Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"
Автор книги: Полли Ива
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Когда звезды светлячками рассыпятся по небесному полотну, усесться на лавку у нагретой печки, убаюкивая в объятиях малыша с васильковыми глазами. Сквозь полуопущенные ресницы смотреть, как аккуратно Богдан прикрывает дверь, стараясь шумом не потревожить сына. И чувствовать, как щемит сердце от нежности…
Чтобы потом проснуться.
Говорят, что сны на Касьянову ночь сбываются.
Я обычно не вижу снов.
Но боги любят шутить. И шутки их жестоки.
Глава 17
Тогда
Я почти дошла до повитухи, когда живот скрутила резкая боль. Ноги подогнулись, и я упала лицом в белый, совсем недавно выпавший снег. Лицо обожгло холодом, но я едва ли это почувствовала. На снегу, прямо под ногами, расползалось красное пятно.
– Тише, тише, маленький, – шептала заледеневшими губами, стараясь заставить себя встать и пройти ещё немного, – погоди, потерпи маленько, мама не готова еще.
Цепляясь онемевшими пальцами за придорожные голые кусты, поднялась. Ноги запутались в мокром и буром от крови подоле, и я снова чуть не рухнула навзничь, но удержалась. Шажочек, ещё один…
До дома повитухи оставалось почти ничего, когда от очередного неловкого движения перехватило дыхание и я осела на землю. Голова кружилась, а перед глазами рябило. И белый слепящий снег словно насмехался надо мной, окрашиваясь в красный, как свадебное платье Жданы, цвет.
Кровь на снегу.
Стоило вдохнуть терпкий и вяжущий запах, как меня вывернуло прямо на эту белую, стремительно розовеющую перину. А потом я родила.
– Ну же, маленький… – прижимала я маленькое синее тельце к груди, кутая его в шубку.
Обескровленные губы еле шевелились, но я продолжала шептать глупые, ничего не значащие слова:
– Почему, почему же ты не кричишь⁈
Я целовала крохотный носик, убирала со сморщенного лица влажные волосы, пока по ногам в снег продолжала стекать кровь. Я согревала дыханием эти маленькие ладошки, пальчики… И слышала в ответ оглушающую тишину.
– Кричи, ну пожалуйста, ну почему ты не кричишь⁈
Скрюченные от холода пальцы прижали к груди тельце крепче, а потом я прислонила ухо к груди малыша… И завыла, словно раненная волчица, раскачиваясь из стороны в сторону. Для меня перестали существовать и белый снег, и красные разводы на нём, и чёрные ветви придорожных кустов. Мир погрузился в темноту.
Я не помню, как хоронила его. Только грязные руки, разрывающие промёрзшую землю под снегом. Сломанные ногти и небольшую ямку. Оторванный подол когда-то белой рубахи. Озеро. Моё озеро, которое почти превратилось в болото.
А потом я решила умереть.
Глаза закрылись сами собой, а мне стало наконец-то тепло. Сверху падали белые хлопья, таяли на моих ресницах, и снова падали. А где-то под снегом ждал меня мой малыш, моя нечаянная радость. Боль и ненависть, превратившиеся в счастье. Счастье, которое у меня тут же было отнято.
Я умирала и благодарила богов за это. Я хотела спасения, хоть и знала, что не заслуживаю его. Я умирала, пока не пришёл он. Белый волк. Хранитель. Сквозь пелену слёз видела, как он приближается, тычется в меня тёплым носом, старается растормошить. И тихо поскуливает. И в этом тихом вое я различила тоску и сострадание. Тогда я улыбнулась. Еле-еле, одними уголками замёрзших губ, чувствуя, как лопается на них кожа, а на ресницах дрожат маленькие льдинки. И уснула окончательно.
Очнулась я от скрипа калитки. Мокрая волчья шерсть лезла в нос, вызывая неприятную щекотку, и пахла псиной. Сквозь мутную пелену различила ясный взгляд волчьих глаз.
Снег больше не падал. Гулко, как сквозь толщу озерных вод, расслышала чьи-то перешептывания. Воды расступались надо мной, и голоса становились все громче и четче.
– В крови вся, да пуза лишилася…
– Дитя скинула, что ли?
