда так, что людям показалось, будто они различают в нем шорох птичьих крыльев. Потом они услыхали, будто сквозь музыку пробиваются вздохи и плач, а вскоре плач уж рассыпался смехом. Затем им послышалось, как в музыке звенит что-то похожее на детский голос, а после голос другого дитяти отвечал ему, и оба они, перекликаясь, отвечали музыке. Потом возвысился третий голос, похожий на голос молодой женщины, и никто из собравшихся доселе не слыхивал столь чистого, звучного и приятного человеческого голоса. А скоро еще один голос вторил ему, и как ни звучен был первый, второй пел еще приятней и звучнее. И так, перекликаясь друг с другом, они отвечали музыке – ясно и чисто. Следом же будто отворилась еще одна дверь, и музыка наполнилась большой силой. Движение ее ускорилось, и возросший напор наполнил нежностью голоса. Они поднимались друг над другом и тонули друг в друге. Вот они кружатся друг вокруг друга, вот взмывают от пола, вот они под крышей. Вот они в этом углу, вот в том, а вот уже совсем в другом. И вот уже беспокойство стало пробегать среди гостей, и начали озираться они, не зовет ли их кто.

Затем музыка зазвучала с новой силой, будто открыли вторую дверь, еще больше первой. Сильнее, громче и шире становился звук музыки. Он повернулся, закрутился, прокатился по полу, по стенам и под крышей всего дома. Порой он был похож на рев, порой на дикий крик, порой на громкое рыдание, а порой на душераздирающий плач, какой способен был выдавить вздох даже из камня. А потом в нем снова слышались смех и веселье, восторг и радость – такие, будто могли мертвых поднять из могил. Голоса женщин и детей перекликались и пробивались сквозь самый громкий рев, самый горький плач и самый веселый смех, а затем вновь то тут, то там раздавался долгий, протяжный дикий вопль, от которого кровь стыла в жилах у всех, до кого долетал он.

Тут люди услышали, как слились и ринулись вместе, подобно звуку моря, вой и крик, вопль, плач и смех, детские голоса и женские. Они возвращались друг к другу, вертелись вокруг и теснили друг друга. Один под другим, один над другим и один в другом. То в одном месте, то в другом, то в третьем. Они были всюду одновременно, и людям уже начало казаться, что эта сумятица проникла прямо к ним в уши! А после в музыке послышался звук, подобный раскату грома. Он двинулся по полу, рыча и нарастая, то сжимаясь, то расширяясь. Он пронизал основание дома, дерево стульев и людские кости, колебля их и сотрясая. Он делался все сильней и сильней, пока не вобрал в себя всю музыку и все прочие голоса и не погнал их в водовороте по дому. Тогда гром стал еще тяжелее, сильней и беспощадней, пробирая и сотрясая дерево и кости, покуда все, кто там был, не ощутили трепет у себя в сердце и звон в голове.

Тут один детский голос взвился и вылетел в трубу. Первый женский голос последовал за ним. Затем и другой женский голос взлетел по трубе, а еще один детский устремился ему вослед. После вылетел в трубу вопль, и второй вопль за ним следом. Потом через трубу пролетел первый человеческий голос, что был слышен в музыке. Самые разные звуки и голоса исчезали один за другим. Скоро уже ничего не было слышно в доме, кроме грохочущих, дрожащих раскатов грома. Затем гром начал затихать, дрожь и трепет все слабели и слабели, сила терялась, мощь убывала, пока, наконец, от грома не осталось ничего, кроме низкого рокота. Рокот замирал, замирал, до тех пор, пока не обратился в дыхание. Затем все умолкло.

Запел петух!

Едва петух запел, Дева с Крепкого Холма вскрикнула и лишилась чувств. Никто и не пошевелился. Похоже было, будто все зачарованы. Наконец вскочил Большой Тинкер.

– Ну, слава Богу, – сказал он. – Да что это с вами? Возьмите-ка вдвоем эту девушку, женщины, да вынесите ее наружу, на свежий воздух.

Ее вынесли проветриться, и она пришла в себя.

– Где священник? – спросил кто-то.

– Он уже давно ушел домой, – ответил Микиль.

Вскоре Дева с Крепкого Холма явилась снова, жива и полна сил, и выговаривала женщинам, которые ее выносили, что незачем было так беспокоиться, потому что ничего особенного с нею не случилось – не больше, чем со всеми прочими, и правильней им было бы оставить ее в покое, вовсе не стоило так хлопотать!

