Текст книги "Шенна"

Автор книги: Пядар О'Лери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Шенна, однако, очень хорошо знал, что́ с ним. Последний год из тринадцати отмеренных проносился на всем скаку. По мере того, как приближался конец срока, бедняга все чаще и все явственнее думал о том, что ему предстоит, – если вообще покидала его разум эта мысль. Такая ноша и такая тяжесть теснили его сердце и рассудок от постоянных размышлений, в которых он непрестанно увязал, что один час казался Шенне длиннее дня, пока он шел, а затем, стоило этому часу пройти, Шенне казалось, что миновало всего лишь две минуты. Покуда длился день, чудилось ему, что день этот длинней недели, но стоило дню миновать, бедняге мнилось, что не было в нем и часа. Казалось, что ночь длинней, чем год, а когда наступало утро – будто ночи не было вовсе. Но Шенна думал, что в такой гонке часы и минуты, ночи и дни бежали взапуски, а кроме тех немногих, какие еще не миновали, между ним и концом срока не осталось почти ничего.

Часто, после того как Шенна ложился спать, растянувшись на кровати, сон не шел к нему ни на минуту, но сердце выпрыгивало из груди, а глаза оставались широко раскрытыми. И тогда он поднимался и шел на холм, пока не оказывался на той лужайке, где босая женщина дала ему благородный самоцвет. Шенна надеялся, что, быть может, еще однажды увидит ее. Не видел, но и всякий приход его не был напрасен. В глубине души он знал, что она была здесь, рядом с ним, слышит его речь и понимает горе, тяготившее его. Он спорил с ней и упрекал ее, поскольку она ему не показывалась. Повторял те слова, что сказал ей в тот день, когда увидел ее, напоминал ей о них и спрашивал, помнит ли она обещание, какое дала ему, и просил ради Спасителя не бросать его, когда грянет ужасное. Не было от нее ни слова, ни голоса, но при этом речи Шенны все же не оставались без ответа. В уме его запечатлелось столь же хорошо, как в тот день, когда она сама наяву говорила: сейчас не нужно ничего бояться, если только он может довериться Богу. Стоило Шенне провести так хоть часть ночи на холме в ее обществе, как на него нисходил покой. Тяжесть и бремя спадали с его сердца, и он удивлялся, что же освобождало его от тревог. Завидев проблески наступающего дня, Шенна отправлялся домой, приходил и ложился в постель – так, будто провел в ней целую ночь.

Наконец приблизился последний день.

– Завтра тринадцать лет, – сказал себе Шенна, – как я покинул дом, чтобы купить себе немного кожи. Было у меня в кармане три шиллинга. На многое их не хватило бы, но ведь кроме них у меня ничего не было. Попросили у меня их ради Спасителя. Я их отдал. Тут уж ничего не попишешь. А как же я мог удержать их! Это все, что у меня было, но все равно они мне не принадлежали. Все принадлежит Богу. И я лишь хранил его собственность, хвала ему во веки веков! Но все равно не уберег, чем бы для меня сейчас это ни обернулось… Меня обязали поклясться как есть, всем наивысшим, – и я дал эту клятву как есть, честь по чести, по собственной воле.

Он брал башмак и принимался за работу. Вскоре снова откладывал его, опять принимался и оглядывался кругом, будто ждал, что кто-то придет. Сапожники думали, что Шенна кого-то поджидает и что, возможно, очень скоро явится именно тот, кого он ждал. Если бы только мастера знали, кого именно он ждал, они бы, пожалуй, не задержались на этом месте! Но ничегошеньки не подозревали они и просто работали себе дальше изо всех сил. Когда настало время кончать работу, они поднялись, чтобы идти по домам.

– Погодите, мужики, – сказал Шенна. – Может быть, я завтра отлучусь из дому, а потому не смогу вернуться вовремя, чтобы заплатить вам за неделю. Пожалуй, лучше уж вам будет взять деньги прямо сейчас. Думаю, можно не сомневаться, что вы честно доделаете свою работу. – И протянул им деньги.