– Туда и дорога иродову приплоду.
– Дура ты, девка! Богданово семя то было. Да не ходить ему уже ножками по земле батькиной. Не хочет держать его земля.
И тихий монотонный вой сам вырвался из груди. Волк, в последний раз лизнув шершавым языком мокрое от слез лицо, спокойно потрусил к лесу. А я свернулась клубочком и снова закрыла глаза.
* * *
Внутри поселилась пустота. Ладони то и дело соскальзывали на живот, желая снова почувствовать под сердцем жизнь… Но он был мягким и впалым. Ничего не напоминало о том, что мой малыш когда-то существовал. Ничего, кроме вышитого одеяльца, деревянной люльки в углу избы и израненных пальцев. Даже искусанные в кровь губы уже зажили.
Злата собрала деревенских девок, и те дружной гурьбой ломились в избу мою. Мыли полы, варили каши, громко смеялись неестественным смехом. Но я лежала на полатях, отвернувшись к стенке и обхватив живот руками. Обескровленные сухие губы шептали то ли молитвы, то ли проклятия. А я чувствовала себя мертвой. И не имело значения то, что руки и ноги все еще двигались, а сердце билось. Если бы могла остановить его одной лишь мыслью – остановила бы.
Мой мнимый покой нарушен был резко.
Дверь распахнулась с такой силой, что от нее отлетело несколько щепок. Я безучастно проследила за ними взглядом. Одна упала там же, рядом с порогом. Вторую порывом сквозняка отнесло к столу, за которым я сидела. Интересно, что чувствуют щепки, которые жизнью своей и на малую каплю управлять не могут. То же, что и я? А есть ли у щепок боги?
– Посмотри на меня, маленькая…
Громкий шепот, пробирающий до костей. Раньше я бы вздрогнула. Испугалась. Сейчас лишь почти незаметно повела плечами, сбрасывая с них тяжесть чужих слов. Не его я маленькая. Не хочу смотреть. Нет меня здесь. Пустота лишь. И тело.
– Я смогу избавить тебя от боли. Только доверься.
Кожи касается горячее дыхание, и накатывает тошнота. Я опускаю веки, желая снова не чувствовать. Он тот, из-за кого не стало моего малыша. Но даже ненависти во мне нет. Лишь выжженная душа и желание выплюнуть наружу внутренности, чтобы это неприятное чувство, что вызывает во мне мужчина, который так нагло ворвался в мой дом, исчезло.
– Да посмотри уже на меня!
Цепкие пальцы хватают за подбородок. Отстраненно думаю о том, что останутся синяки. Водянистые глаза впиваются в меня взглядом. Требовательно. Внимательно. Словно выискивают что-то на дне моих. Но я знаю, что там нет ни-че-го. Ни боли, ни любви, не ненависти.
Он обхватывает руками мои ноги и, прижимаясь лбом к коленям, что-то исступленно шепчет. Не вслушиваюсь. Смотрю за окно.
Снега больше нет.
На деревьях медленно завязываются почки. Из-под земли пробиваются зеленые ростки. Словно жизнь продолжается. Словно ничего не случилось.
Пустота в груди на мгновение сменяется тяжестью, от которой не получается сделать вдох.
Мой малыш. Мой ребенок. Мой сыночек.
Его больше нет.
Маленькое сердечко никогда не издаст стука.
Маленькая ладошка не обхватит мой палец.
Губы не сомкнутся на груди в требовательном писке.
Никто и никогда уже не назовет меня мамой.
По щеке скатывается одинокая слезинка…
И снова все перестает иметь значение.
Я делаю глубокий вдох. Закрываю глаза.
Интересно, есть ли у щепок боги?
* * *
Сидеть у моих ног Дарену надоело довольно быстро.
Слова и увещевания не помогали. И в ход снова пошли розги.
Деревенская площадь. Почти высохший колодец. Сломанный колышек на солнечных часах. Все умирало в Сэтморте. И я готова была стать следующей, кто покинет эту проклятую землю. Поэтому даже не пыталась сопротивляться, когда Злата по приказу Дарена привязала меня к столбу, который когда-то давно был вкопан на площади для игрищ.