Волынщик заиграл джигу, которая была уже совсем не колдовской музыкой, и танцы снова покатились так же резво и весело, как и в самом начале вечера. Петух пел опять и опять, но ни Дева с Холма, ни кто другой уже не обращал на него никакого внимания. Пошли музыка и танцы, волынщики заиграли, сменяя друг друга, башмаки колотили по плите, еды и питья было сколько угодно, покуда дневной свет не постучался в двери.

Арфиста нашли спящим, а одного волынщика пьяным. Но ни сон, ни опьянение не брали того, кто играл колдовскую музыку, хоть и выпил вина он преизрядно.

Глава двадцать восьмая

Прежде, чем день разгорелся, свадебное сборище рассеялось и люди разошлись по домам – все, кроме Большого Тинкера, волынщика, что играл колдовскую музыку, и Микиля с его матерью. Все четверо изо всех сил прибирали дом и расставляли все по местам. Колдовская музыка не выходила у Микиля из головы. Очень ему хотелось узнать, откуда волынщик научился волшебной музыке сидов. Микиль подождал, пока представится возможность, и задал ему вопрос.

– Послушай, Шон, – сказал он. – Какую удивительную музыку ты сыграл нам вчера вечером. Никогда я подобной не слыхивал. Не думаю, что найдется в Ирландии еще хоть один человек, кто сможет сыграть такое.

Шон притворился, что его не слышит.

– Должно быть, – сказал Микиль, – не каждый сможет выучить такую музыку. Как ты научился ее играть, Шон?

– Спроси что другое, Микиль! – ответил Шон.

Но Микиля это не сбило с толку. Он дождался, покуда Шон ушел, и сказал Большому Тинкеру:

– Постой, Патрик. Останься, поешь чего-нибудь после нелегкой ночи.

Патрик подумал, что это никак его не затруднит, и остался.

Вскоре после того, как Патрик кое-что съел и выпил еще капельку вина, Микиль небрежно заметил:

– Патрик, что за невозможную музыку нам сыграли вчера! Отродясь не слышал подобной – а я слыхал много прекрасной музыки. Если б не видел собственными глазами и не слышал собственными ушами, никогда бы не поверил, что хоть один смертный способен извлекать из волынки такое.

– И он бы тоже не смог, кабы ему не помогли, – сказал Патрик. – Ты что же, не заметил ветер сидов! И не слышал человеческих голосов, какие плакали, смеялись и визжали? Как только началась музыка, они стали собираться у нас в доме. Говорю тебе, их там танцевало под эту музыку больше, чем нас самих. Они начали уходить, только когда настало время пропеть петуху. И заметь себе, как волынщик бросил играть перед самым петушиным криком! Я даже удивился, как это они не забрали волынщика с собой. Будь я на его месте, я бы не стал играть такую музыку, как бы на меня ни напирали. Ему ума бы побольше. «Кувшин-то из колодца не всегда целым возвращается».

– Страсть как интересно, где на белом свете он выучил такую музыку или как ею овладел, – сказал Микиль.

– Часто ему задавали этот вопрос, только никогда от него не слышали никакого другого ответа, кроме как «спроси что другое».

– Вот тебе слово, – сказал Микиль, – я давеча задал ему этот вопрос, и он ответил мне именно это. «Спроси что другое, Микиль», – сказал он.

– Слыхал я, – сказал Патрик, – что как-то возвращался он домой из Корка ночью, купил новую волынку, да заблудился, хотя место знал превосходно. Заплутал где-то на подходе к Сидоявленскому мосту. Тут на него нашло помрачение рассудка, а когда огляделся он – оказался на берегу реки, в таком месте, какого и в глаза не видывал! Осмотрел он почву под ногами, и изгородь рядом с собою, и пещеру в скале – проверить, узнает ли он их. И не узнал. И в ту самую минуту услыхал он с другого берега реки самую прекрасную музыку, какую только ему доводилось слышать. И что ты скажешь? Настроил он свою новую волынку да принялся играть ту же самую музыку вместе с музыкантом с того берега! Нервы у него всегда были крепкие, и все сиды в Ирландии не смогли б нагнать на него страху. В мгновение ока каждый дюйм на берегу реки заполнился людьми, они сновали туда-сюда, будто собирались затеять какой-то свой танец. Вскоре музыка на том берегу сменилась. Стоило ей поменяться, волынщик на нашем берегу подхватил новую мелодию не останавливаясь, не мешкая и не сбиваясь с ритма. Тогда музыка с той стороны поменялась еще раз. Волынщик с нашей стороны показал себя красавцем и успевал за каждой переменой мелодии, как только она возникала.