Как только ушли они, Шенна двинулся к холму. На северной стороне его был высокий камень, который называли Воронова круча. Шенна пошел туда и сел на краю обрыва. Он глядел вниз на обломки скал у подножия холма, и в тревоге думалось ему, как переломал бы кости тот, кого спихнули бы с этого обрыва, – и вновь он не мог успокоиться. Оставил Шенна то место и подался на запад по склону, пока не достиг другого холма – на западной стороне долины. Прозвание тому, другому холму было Собачья скала. Шенна устроился там в ложбинке. Имя ей было Ложе Диармайда. А напротив той ложбинки была другая, по прозванию Ложе Грайне^[36]. В той ложбинке Шенна остался надолго, размышляя обо всем, что помнил из прекрасных сказаний о Диармайде и Грайне, о Финне и фениях, и обо всех их деяниях, покуда не начала опускаться ночь. С наступлением ночи Шенна воротился на лужайку и растянулся на ней. Погода стояла сухая, небо чистое. Шенна растянулся на лужайке, вслушиваясь в шелест и шепот ветра, что пробегал по зарослям вереска вокруг и нимало не касался его самого. От тяжких дум, ходьбы по холмам и шелеста ветра в вереске бедняга скоро заснул сладким сном.

Вдруг он почувствовал, словно человеческая рука коснулась его головы и прогнала от него сон. Сон покинул его совершенно, и Шенне стало так легко, будто каждый член его весил не более тонкого волоска. Огляделся Шенна. Она была рядом – колени ее касались его левого плеча. Рука ее лежала у него на голове, и сама она заглядывала Шенне в глаза. Босая женщина – вот кто это был. Шенна взглянул на нее, а она смотрела ему в глаза. На небе не было ни месяца, ни звездочки, и само оно казалось пустым и черным как смоль. Шенна все смотрел на женщину и ничего не мог с этим поделать. Он думал, что никогда еще не встречалось его взору лица прекрасней, чем у нее! Даже если бы ему пообещали взамен всю Ирландию – и то Шенна не смог бы отвести от нее глаз. Шенна все смотрел, и возрастала красота ее, и веяние блаженства и радости, исходившие от ее чела, от ее очей, от ее уст. Казалось, она собиралась разомкнуть уста, чтобы заговорить, и он ожидал, когда прозвучит слово. Радость и блаженство изливались из ее глаз и переполняли его разум, проникая дальше, в сердце, захлестывая грудь, и его охватывало такое счастье, успокоение ума и сердечное утешение, что он желал бы вовек не покидать этого места. Чем дольше и пристальнее он смотрел, тем осияннее становилось ее чело, взгляд возвышенней и благосклонней, чудились уста слаще и милее, и улыбались все яснее, и озарялось ее лицо крепнувшим светом, и нараставшие радость и веселье, казалось, вот-вот велят ей открыть уста, чтобы говорить с ним. Шенна уж думал, что сердце его выпрыгнет из груди от такого счастья, блаженства и любви к ней.

Наконец она заговорила.

– За тобой идут, Шенна! – молвила она. – Враг уже близок к тебе.

И как ни велики были радость и счастье видеть ее прекрасный благородный облик, гораздо большим счастьем и радостью было слышать звук ее речи.

Шенну ничто на белом свете не тревожило, и ему ничуть не было важно, кто за ним идет и где враг, лишь бы смотреть на нее и слушать ее, пусть только рука ее касается его головы, а в довершение всего счастья он разумел своим умом, что именно из расположения, сострадания и любви к Шенне она пришла к нему и перед ним возникла.

– Шенна, – сказала она. – Враг идет к тебе, полон ярости и коварства. Враг идет, дабы свершить над тобою месть за весь вред, какой ты нанес ему в эти тринадцать лет. Завтрашней ночью он явится. Но он кое о чем забыл. Ему кажется, что завтра в полночный час время истечет. Но оно не истечет еще четыре часа после того. Смысл сделки был в том, что, раз ты поклялся как есть, всем наивысшим, кошель был бы в твоем распоряжении и оставался у тебя, как и сказано, полных тринадцать лет. В тот день, когда ты пошел на ярмарку покупать коня и молочную корову, у тебя забрали кошель и ты не мог распоряжаться им еще целых четыре часа. Это я взяла его у тебя. И взяла без его ведома. Купи ты корову или коня в тот раз и расплатись за покупку, ты бы нарушил сделку и он смог бы подчинить тебя своей воле. Когда я увидела, к чему ты склоняешься, я взяла у тебя кошель, а потому, даже если бы ты решил что-то купить, вряд ли расплатился бы. Ведь деньги были тебе даны лишь для того, чтобы покупать кожу тринадцать лет безбедной работы. Враг наблюдает за тобой с тех пор, дожидаясь, не купишь ли ты чего-то помимо кожи. Но ты не купил – и это на пользу тебе, что не купил. Ты раздал несметно денег на другие цели, но не нарушил этим сделку. Никакая сделка не может запретить творить милость. А все деньги, что отдал ты ради Спасителя, были милостью. Те деньги, что ты потратил, не купив ничего, кроме кожи, не учитывались сделкой. Они были твои.