– Какие времена, такие и игрища, – выдохнула себе под нос и закрыла глаза.
Весеннее солнце светило ярко, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Опустила голову ниже, стараясь скрыться от палящих лучей.
– Лиззи, поверь, я не хочу делать тебе больно.
Тонкие пальцы коснулись щеки, заправили упавшую на лицо прядь волос за ухо. И Дарен опустился на корточки, чтобы заглянуть в мои глаза. Что он хотел там увидеть? Страх? Так я не боюсь. Теперь мне действительно не за кого бояться. А ему нечем мне угрожать. Когда-то он за мою жизнь не отдал и пары монет. Теперь она стоит еще меньше.
– Скажи это, маленькая моя.
Сухие потрескавшиеся губы коснулись безвольной ладони. И мои губы раздвинула насмешливая улыбка. О да, я скажу это.
– Ты хуже нежити, Дарен. И я каждый день молю богов о том, чтобы сдохнуть и никогда больше не видеть твоего лица.
Рука, сжимающая мою, дернулась, но не отпустила. Я почти наяву услышала, как хрустнули пальцы. И улыбка стала шире. Кажется, впервые со смерти моего малыша я почувствовала себя живой.
– Десять ударов, Лиззи. До крови. И если повезет, то уже сегодня боги проникнутся твоими мольбами. Но я бы на это не рассчитывал.
– Да, мой Хозяин. Как вам угодно, мой Хозяин.
Язвительный тон заставляет его скрежетать зубами. А я счастлива настолько, насколько только могу. И если боги не хотят даровать мне смерть, я сделаю все, чтобы и Дарен молил богов о ней. Каждый миг, что носит его эта земля.
Злата задирает мою рубаху, и обнаженной кожи неприятно касается весенний прохладный ветерок. Свистящий звук. Спину обжигает первый удар. Я стискиваю челюсти, стараясь не заорать. Но сиплый стон все равно вырывается из глотки, когда второй удар обрушивается на мою спину.
Дарен стоит рядом и не отрывает взгляда от моего тела. Губы растянуты в ухмылке, но глаза – лед. Такие же бледные и пустые. Следы от розг пульсируют от боли. Губы искусаны до крови… Но Злата не останавливается. И Дарен, подав ей знак повременить, опускается передо мной на колени. Так, словно преклоняется перед моей стойкостью.
– Скажи это, Лиззи. Скажи, что ты моя. Что мне решать, грустить тебе или веселиться. Что я выбираю за тебя.
Он прикасается губами к виску и пальцами зарывается в мои волосы.
– Скажи, что если я повелю жить, то ты будешь жить.
Я молчу. Лучше вытерпеть сотни ударов розгами, чем отдать ему право скорбеть по утраченному дитя. Это моя жизнь. Мой ребенок. Мое горе.
Я молчу, но он читает это в моих глазах.
В его взгляде вспыхивает понимание. Принятие. И злость.
– Продолжай.
И новый удар сотрясает мое тело, почти отправляя душу за грань.
До избы меня проводить никто не подошел. То ли не решился, то ли ненависть была настолько сильна, что вид окровавленной спины, прикрытой рубахой, не вызвал и капли сочувствия.
Поднявшись по ступенькам, рухнула на лавку спиной кверху. Понимала, что надо набрать воды в ушат, принести ее в дом, чтобы отмочить рубаху, которая, пропитавшись кровью, прилипла к коже и причиняла боль при каждом движении. Но ноги дрожали от накатывающей слабости, а раны горели огнем.
Когда сквозь ставни начал пробиваться красноватый отсвет заката, дверь со скрипом распахнулась. Сквозь подступающий жар вгляделась в нежданного гостя. Перед глазами двоилось, но эту худощавую фигуру и копну рыжих волос с ранней проседью я не могла спутать ни с какими другими.
– За что он так с тобой?
Она опустилась рядом на колени и прохладной рукой утерла пот с моего лба.
– Не важно. Я позабочусь о тебе.
В те редкие мгновения, что я выныривала из забытья, моя прежняя подруженька всегда оказывалась рядом. В хорошо натопленной избе уютно трещала печка, пахло травяными настоями и мазями – терпкими, с медовой сладостью и пряной горчинкой. Я слушала ласковую речь, открывала рот для ложки с похлебкой, сухими губами припадала к кувшину с водой и снова проваливалась в беспамятство.