С каждой переменой и поворотом в музыке менялись и движения людей в танце – если это был танец. Так и продолжалось по обе стороны реки некоторое время ночи. Он и не помнит, как с ними простился. Но когда настал день, он очнулся от сна в печке для обжига извести, что стояла у дороги, а рядом с ним лежала новая волынка. Чуть только проснулся – схватил волынку и тотчас же принялся повторять эту музыку: именно так, как играл ее ночью. Он сыграл ее от начала до конца, а потом снова и снова, и верно играл каждое украшение, и переход, и смену, – в точности как они это задумали в ту ночь, когда играли на другой стороне реки, – покуда не выучил мелодию наизусть и уж больше вовсе не боялся ошибиться. Удовлетворив свой пытливый ум, Шон встал, выбрался из печи и огляделся. Повсюду – и на дороге, и у оград вокруг было полно народу. Люди собрались, пока Шон играл музыку, чтобы уразуметь, в чем дело. Стоило подойти одному или двоим, они останавливались и прислушивались к мелодии и так заполнили всю округу. Люди дивились и изумлялись – понимали, что точно такая же музыка часто слышится здесь по ночам. Но это был первый раз за все время, когда услышали ее средь бела дня. Когда люди увидали, как Шон Чудной появляется из печки, и поняли, что это он играл ту нездешнюю музыку, они повесили носы и сказали себе, что недолго ему ходить по свету и скоро его унесут. Шон с ними поздоровался, и они с ним. Но никто не спросил, что же заставило его играть эту музыку. Они его вроде как боялись. Шон пришел домой и совсем скоро слег в постель. Никто и не думал, что он когда-нибудь оправится от этой болезни. Болтали, что те, для кого он играл музыку, хотят унести его, потому что им нужен свой волынщик – вот такой славный, как тот, что играл по ту сторону реки, а может, даже и лучше. Но какой бы ни была причина, в тот раз унести его им не удалось. Шон оправился и пришел в себя вопреки им. А музыка осталась. Вот тебе и весь сказ про то, как Шон Чудной выучил музыку сидов. Играет он ее очень редко, и тут особо нечему удивляться. Раз они собираются вокруг него, как вчера вечером, должно быть, они в большом восторге от музыки, что он играет. А уж раз они в большом восторге от музыки, такого музыканта они заберут к себе – рано или поздно. Ему лучше б совсем не играть такую музыку, и часто ему советовали ее не играть. Я сам давал ему такой совет, только ничего хорошего не вышло. Он не говорит ни «буду», ни «не буду». Никогда не угадаешь, что у него на уме. Неспроста его зовут Шон Чудной. Думаю, что их он ничуть не боится.

– Быть может, Патрик, – сказал Микиль, – он и сам знает, что ему вовсе незачем их бояться. Быть может, у него среди них друзья, и там ему нечего опасаться.

– Может, и так, – молвил Большой Тинкер, – только я бы лучше сам отдал Богу душу, чем позволил себе связаться с ними или им со мною. Вчера настала такая минута, когда начались гром и грохот, и тогда, честно тебе говорю, нигде я так не хотел оказаться, как в своем дому. Глянул я на лицо музыканта и чуть было не подумал, что это вовсе не он. Глаза у него сияли каким-то светом, и лицо, и рот, – так, что можно было подумать, будто он смотрел на них – и узнавал их!

– Быть может, и это тоже, – сказал Микиль.

– Может, и так, – согласился Патрик. – Одно только верно: Шон Чудной этот – для меня слишком чудной.

Глава двадцать девятая

После свадьбы Сайв и Кормака сыграли еще две свадьбы. Сыграли свадьбу Девы с Крепкого Холма и брата Норы с Плотинки, а после – свадьбу самой Норы с одним из людей короля. Тот повстречал ее на ярмарочном поле в день, когда раздавали лошадей. У него дом был в городе, рядом с тем, где собирались жить Кормак и Сайв. Едва приехав домой, он испросил себе разрешение уйти на месяц – и получил его. Приехал, женился на Норе и забрал ее с собой. Тот ее брат, что был неженат, отправился с ними, рассчитывая получить место в войске короля. Так Плотинка досталась со всем, что там было, Деве и ее мужу.