– Слава Всевечному Отцу, что создал тебя! – воскликнул Шенна, глядя на нее. Но сказал это не в ответ на ее слова, а переполняемый счастьем от того, что она рядом, а он мог смотреть на нее и внимать прекрасной музыке ее речи.

– Враг не знает, – сказала она, – что ты четыре часа не мог распоряжаться кошелем. Он обязан был не допустить, чтобы хоть кто-нибудь взял у тебя кошель. И полагает, что не допустил этого. Теперь он ждет завтрашней полуночи, чтобы подчинить тебя своей воле и расквитаться с тобою за все зло, что ты причинил ему, пока тринадцать лет раздавал милостыню ради Спасителя из кошеля, что враг сам тебе дал. Но он отдал его тебе не затем, чтобы множить милость, а чтобы нес он ущерб, беду и погибель – и тебе самому, и всякому христианину, кто получит из него в свои руки хоть полпенни.

– Слава Всевечному Отцу, что создал тебя… И Христу, что принес тебе искупление… И Святому Духу, что благословил тебя, – проговорил Шенна.

И едва произнеся это, изумился, потому как почувствовал, что из груди у него и изо рта слышится не его голос.

– Покажи мне, – сказала она, – то, что дала я тебе в тот день, когда ты расстался с прекрасной девушкой ради Спасителя.

Шенна вытащил самоцвет из-за пазухи и протянул ей.

– Сейчас он не так лучезарен, как в тот день, – сказала женщина. – Но это ему не повредит, – добавила она, взвешивая шарик в руке.

При этих словах шарик вновь засиял в чаше ее ладони – точно так же, как и в первую их встречу, и Шенна едва мог смотреть на него, а когда смотрел, перед глазами плясали синие пятнышки, какие бывают у человека, когда тот глядит слишком прямо на солнце.

– Вот, – сказала женщина. – Береги его. Завтра ночью он тебе пригодится. – И протянула ему самоцвет.

Сапожник снова убрал его за пазуху, туда же, где хранил раньше.

Женщина разжала левую ладонь. Там лежал все тот же шиллинг, что он отдал ей в первый день, когда шел покупать кожу.

– Вот, – добавила она. – И вот это тоже тебе.

Шенна взял шиллинг и припрятал его.

– А теперь слушай внимательно, Шенна, – сказала женщина, – все, что я тебе скажу. Завтра, лишь только приблизится полночь, поставь свой плетеный стул туда же, где был он в первый день. Положи шиллинг под сиденье стула и прикрой так, чтобы монетку не стало видно. Затем отойди, сядь на свое привычное место и работай что есть сил. Как придет враг, не подавай виду, а продолжай трудиться. Как велит он тебе идти с ним, попроси его подождать, пока не придет время. Если удастся тебе усадить его на стул, ты сможешь одолеть врага. Слышишь ли ты меня? – спросила она. – Но если велит он тебе сделать хоть что-нибудь, под страхом смерти не делай этого. Чего бы он ни попросил тебя сделать – не делай.

– Слава Отцу Всевечному… – Шенна говорил эти слова и никак не мог произнести их правильно, и пока пытался, она все отдалялась, отдалялась и отдалялась от него. Свет ее лица становился все тусклее, тусклее, тусклее. Ресницы его смыкались, смыкались, смыкались. Он так и не смог закончить молитвы, и прежде, чем женщина пропала из виду, уже спал глубоким спокойным сном.