В себя я пришла резко. Просто однажды открыла глаза и не почувствовала ничего, кроме слабости. Даже спину больше не жгло. Аккуратно приподнявшись, коснулась ее руками – пальцы нащупали десять заживших рубцов. Криво усмехнулась. Душа вся в рубцах давно, теперь и тело ей под стать.
Жданы в избе не было, как не было и любого намека на то, что она здесь когда-то находилась. Печка стояла холодная, стол – пустой. И пахло даже как раньше – одиночеством.
– Наверное, привиделось.
Сказала, и сама себе не поверила. Разве без чужой заботы смогла бы я выжить? Если бы никто не кормил, не поил, не обрабатывал раны? Но чтобы пришла та, кого в одночасье лишила я права на счастье? В это душа моя поверить тоже была не в силах.
Аккуратно спустив ноги на пол, медленными шаркающими шажками подошла к кувшину с водой. Тошнота, поднявшаяся к горлу, заставила подумать о еде. На печи заметила горшочек. Приподняла крышку и обмерла, чувствуя, как закипают на глазах жгучие слезы. Он доверху был наполнен кашей.
Рот затопило слюной, и я, схватив деревянную отцовскую ложку, принялась, не жуя, глотать кашу. Вместе с кашей глотала и нечаянные, виноватые слезы. Теперь я точно знала, что должна выжить. Выжить, чтобы отомстить за весь Сэтморт.
И когда Дарен будет гнить заживо, я окажусь с ним рядом, деля и вину, и наказание. Но только лишь я одна.
Ждану я увидела на рассвете в Ярилин день. Она стояла красивая, в белой рубахе до пят. Раннее солнце бликами рассыпалось по огненным волосам, серебрилось в седых прядях. А Ждана упала на распаханное поле и покатилась по нему, собирая рубахой и волосами комья земли, зеленые травинки сорняков и росу с них. Я, шумно выдохнув, покатилась следом за ней.
Когда мы оказались рядом, раскинула руки в стороны и, зажмурившись от страха, сказала:
– Спасибо, что выходила.
Ждана окинула меня недоуменным взглядом, фыркнула, как кошка, и бросила в ответ:
– Не знаю, о чем ты. И, пожалуйста, никогда больше не заговаривай со мной.
Когда она, сломанная, но не сломленная, уходила с поля, высоко подняв голову, солнце все так же целовало пряди ее волос. А я сидела посреди распаханной земли в мокрой грязной рубахе и онемевшими губами шептала молитвы. За Богдана и моего малыша. За Ждану. И за Сэтморт.
Но боги в который раз меня не услышали.
Глава 18
Сейчас
Вместо веселого заливистого смеха дом мой теперь наполняла тягучая напряженная тишина. Ждана продолжала хлопотать по дому, я – печь для Дарена хлеб да пироги. И только Аксинья, съежившись, сидела за печкой, почти не показываясь. Она осунулась и снова стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Даже щеки спали, четче обозначились скулы. А на любые слова и вопросы в ответ звучало молчание. Тяжелое. Давящее.
– Перед многими виновата я, Ждана. Но разве и перед ней провинилась? – раз за разом спрашивала у подруги, прижимая руку, покрытую старческими пятнами, к груди. С каждым днем там все сильнее кололо. И казалось, что вот-вот сердце остановится. И прежде рада была бы, а теперь уговаривала его подождать еще немножко, потерпеть. И оно нехотя, но билось.
– Страшно ей, Вета. Ребенок еще Аксинья наша. Не будь строга к ней. Потерпи.
– Ярила Вешний скоро. Прощаться нам скоро и надеяться, что никогда больше не свидимся. А мне и памяти останется на пару седмиц. И целая седмица – о том, как сидела она за печкой и глазами своими озерами злобно зыркала.
От улыбки морщины на лице Жданы стали еще отчетливее и глубже. Она уселась напротив и принялась перебирать крупу. Пальцы, скрюченные от старости, двигались по-привычному быстро. Направо – хорошие зернышки, налево – шелуха.