Когда все сладилось, сделалась тишь да гладь. С того самого дня, случись вам проходить мимо дома Шенны, вы бы услыхали, как обычно, лишь стук молоточков, мерное сопение мужчин да скрип продеваемой вощеной нити. А еще услыхали бы тяжелое глубокое дыхание самого Шенны за усердной работой. Но никто не помнил, когда в последний раз слышал от него про «беды и муки ведьме ворсистой».

Микиля вы бы там тоже не увидели. Он жил при доме Диармада Седого, содержал лавку, продавал кожу, получал за нее деньги и стал – по его собственному мнению – человеком солидным, заслуживающим доверия. Могло показаться, что он бы ничуть не удивился, если б его попросили дать поручительство за половину прихода.

По мере того, как шло время, люди стали замечать перемены, какие случились в характере, рассудке и привычках Шенны. Любой и прежде всегда замечал, что Шенна – человек особенный, с особенным характером и особенным разумением. Все признавали, что, как бы ты ни был близок к Шенне, тебе никогда не представится возможности узнать, что творится у него в голове. Но люди чувствовали или полагали, будто чувствуют, что в последнее время это уже не прежний Шенна. Никогда у него не было в обычае говорить лишнего, но с недавних пор он и вовсе едва говорил с кем бы то ни было. Когда же к нему обращались, то в ответ из него удавалось вытащить очень немного, однако то, что доносилось, было речью тихой и спокойной.

Иногда Шенна принимался за работу с таким рвением, что по лицу его текли ручьи пота, а порой он подолгу сидел, опершись левым локтем на колено и подперев левой рукой щеку, и глядел за дверь на холм, недвижимый, будто не было в нем ни жизни, ни дыхания. Часто, когда сидел он в глубокой задумчивости, можно было видеть, как Шенна прячет левую руку за пазуху и крепко сжимает что-то скрытое там. Когда на него находила такая задумчивость, тяжкое дыхание вырывалось из его груди и вздох от самого сердца шел такой, что лучше его было не слышать. Работники до глубины души удивлялись, но ничуть не подавали виду. Верно, они его боялись. Ничто на земле и на всем белом свете не могло им подсказать, что же с ним сделалось. Оставалось говорить то же самое, что сказал Микиль своей матери в первый раз, когда заметил все это: надо полагать, над ним висит какое-то необычайное горе. Но что это за горе и какова его причина, об этом не знали совсем ничего.

Перемену заметил Шон Левша. Заметил он, что сердце и разум Шенны тяготит бремя, но вопрос, что тому причиной, сбивал Шона с толку еще больше прежнего. Сайв вышла замуж, и больше никто и словом не обмолвился про обещание меж ней и Шенной. С того дня, как сам Шенна побывал на западе и беседовал с Майре Махонькой, с уст ее не сорвалось ни слова – ни о сватовстве, ни о том разговоре, какой меж ними состоялся. До них доносились вести о других свадьбах, но Майре не показывала отцу, что они ей хоть сколько-нибудь интересны. Не объясняла это ничем, кроме того, что такие новости ей не по нраву.

По всей округе ходили слухи, что Шенну одолело какое-то помрачение. Но когда люди увидели, что все эти девушки вышли замуж, а он даже не полюбопытствовал, досужие сплетники оказались в отчаянном положении. Им хотелось бы сказать, будто Шенна потерял рассудок из-за какой-то из этих женщин, но сказать так они не могли. Он был и на двух других свадьбах, точно так же, как и на свадьбе Сайв, но слишком легко было заметить, что и та, и другая невеста столь же мало ему интересны, как и сама Сайв. Нельзя было сказать и что он утратил разум из-за Майре Махонькой, поскольку ее с ним никто не разлучал. Сплетникам приятно было бы заключить в таком случае, что разум Шенны отравляет какой-то недуг, передавшийся с кровью или по наследству. Но они не могли сказать и этого, потому как не было в приходе человека с более внятными суждениями, чем у него, и никого, кто мог бы дать столь же прозорливый совет или столь же дальновидно разрешать споры, как он. Все сложилось так, что болтунам пришлось отказаться от своих домыслов. Они так и не смогли ни в чем разобраться.