Глава тридцатая

Когда Шенна очнулся от сна, солнце светило ему с востока, поднявшись высоко и согревая легко и приятно, без лишнего жара. На небе не было облаков, а на земле – тумана, и казалось, будто где-то неподалеку рой пчел, вылетев из улья, весело и радостно жужжал в окрестном вереске. Шенна оглядел округу на двадцать миль к востоку, к югу и к западу. С востока были Крепостной холм, Малый Мушери и Большой Мушери, Ячменный пригорок, Сырое болотце, Седая дубрава и Скала Слуги. С юга – Пригорок, ближе к Макруму, а в двадцати милях к востоку оттуда клубился туман над городом Корком. Прямо перед ним, на юг, были Двухобзорная крепость, церковь Девы Марии и равнина Старой церкви, а дальше – окрестности Рос Карбре и изрядное количество прекрасной земли на морском берегу. За ними, на юго-западе, лежали Шехи и Нонь^[37], и еще одна земля, о которой сказал поэт:

Ив Рахах гнусный драконов серых,

Гленнкар, где нет ни зерна, ни хлеба,

Холмы ужасны Десмондов знатных —

Не дал им благословения Патрик!

Или как отвечал ему другой поэт:

Ив Рахах дивный хозяев щедрых,

Гленнкар, обильный зерном и хлебом,

Холмы прекрасны Десмондов знатных —

Благословил их от Бога Патрик! ^[38]

Какое-то время Шенна рассматривал их, узнавал и называл по имени и размышлял, что вряд ли найдется под солнцем вид столь же прекрасный, как тот, что раскинулся перед его взором этим летним утром. Затем события прошлой ночи и слова босой женщины вдруг всплыли в уме у Шенны. Сперва он подумал, что все это было во сне. Сунул руку в карман. Все наяву: шиллинг лежал у него в кармане – в том же кармане, куда сапожник опустил его, когда босая женщина протянула ему монету ночью. И еще кое-что не было сном. В сознании Шенны разом мелькнули все прошедшие события: слова женщины, и шиллинг, и враг, и совет, даденный насчет стула. Шенна вскочил. Дом его был вон там. Шенна повернулся к дому спиной и двинулся с холма на запад. Так он шел на запад по вершинам и лощинам: через пик Плоских камней, через вершину Собачьей скалы, через Устье Перевала, по верху Пёсьей лощины.

День становился все жарче, и Шенну одолела жажда. Он зашел в какой-то дом и попросил напиться. Хозяйка узнала его. У нее было полное право его знать. Много раз прежде он ссужал ее деньгами, когда только ей была нужда. Не будь его, о ней бы в этих местах и не слышали. Хозяйка протянула Шенне полную корчагу козьего молока, краюху хлеба и круг масла. Он поел, и они поговорили. Хозяйка слыхала, как и все в округе, что у Шенны какое-то горе. Сейчас она заметила это яснее прежнего, однако не подала виду. Шенна поднялся, вышел и направился к Макушке Олененка. Хозяйка глядела ему вслед и, скажу вам, очень удивилась, глядя, как он шагает в холмы. Она не знала, что тут поделать, вернулась в дом и провела часть дня, причитая и плача. Женщина явственно почувствовала, что на Шенну надвигается какое-то несчастье. Она бросилась на колени и принялась горячо молиться за него Богу, прося Господа избавить его от всяческого зла.

Шенна поднимался на холм, покуда не оказался на удобной широкой площадке на самой вершине. Пускай в то утро с лужайки ему открывался широкий обзор, но тот вид, что развернулся перед ним сейчас, был еще шире, хоть и не так красив, потому что утром небо было чище. С этого места на западе ему были видны Клэдах, и Два Сосца, и Мангарта, и Ученое озеро, и вершина Серп Туахала, и все прочие Черные кручи. Вдоволь наглядевшись на них, Шенна двинулся оттуда на восток по горному склону, пока не добрался до вершины Холма Каменной Тени, откуда на севере ему был виден Кларах, а далеко на северо-востоке – все Большие Галти^[39]. Когда солнце начало клониться к западу, Шенна вновь повернул на запад и направился к вершине Макушки Олененка. Собрал немного клюквы и пошел вниз, к дому, где утром его накормили. Как же удивилась и обрадовалась хозяйка, когда увидела его на пути к ее дому. Женщина не знала, где Шенна провел день, но какая ей разница, раз он жив и здоров. Однако она не выказала удивления и сделала вид, что ничего не заметила, а просто тепло и весело поприветствовала его. Но, честное слово, в душе хозяйка горячо благодарила Бога.