– Обида моя к тебе десятилетиями проходила. Дай ей еще время.
– Сколько⁈ Разве осталось оно еще, время это? Скоро росу собирать на Ярилин день да поле распахивать. Праздник плодородия да мужской силы – лучший день для обряда. И надо Аксинью вывести до того, как Дарен решит наконец-то обзавестись новой невестой.
– Так и выведем. Не о том беспокоишься, Вета.
Я накрыла полотенцем тесто и поставила его подниматься. Руки, покрытые мукой, пахли кислой закваской. И я знала – лучше хлеба в Сэтморте уже не будет. Потому что меня учил его печь Богдан.
– А о чем мне еще беспокоиться?
Ждана оторвала взгляд от крупы и, подперев щеку кулаком, внимательно посмотрела на меня. Из приоткрытых ставень дохнуло теплым ветром. Теперь, когда Аксинья не разговаривала со мной, я часто выходила по вечерам на крыльцо, садилась на нагретые за день ступеньки и старалась вдохнуть полной грудью. Слева постоянно кололо, и сделать глубокий вдох не получалось. Но вслушиваясь в стрекот первых сверчков, я медленно расслаблялась и снова начинала верить в лучшее. Не для себя – для той, что который месяц таит обиду. Мое лучшее осталось в той жизни, что уже никогда не сбудется, как и болото не превратится снова в чистое озеро. Как колодец снова водой не наполнится, а колышек на солнечных часах не срастется поломанными половинками.
– О том, как жить дальше будешь. Дарен прощал тебе многое, сама говорила. Но этого… Этого не простит.
– Нам ли страшиться того, что не избежать? Смерти жажду сама, но знаю, что не умру. А боли… Боли я давно уже не боюсь. Устала бояться.
Ждана вздрогнула, несколько крупинок упало на пол:
– Он умеет быть жестоким.
– Я знаю, – губы улыбнулись, однако глаза остались холодны и спокойны. – Но самую большую боль в жизни своей я уже пережила. А тело… Над ним одним лишь Дарен и властен.
– Может, мне тогда остаться? – вдруг раздался из-за спины тихий, шелестящий голос.
Аксинья, про которую мы забыли, вышла из-за печки и теперь смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами, теребя подол рубахи. Сегодня она заговорила со мной впервые с Касьянова дня.
– Я не отдам тебя ему.
Слова, словно камни, упали между нами. Я сделала шаг навстречу. И теперь оставалось ждать, примет ли Аксинья мою помощь. Поверит ли в нее.
Все эти полтора месяца, пока снег превращался в зеленые ростки, а солнце начинало жарить все сильнее, я изо всех сил держала Дарена подальше от своей избы. Сама прогуливалась до того, что было когда-то озером, хотя суставы ныли, а стопы сводило судорогой от долгой ходьбы. Несколько раз приносила пироги к мельнице и нарочито выказывала недовольство, но оставалась, когда Дарен хотел моего присутствия рядом. А он хотел всегда. Лезвие больше не скользило в танце по моей коже, но губы все еще оставляли на теле липкие влажные следы. И Дарену было не важно, что телу этому вот-вот рассыпаться прахом по земле. Словно он, глядя на седые тонкие волосы и сгорбленную спину, все еще видел пред собою молодую зеленоглазую девицу. Я делала все, что могла, чтобы Дарен не вспоминал про маленькую наивную пташку, притаившуюся в моем доме. И то ли у меня получалось, то ли Дарен оказался хитер, но ни слова о ней с самого Касьянового дня так и не прозвучало.
– Он убьет тебя.
Аксинья всхлипнула и кинулась мне на грудь. Тонкое девичье тело сотрясалось от рыданий, а я гладила свою пташку по волосам и счастливо улыбалась.
– С твоим появлением в жизни моей снова возник смысл. Мне не страшна смерть, ты же знаешь. Лишь бы хотя бы тебя уберечь. Чтобы глаза-озера твои плакали только от радости, а в сердце память о нас добрая сохранилась.
– Я никогда не забуду вас.
Мы со Жданой переглянулись и одновременно на миг прикрыли глаза, словно договариваясь между собой. Теперь я не боялась Ярилы Вешнего. Теперь я его ждала.
