Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"
Автор книги: Полли Ива
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Глава 15
Тогда
Воздух дрожал от мороза, а каждый вдох обжигал легкие. Я, стараясь не перетруждаться, взяла из поленницы дрова, набрала в подол щепок и скрылась за дверью избы.
В лицо дохнуло теплом, и по плечам побежали мурашки. На мгновение стало спокойно и уютно, как раньше, когда еще был жив отец. Грустная улыбка скользнула по губам, но не успела исчезнуть, как я почувствовала толчок. Малыш поддерживал меня. И тогда ладонь ласково погладила живот, а в груди небо вспыхнуло множеством звезд. Я не одна. Что бы ни происходило в Сэтморте – я не одна. А значит, во мне найдутся силы жить дальше.
Печка радостно затрещала, лишь только пламя коснулось деревяшек. Я накрыла на стол и тяжело опустилась на лавку. Поясница ныла с каждым днем все сильнее, а после того, как я попыталась сбежать из Сэтморта, и вовсе отнималась при каждом резком движении. Помогать мне было некому, а Дарен так и вовсе презрительно плевался всякий раз, как видел мой живот. Да и разве способен он был вынести саму мысль о том, что внутри меня проросло не его семя? Как еще только не вытравил плод, сама не знаю.
Я старалась не попадаться ему на глаза. Припасы в подполе подходили к концу, но я терпела. Мне не к кому было идти. Мне некого было просить. На всем белом свете нужна я была лишь самой себе, своему малышу да Дарену, который скалился при каждой нашей встрече и многообещающе растягивал в улыбке тонкие губы. Неужто думал, что стоит мне родить – и маленькая Лиззи радостно упадет в его объятия, с готовностью подставляя девичью кожу под острые пальцы и не менее острое лезвие?
Стук в дверь заставил оторваться от серого куска хлеба, который я, задумавшись, раскрошила по столу. Не стало Богдана – не стало и того, кто накормил бы меня мягкой горячей буханкой. Сглотнула вязкую слюну и крикнула:
– Заходи!
А сама внутренне сжалась, не зная, кого ожидать на пороге.
В избу, неся с собой свежий от мороза воздух, вошла Злата. Ничего не осталось от бойкой дочери кузнеца – ни громкого смеха, ни искорок в карих глаза, в коих когда-то плясало пламя, ни широкой улыбки. Еще одна причина винить себя. Еще один повод меня ненавидеть.
– Глупая девка ты, Вета.
Она прошла к столу, оставляя за собой на половицах мокрые грязные следы. На лавку с глухим стуком опустила тяжелая корзина, накрытая полотенцем. Красные узоры по холсту в этом доме смотрелись так нелепо, что мне стало смешно.
– Забыла, что ли? Мне имя другое хозяином нашим дадено. Нет больше Веты. Померла.
– Вета, Лиззи – едино все. Как есть, дура. Тьфу на тебя!
Злата махнула рукой и опустилась рядом с корзиной. Ее потухшие глаза внимательно впились в мои. Не знаю, что они там искали, да только сил выдерживать этот взгляд не было, и я опустила голову.
Злата тяжко вздохнула и, протянув руку, коснулась ледяными пальцами подбородка, заставляя снова взглянуть ей в глаза.
– Дитя раньше времени скинуть хошь?
– Да как ты!
Я подскочила с лавки, но резкая боль внизу живота заставила рухнуть назад. Громкий стон сорвался с губ и прокатился по избе.
– Говорю же, дура девка, – пробормотала под нос Злата, принимаясь выставлять из корзины на стол какие-то горшочки и свертки.
Я закрыла глаза, покачиваясь вперед-назад и стараясь утихомирить боль. В носу свербило от слез, но я держалась. Малыш требовательно толкнулся пяткой в ладонь, а я вспомнила, что сегодня у меня во рту не было ни крошки. Даже хлеб так и остался скатанными в пальцах шариками лежать на столе.
– На, поешь. Давай, кому говорю!
Злата развернула один из свертков и протянула мне кусок пирога с брусникой. Кисловатый запах разнесся по избе, и я с опаской, но откусила немного. Живот радостно забурчал, снова толкнулся малыш, и тогда я принялась торопливо жевать.
– Вот и умница. Вот и молодец, – тем временем приговаривала Злата, доставая из корзины последнее.
– Я не понимаю…
– Дура потому что, вот и не понимаешь.
Увидев мой непонимающий взгляд, добавила:
– Любить я тебя не любила, и даже начинать не буду. Но разве дите виновато, что мать глупая баба? Тебе есть надо хорошо, коли дитя скинуть не хочешь. Я знаю. У матери вон – десять их должно быть было. Десять раз понесла, но не доносила. Трое нас осталося: я да брата два. И те сгинули.
– Но я ем. Вон…
Хотела уже показать на полки, что прежде ломились от припасов, но рука дрогнула и не поднялась. Прошли те времена. Теперь никто вместо меня не сходит за колодезной водой. И огород никто не вскопает.