– Присядь ненадолго, Шенна, – сказала она, – и спорим, я дам тебе угощение, что обрадует тебя так, как ты уже давно не радовался.

Он сел.

Хозяйка дома пошла в ригу, где собраны были снопы для обмолота, и принесла два лучших снопа из самой середины. Подмела плиту у очага, вымыла ее и вычистила, а после зажгла сосновую лучину и положила снопы на плиту. Но сгорели только солома да мякина, зерно же не сгорело, а удивительно хорошо подрумянилось и высохло лучше, чем на мельнице. Затем она собрала твердые ячменные зерна и разложила провеяться так, чтобы ветер сдул последние остатки мякины и соломы. Когда у нее все очистилось, хозяйка ссыпала зерна в ручную мельницу и смолола. Затем она пропустила их через крупное сито, а после через мелкое, – так, чтобы в нем не осталось никакой мякинной пыли. Потом женщина высыпала муку в деревянную плошку, добавила туда немного свежих сливок, замешала, вложила в плошку ложку и отдала Шенне. Шенна поел и почувствовал, что никогда не пробовал ничего лучше этой еды, такой она была здоровой и вкусной, такой сытной и такой живительной!

Наевшись, Шенна протянул хозяйке миску.

– Слово чести моей, Нянс Ни Хахаса, – сказал он, – ты права! Ничего лучшего я отродясь не ел. Ты выиграла спор. И принесла мне радость. Скажу как на духу: до сего дня я не знавал такой радости. И ты погляди, какая малость времени прошла с той минуты, как зерно было в снопе, и до той, как я его съел!

– Оно высохло на собственной соломе и мякине лучше, чем на мельничной плите.

Солнце уже клонилось к закату, когда Шенна покидал дом Нянс. К тому времени, как он оказался на своей лужайке, настала ночь. А когда очутился дома, ранняя ночь уж миновала. Шенна зажег свечу для ночных посиделок, взял плетеный стул и поставил его ровно на то же место, где тот некогда застрял. Шиллинг положил под сиденье – в точности так, как ему велели. Потом слегка припорошил шиллинг сверху пылью, чтобы не бросался в глаза. Потом устроился на своем месте и принялся за работу. Потрудившись какое-то время, сапожник рассудил, что полночный час уже не за горами. Подумал, что никогда еще не было ему так тяжко, как ныне дожидаться и бдеть, пока не придет нечистый. Кабы не работа в руках, Шенна б не вынес всего этого ожидания. Он всеми силами старался выдержать и работал со всем возможным усердием, протягивая нить. Когда решил, что прошел уже добрый час, то, взглянув на уже сделанное, понял, что миновало лишь полчаса. Продолжил намечать стежки – так крепко, как удавалось орудовать шилом. Вскоре Шенне показалось, что прошло добрых два часа, но, взглянув на работу, он понял, что сделал лишь столько, сколько человек способен успеть за четверть часа, трудясь вполсилы. Наконец волнение, напряжение и беспокойство, что давили на разум, как-то совершенно вытеснили время из его головы, и так оно понеслось для него незаметно. Шенна не знал, сколько еще прошло времени, когда внезапно почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Поднял голову. Прямо перед ним стоял Черный Человек!

Глава тридцать первая

Они смотрели друг на друга. Взгляд у обоих был не слишком приветлив. Шенна почувствовал, как к нему подступает ужас – точно как в самый первый день. Он крепко сжал рукой самоцвет за пазухой. Испуг отступил. Шенна посмотрел прямо на врага. Увидел рога, непреклонный лоб, жестокие злобные глаза, и бороду, и хвост, и копыто. Но заметил и то, чего не увидел в первый день: он заметил на пальцах длинные кривые когти сродни орлиным, и на каждом из них по шипу – тонкому и острому, как шило в руке у сапожника. Шенна вновь едва не потерял присутствия духа, когда представил себе, как эти когти впиваются ему в кожу! Снова сжал рукой самоцвет за пазухой, и ужас прошел. Черный Человек заметил, что Шенна перестал бояться, но не понял почему. Он удивился, что же освободило Шенну от страха и придало ему столько бодрости и мужества, и почему он сам не в силах схватить сапожника немедленно.