* * *
Рано поутру, не успев даже умыться, мы втроем ринулись к невспаханному еще полю. На краю его валялся чей-то заранее принесенный плуг. Капельки росы призывно блестели на травинках, звали к себе. Каждый в Сэтморте знал – покатайся по утренней росе в Ярилин день, и жизненной силы да здоровья тебе прибавится.
– Ой как хорошо, как дышится!
Аксинья раскинула руки по сторонам и зажмурилась довольно, как кошка, подставляя лицо первым лучам. Мы со Жданой лежали рядом. Молодые, красивые. Рыжие пряди ее переплелись с моими русыми, а ладонь ее крепко держала мою. Две подруженьки, разделившие долю нелегкую. Две реки, что судьбинушка в одну слила. Только вот воды одной чистые, у второй же – гнилью перепачканные. Да не делают различия боги, ни одну к себе да не приберут. Да и солнце светит обеим одинаково.
– Оставь прошлое в прошлом, Вета, – вдруг тихо сказала Ждана, словно мысли мои прочитала. Кроме Аксиньи, только она одна и звала меня прежним именем. Напоминая о том, кем я была когда-то. Не давая забыть о том, кем я стала.
– Когда тяжесть грехов к земле тянет…
Договорить не успела. Меня прервало громкое мычание.
– Что…
Я подскочила с земли. Молодое тело словно только и ждало этого. Ноги мягко спружинили, голова не закружилась. Ждана встала следом.
Прямо на нас шло небольшое стадо коров.
– Это буренушки? Ждана, скажи, мне не чудится?
Аксинья переводила со Жданы на меня непонимающий взгляд, а мы смотрели на коров широко распахнутыми глазами. Как на чудо.
– Это же просто коровы!
– Нет, птичка моя, ты не понимаешь…
Ждана приобняла ее за плечи, пока я продолжала смотреть на приближающихся буренок, не веря в то, что вижу.
– Скажи мне, видела ли ты в Сэтморте хоть одну корову?
Увидев, как на лицо Аксиньи наползла задумчивость, продолжила:
– То-то же. Весь скот в деревне давно издох. Даже птицы, – и те над Сэтмортом не летают. Только зайцы по кустам шныряют. Ими и кормимся, а не то давным-давно бы вымерли.
– Не вымерли бы, – как завороженная прошептала я, не отрывая взгляда от коров, что становились все ближе. – Боги души наши не берут. Ходили бы, словно нежить, по деревне, как по границе между Явью и Навью.
– Тогда откуда?
Теперь Аксинья тоже смотрела на стало с радостным удивлением.
– Ярила привел, вестимо. Без ведома богов в Сэтморт и муха не залетит.
– Будет теперь у нас молоко да творог, – мечтательно закатила глаза Ждана, широко разведя руки в сторону. Так, словно весь мир хотела заключить в объятия.
И в этот момент я впервые поверила в то, что у нас все получится.
Коровы оказались смирные. Когда мы ввели их в деревню, жизнь в ней будто замерла. Даже ветер перестал покачивать ветви деревьев. Помолодевшие с утра старухи замолчали, уставившись на нашу троицу. Ждана ухмылялась, подбоченившись. Аксинья улыбкой своею согревала всю площадь. Я просто стояла рядом, поглаживая одну из буренок, а та то и дело подставляла свой крутой лоб под мои ладони.
– Принимайте новых жителей! – звонкий голос Жданы нарушил тишину.
Вздрогнула Олеся, которая застыла с холщовым мешочком в руках. Веревочки в нем расслабились, и семена посыпались ей под ноги. Она этого даже не заметила. Злата, что разделывала очередную тушку, чуть не попала острым ножом себе по пальцам. Спохватилась в последний миг. И только Мила, привыкшая отвечать за порядок, сразу взяла все в свои руки.
– Откуда вы их взяли?
Она подошла поближе и внимательно осмотрела каждую коровушку.
– Ярила Вешний дары прислал. Видно, в этом году заслужили мы милости божьей.