– Что же ты не идешь со мной? – спросил он наконец. – Ты что, не помнишь условий?

– Я-то сам помню условия очень хорошо, – сказал Шенна. – Только вот не думаю, что ты́ их помнишь. – И тут почудилось ему – точно так же, как на холме, когда разговаривал с женщиной, – что это не его собственный голос доносится у него из груди.

– Разве не в том была сделка, – спросил Черный Человек, – что я даю тебе столько денег, чтоб ты мог покупать кожу на тринадцать лет безбедной работы, а ты идешь со мной, когда время выйдет?

– В этом и была сделка, – сказал Шенна.

– Почему же тогда не идешь ты со мной? – спросил тот.

– Потому что время еще не вышло, – ответил Шенна.

– Время не вышло, вот как! – сказал Черный Человек. – Ровно сейчас исполняется тринадцать лет, как я вложил тебе кошель прямо в руки!

– Возможно, и так, – сказал Шенна, – только кошель не был все тринадцать лет в моем распоряжении.

– Как это? – спросил Черный Человек.

– Ну, потому что у меня его взяли ненадолго, – ответил Шенна.

– Взяли его у тебя! – рассмеялся Черный Человек. – Да я не верю ни единому твоему слову!

– Не верь! – сказал Шенна, усмехаясь. – Но чего ж тогда ты не можешь ко мне прикоснуться?

– Кто забрал его у тебя? – спросил Черный Человек.

– Должно быть, ты сам, – ответил Шенна.

– Я не забирал! – сказал Черный Человек.

– Должно быть, – сказал Шенна усмехаясь, – ты думаешь, я тебе поверю.

– Когда его забрали у тебя? – спросил Черный Человек.

– Наверное, тебе лучше знать, – ответил Шенна. – Ведь это тебе полагалось не позволить никому забрать его у меня.

– И думаю, что не позволил, – сказал Черный Человек. – Удивительно, как мог хоть кто-нибудь забрать его у тебя без моего ведома. Когда же выйдет время?

– Когда пройдет тринадцать лет, – сказал Шенна усмехаясь.

– Экий ты красноречивый, – сказал Черный Человек, сжимая когти. – Ну, погоди у меня. Скоро я из тебя выпущу немного красноречия, не сомневайся.

Рука Шенны крепко держала самоцвет, что был у него за пазухой. Оба примолкли и посмотрели друг на друга. Шенна сидел на своем рабочем месте. В левой руке – башмак, опущенный на колено. Правая рука за пазухой. Черный человек стоял прямо напротив него. Изумление, гнев, коварство и множество дурных мыслей теснились у него на языке и в глазах, и убийственно греховный лоб возвышался над ними.

– Случись мне остаться здесь хоть до утра, – сказал он, – теперь уж я с тобою не расстанусь.

– Ну чего уж сердиться-то, – сказал Шенна. – Спокойней. Ты же очень хорошо знаешь, что, как только настанет время, мне от тебя не уйти. Ты крепко связал меня клятвой «всем наивысшим». Я подчинился ей, не оставив себе выхода. И вот плоды этого. Тогда мне казалось, что деньги – это хорошо. Но теперь хорошего в них мало. Это были прекрасные долгие тринадцать лет, когда мне предстояло их прожить. Что в них теперь прекрасного? Но, хорошо ли, плохо ли, их нужно закончить честно и справедливо. У тебя не было права приходить сюда, покуда они не закончились. А они еще не закончились. И теперь я обязан приложить все силы, чтобы закончить этот башмак. Поди от меня и садись вон там, на стуле. Дай мне доделать мою работу.

– Ты самый необычный человек из всех, что мне встречались, – сказал Черный Человек. – Нет у тебя ни тени страха передо мной, и боишься ты меня не больше, чем щенка.