– Коровник отстраивать придется… – Мила задумчиво обходила стадо по кругу. – Вот та, что с пятнышком на лбу, скоро отелится. Где бы столько досок да бревен взять…
– Так дом кузнеца все еще не разобранным стоит, – вдруг вставила слово Злата. – Там и сарай, и баня, и кузня – как раз на коровник и хватит.
– Это ведь твой дом! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Мой дом там, где любят и ценят, – отрезала Злата. – Я все равно у Олеси больше времени провожу, чем там. Олеся, примешь на постой?
Семена снова выпали у Олеси из рук, и она робко улыбнулась.
– Мой дом – твой дом.
– Тогда… – принялась снова отдавать поручения Мила, но я ее перебила:
– Тогда надо, как отцы и деды наши, обряд проводить! А ну-ка, тащите сюда поясок!
Мила отошла на полшага. Кто-то из молодых да резвых принес красный пояс. Я постелила его перед собой на землю и каждую буренку провела через него.
– Так запомнят они дорогу домой и не потеряются.
– Видно, прошлые хозяева их забыли о мудрости предков, – проворчала под нос Злата, утирая со щеки кровь. В толпе раздался смех. Казалось, что не только матушка-земля оживает – мы оживаем.
– А кто у нас пастухом будет?
– Я хочу!
Вперед из толпы вышла тоненькая, как тростинка, девушка.
– А осилишь после, как праздник закончится и молодость к концу подойдет?
– Я люблю скотинушку. Сердце кровью обливалось, когда коровы да козы мертвыми падали, – смущенно молвила она, но взгляд не опустила.
– Знаешь, что делать?
– Знаю!
Тряхнув волосами, протянула руку за спину. Кто-то из подруг подал ей решето. И тогда новая пастушка с широкой улыбкой начала обходить стадо по кругу под веселое мычание. Три круга посолонь, три – против. И все это время громко приговаривала:
– Ставлю ограду высокую. Да на три замка запираю я. Замки железные, замки кованые. От змея ползучего, от медведя могучего, от волка бегучего. Никому замки те не отпереть.
А потом мы все дружно затянули песню, готовясь вспахивать поле. Каждая брала из избы то, что имелось: плуг, соху, лопату. Солнце поднялось высоко, когда мы, утомленные и распаренные, остановились передохнуть. Олеся сбегала несколько раз до избы и принесла воды да хлеба. Шумные разговоры и громкий дружный смех прерывались низким мычанием – коровушки паслись тут же.
– Ой, буде каша вкусна теперя! – напевала под нос бойкая дивчина, кружась в обнимку с плугом по полю.
– Жизнь в Сэтморт возвращается, девоньки! – радовалась вторая.
– Может, и проклятие с земли отеческой исчезнет? Сил нет уже жизнь эту доживать. Покоя хочется!
Аксинья сидела в сторонке под деревом и молчала. Лишь иногда улыбка озаряла ее лицо, но тут же пропадала, словно солнышко скрывалось за тучами. Я подошла и опустилась на землю рядом с нею.
– Отчего грустишь, пташка моя?
– Как уйти мне, зная, что ты здесь останешься, мама Вета?
– Посмотри на меня, – провела руками по молодому телу и игриво повела плечиком, – какая я мама? Девка молодая, кровь с молоком!
А в груди все-таки кольнуло на слове «мама». Камень острый и тяжелый перевернулся будто под ребрами и упал ниже, оставляя после себя тяжесть да кровоточащую рану.
– Веселитесь, девицы-красавицы? – Голос Дарена прозвучал неожиданно и резко, превращая веселый галдеж в звенящую тишину. Девушки виновато опускали головы, боясь наказания за свое веселье. Новая пастушка вообще спряталась за спину Златы.
– Так Ярило Вешний! – ответила за всех Ждана. – Время, когда земля оживает. Как тут не веселиться?
– Праздник плодородия, – криво улыбнулся Дарен и кивнул, соглашаясь. – Вижу, Ярило и живности в дар отсыпал. Что ж, действительно, когда, как не сегодня? Вечером, на закате, сыграем свадебку. Да, пташка?
Аксинья была рядом, но он смотрел только на меня. И от этого взгляда, в котором смешались злость и какая-то неприкаянная нежность, что-то внутри снова переворачивалось.