– Вот ведь забавное дело, – сказал Шенна усмехаясь. – Ты думаешь, раз у тебя рога и когти, нам надо забиться от тебя в щель. Коли уж такая твоя сделка, выполняй свою часть условий, мужик! Пока что время мое. Я хочу закончить этот башмак, а ты мне мешаешь. Нарушаешь сделку даже сейчас. Ты упустил время, когда я не мог распоряжаться кошелем. Всякая минута, какую ты проводишь здесь, перебивая меня на каждом слове, работает против тебя. Ты нарушил сделку, явившись сюда, требуя мою душу, а у тебя нет на это никакого права, покуда твой час не пробьет. Тогда ты промахнулся. Не промахивайся же теперь. Ты хорошо знаешь, что время еще не вышло, и нарушаешь сделку. Поди от меня, садись вон там, на стуле, и не разговаривай со мною, покуда не настанет твой час, – или ты нарушишь условия, и я буду от тебя свободен. И обещаю – уж я об этом жалеть не стану. Гляди! Вот он, кошель, вот он, башмак, вот она, кожа. Пока что время мое. Поди вон туда и сиди, иначе сделка будет разорвана, а мы с тобою расстанемся.

Кончик хвоста заходил туда-сюда, точно как хвост кота, когда тот думает, что сейчас к нему из норы выбежит крыса.

– Да пойдешь ты отсюда наконец или нет! – сказал Шенна. В голосе его зазвенела сталь, и он сделал вид, будто в самом деле собирается встать.

Черному Человеку ничего не оставалось, как повернуться, отойти и сесть на стул, как и было велено. Шенна склонился над работой. Черный Человек сидел на стуле спиною к Шенне. Хвост его свисал сквозь стул до земли, и Шенне был виден коготь. Через некоторое время краем глаза Шенна заметил, как коготь втягивается и вытягивается, и вертится, словно угорь на горячем камне. Шенна продолжал работать так, будто кроме него в доме никого не было. Вскоре он услышал какое-то кряхтение на стуле. Шенна поднял голову и посмотрел туда. Кряхтел Черный Человек. Он крутился и ворочался, будто пытался встать, но не мог. Шенна вскочил и подошел поближе. Встал напротив Черного Человека и поглядел на него. Черному Человеку было худо. Рот раззявился, и из него вроде как текла слюна. Челюсть и козлиная борода тряслись и дрожали. Рога опали и обвисли по бокам. Двумя руками он крепко вцепился в уголки стула, когти его впивались в дерево, он корчился и кряхтел. Хвост вытянулся по земле, а коготь описывал круги по полу.

– Так-то, удалец, – сказал Шенна. – Пожалуй, я тебя крепко ухватил.

– Ох, Шенна, даже очень крепко, – выговорил тот. – Отпусти меня, пока не настало время!

– Терпение! Терпение! – сказал Шенна. – Нет ничего лучше терпения. Терпение превозмогает судьбу.

– Ох, – выдавил Черный Человек, кряхтя и корчась. – Такая судьба переможет любое терпение. Такая судьба сильнее пословиц. Отпусти меня, Шенна, и я больше не приду, пока не настанет положенный час.

– Ну да, зато вот тогда-то ты явишься, – сказал Шенна. – Я никуда не тороплюсь. Ты уйдешь довольно скоро. Время, какое ты проведешь на этом славном плетеном стуле, не идет в зачет между нами. Чего бы мне там от тех тринадцати лет ни осталось, не иссякнет тот остаток, покуда не покинешь ты этого места. Пожелай я держать тебя тут вечно, конец времен не настанет никогда.

– Тебе прекрасно известно, – сказал Черный Человек, – что если бы все вышло по-твоему, ты бы нарушил сделку тотчас же и я схватил бы тебя так же крепко, как ты сейчас держишь меня.

– Мне нет нужды поступать по-моему, но вместе с тем и особой нужды тебя отпускать у меня тоже нет. Если б вышло так, что ты меня одолел и мог бы меня попотчевать этими когтями, уж ты бы меня, конечно, отпустил, правда? Ведь отпустил бы, точно?

Шенна подвинул к себе стул и сел напротив Черного Человека.

– Долго ты будешь меня здесь держать? – спросил Черный Человек, и вид у него был такой, будто он уже на последнем издыхании.

– Ответь мне сперва на пару вопросов, – сказал Шенна тихо и спокойно.

– Спрашивай! Спрашивай! – вскричал Черный Человек.

– Что сталось с наперсточником?

– Вот он, перед тобою, крепко связан!

– Так это ты? – сказал Шенна.

– Я самый, как видишь, – сказал Черный Человек.

– А что же ты делал на ярмарке? – сказал Шенна.