– Лиззи, подготовь невесту. Мила – подготовь площадь. Ждана…
Дарен окинул законную перед богом и людьми жену свою изучающим взглядом и отвернулся, кого-то выискивая в толпе.
– Злата, собери людей и накройте столы. Будем праздновать, как полагается – всей деревней. Нашей одной большой и дружной семьей.
– Но я не готовила ее! – голос мой звучал размеренно и твердо. – А как же седмицу в доме безвылазно просидеть, рукавами широкими да длинными руки закрывать…
– Бесполезные то хлопоты, – перебил он, – только время зазря тратить.
И, снова посмотрев в мою сторону, скрылся за поворотом.
Аксинья прижалась ко мне в поисках защиты. Обнимая ее за плечи, чувствовала, как мою девочку бьет мелкая дрожь.
– Не бойся, мы выведем тебя, – шептала ей в макушку, поглаживая по спине. Если бы могла только – жизнь за нее отдала бы. Но все, что оставалось – дождаться, пока десятки пар внимательных глаз перестанут нас разглядывать, и попробовать вывести Аксинью за пределы Сэтморта.
– Я тоже помогу, – опустилась перед нами на колени Ждана. – Я сейчас в избу. Подготовлю узелок с едой и одежду. Вы пока внимания не привлекайте. А как все снова за работу возьмутся – приходите.
– Снова через болото пойдем? – всхлипывая, спросила Аксинья.
– Да, – я не сдержала грустной улыбки. – Когда-то оно было озером.
– Там в кустах лодка была вроде…
Ждана задумчиво прикусила губу, взгляд ее затуманился.
– Сгнила давно лодка та. Эх, жалко, не видели, откуда коровы пришли. Можно было бы…
– Видела! – громкий вскрик ударил по ушам, заставляя нахмуриться. – Ой, прости, мама Вета. Я видела, откуда буренки пришли.
– Значит, сначала попробуем пойти в ту сторону. Зачем зазря болото ногами месить.
– Тогда я в дом и обратно, – сказала Ждана и, ободряюще сжав ладонь Аксиньи в своей, ушла вслед за Дареном.
Солнце жарило почти по-летнему, и старухи, обретшие снова молодые тела, поскидывали сарафаны, оставаясь в одних рубахах. Работать никому не хотелось.
Поле, вспаханное наполовину, золотилось в лучах полуденного солнца.
– Девки, айда по избам, пока полуденница не нагрянула! – крикнул кто-то, и вчерашние старухи гурьбой повалили назад в деревню.
– Пошли и мы, птичка, чтобы пересудов не вызывать, – шепнула я Аксинье. – А по пути и отстанем.
– Все равно вас Сэтморт не выпустит. Земля тут вдоль и поперек хожена-перехожена, а за границу все одно хода нет. Уж тебе ли не знать.
Аксинья вздрогнула и словно бы заледенела. Из-за ближайшего дерева вышла Злата и с насмешливой горечью взглянула на нее:
– Быть тебе вечером перед всеми нами на площади взятой. Говорит Дарен, что в невесты. Врет. Вся деревня нас таких, обездоленных, обесчещенных, что до последнего на богов уповали и в справедливость верили. Зря. И ты попусту не надейся. Семя его на землю прольется, дабы земля та плодоносила. Да семена те ветром унесет. А ты останешься.
И ушла, помахивая плугом. Злата – дочь кузнеца. Та, что первой познала, каково это – быть невестой Дарена.
– Я… Я не хочу… Я…
Пальцы Аксиньи снова закружили по подолу. Она вся съежилась, будто в попытке исчезнуть. Полуоткрытые губы пытались поймать воздух, но рваное дыхание никак не давало отдышаться.
Я прижала ее к себе и принялась укачивать в объятиях, напевая старую колыбельную. Я почти не помнила слов, только мотив. И заунывная мелодия помогла. Дрожь, которая колотила Аксинью, начала отступать.
– Тебе и не придется. Тебе не придется.
Я продолжала покачивать Аксинью, как вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд. Мурашки пробежались по спине и холодным потом скользнули вдоль позвоночника. Я подняла глаза. Прямо на меня, не моргая, смотрел большой белый волк.