– Много всякого. Во-первых, наблюдал за тобой и глядел, не купишь ли ты того коня. Если б ты его купил, сделка была бы нарушена, и я бы тотчас тебя схватил.

– Но ты бы меня отпустил, – сказал Шенна.

– Ну конечно же нет, – сказал Черный Человек.

– Вот и я тебя не склонен отпускать… еще какое-то время. А потому лучше тебе успокоиться да потерпеть. Я одолел тебя и буду вершить над тобой свою волю, покуда так складываются обстоятельства. Ведь ты бы сделал то же самое, сложись они по-другому. Наверное, мне следовало бы тебя пожалеть, будь мне от этого какая-то польза, но я не стану. Сделай я сейчас что-либо для облегчения твоей муки, ты отплатил бы за это тем, что усилил бы мою, уж насколько смог бы. Лучше нам оставаться в наших делах прямыми и честными друг с другом. Я причиню тебе столько зла, сколько смогу, а ты причинишь столько зла, сколько сможешь, мне – совсем скоро или когда поменяются обстоятельства. Мне-то все равно, делать тебе добро или зло, при том, что́ я за это скоро получу. Сколько бы добра тебе ни делали, от тебя в ответ не видывали ничего, кроме зла. Твои деньги принесли много добра за эти тринадцать лет. Похоже, я поступил с тобою по твоему же закону. Ничего не скажу, но, пожалуй, крепко я досадил тебе за эти тринадцать лет, употребляя твои деньги во благо. Как тебе понравилось все то добро, что я сотворил при помощи твоих денег? Неплохо я опустошил кошель, правда? Удалось ли тебе испоганить то благо? Отменить пользу? Известно ли тебе, во имя кого я раздавал твои деньги? Что ты думаешь об этом?

Черный Человек рассмеялся, как ни было ему больно.

– Эх, колотить тебя, дурака! – сказал он. – Мне очень понравилась твоя работа. Испоганить! Честное слово, да мне и делать-то ничего было не обязательно. Я бы не смог, старайся я хоть в тысячу раз больше, испоганить все это больше, чем ты, безумец, испоганил сам! Ты сам все и испортил – из лучших побуждений! «Благом» называешь ты свою работу! Ах ты болван! Да не благо ты приносил почти все время, а самый отборный вред! Ты проделал за меня самую искусную работу и, уверяю, я тебе за это премного благодарен! Тебе все удалось куда лучше, чем смог бы я сам. Удалось гораздо чище и аккуратней, чем я бы сумел, стараясь изо всех сил. Уж я бы не смог отменить столько пользы и нанести столько вреда, как ты при помощи моих денег! Я часто давал деньги в рост, и из этого выходило много вреда, несчастий, раздоров и вражды, но я даже и ожидать не мог, что столько денег, сколько я дал тебе, удастся вложить с такой выгодой!

Шенна замолчал, и нетрудно сказать, что велико было его изумление.

– Да как же так? – спросил он. – Уж не хочешь ли ты меня убедить, что милостыня – это зло?

– Милостыня – это не зло, – сказал Черный Человек. – Но ты ж не оказывал милость, когда давал не свои деньги людям, которым они на самом деле нисколько не были нужны… Да еще вынуждал их расхваливать себя на всю округу… Ой, надо же! Ну какой хороший человек Шенна! Сколько же добра он приносит!

И Черный Человек скривил рот в презрительной усмешке, как бы ни было ему больно и тяжко.

– Не для этого я давал деньги, – сказал Шенна.

– Откуда мне знать? – ответил Черный Человек. – Тебя восхваляли по любому поводу. И еще одна пакость была в этом деле. Многим эти деньги принесли куда больше вреда, чем пользы, даже если они им были отчаянно нужны. Теперь кое-кто из тех людей – в моих руках, крепко и твердо, и ни за что не оказались бы они там, не дай ты им денег. Если б ты позволил им умереть от голода, теперь они были бы там, Наверху. Ты оказал им благодеяние – ради вреда мне, по твоему разумению. Погоди немного, мы еще сходим Вниз, и ты их увидишь. Тогда-то поймешь, какую пользу принес своими усилиями и кому причинил зло. Тогда ты увидишь, какова их благодарность тебе. Они воспевали тебя, когда ты давал им деньги, но скоро ты услышишь от них другую песню – когда пойдешь со мной.