– Мы с девками помогаем другу, кто чем может. А ты дичишься, одна в избе своей сидишь и носа не высунешь. Признавайся, дитя то чье? Богданово ли семя? Али нелюдя пришлого?
– Богданово. Как есть Богданово.
И улыбнулась, чувствуя, как малыш сделал очередной кувырок.
– А коли Богданово, так и помощью бабской не брезгуй. И прокормим, и избу уберем, только доноси. Век обязаны доброту и отвагу помнить его. Коли самому Богдану отплатить не получится, так хоть сына его сбережем.
– А сын ли то?
– А есть ли разница? Дочь ли, сын ли? Все едино. Раз в седмицу приходить буду. Не по любви, но тебе ли разница, чем доброта людская вызвана.
И, взяв корзину, вышла за дверь. А на полу так и остались грязные следы.
* * *
Касьянов день наступил внезапно. В детстве моем бабки говаривали, что не держит земля-матушка отродье Чернобожье, вот и появляется тот редко среди люда обычного. Мужики на них прикрикивали строго. Мол, осерчает Чернобог да сам вместо сына своего на землю ступит. И тогда не раз в несколько лет из дома нос казать страшно будет, но каждый год.
Мало что помнила я из тех разговоров, но одно уяснила крепко-накрепко: нельзя в Касьянов день ни работать, ни на улицу выходить, да и дом пущать, как и в Велесову ночь, никого не следует. Иначе болезни одолеют и тебя, и семью твою, и скотину. А коли совсем ума лишишься да свадьбу в день тот справишь, так и уродится у тебя чудовище, какое только нечисти и отдать на воспитание. Поэтому когда в дверь постучали, я осталась стоять там, где стояла. Ни на шаг к двери не сдвинулась. Но стук повторился. Крепкая дверь заходила ходуном, затрещали петли. Из щели над порогом дохнуло холодом и сквозняком пробежалось по избе, выстуживая углы.
– Открывай, моя маленькая, сладкая моя девочка.
И от этого вкрадчивого голоса пробрало до костей. Холодом. Страхом. Диким. Животным. И снова я боялась не за себя.
Несколько шагов на деревянных ногах. Низ живота каменеет и становится трудно дышать. Открыть – страшно до ужаса. Не открыть – точно потерять то немногое, ради чего так крепко держусь за эту жизнь.
Он смотрит на меня насмешливо. Тонкие губы кривятся в такой знакомой злорадной улыбке. Водянистые глаза касаются взглядом губ, ключиц, опускаются ниже, пока не останавливаются на округлом животе. Миг, – и цепкие пальцы снова смыкаются на горле, заставляя вытянуть шею и оцепенеть.
– Сколько тебе еще носить под сердцем этого ублюдка, Лиззи? Чрево твое теплое, лоно твое мягкое. Я устал делить его с куском мяса, что по недоразумению оказался в тебе. Ошибка моя. Одна моя нечаянная ошибка. И почему я тебе так много позволяю, а?
Большой палец скользит вдоль шеи. Поглаживает. А мне лишь мыслями о Богдане и малыше удается сдерживать тошноту, что поднимается от каждого его касания.
– Отвечай!
Одно движение, и перед глазами мельтешат мушки, а по позвоночнику катится холодный пот. Сквозняк приподнимает подол рубахи и холодит ступни. Я нервно сглатываю, чувствуя каждый костлявый палец Дарена.
– Недолго осталось. После Купалы разродиться должна.
Он отпускает мое горло, и большие руки обхватывают живот. Внутри с громким звоном лопается натянутая струна. Я боюсь этих рук на моем животе. Одинаково боюсь и боли, и ласки, что они могут причинить.
– Недолго говоришь?
Бережные и мягкие поглаживания. Дарен опускается на колени и касается живота губами. И от этой дикой ласки хочется выть и бежать куда подальше. И я больше не знаю, как удержать дрожь.
Он чувствует ее, и губы снова трогает самодовольная ухмылка. Еще один поцелуй.
– Знаешь, а он бы мог называть меня отцом.
И я так сильно сжимаю зубы, что слышу их скрип. Только молчи, Вета, только молчи. Ради дитя своего молчи. Век воли не видать. И в Нави покоя не видать. Что угодно пусть боги за вину мою с меня спросят, что угодно платой заберут. Лишь бы малыш мой жил да горя не знал.
– Я бы коня ему деревянного подарил. С настоящего высотой. Да преемником своим сделал, когда вырастет.
И что-то во мне окончательно ломается на этих словах.
Рывок, и нож, которым я еще с утра строгала игрушки для малыша, оказывается в моей дрожащей ладони. Но не успеваю сделать ни одного движения, как узловатые пальцы стискивают мои, аккуратно вытаскивая его. А тихий голос успокаивающе бормочет:
– Вот так, девочка. Вот так. Добрый я сегодня. Всегда с тобой добрый. Сам не знаю…
Договорить ему не дала внезапно распахнувшаяся дверь.
Злата, как была, застыла на пороге: со сползшим с головы платком, прилипшими ко лбу влажными волосами, с корзиной в левой руке. Не знаю, что она подумала, когда увидела Дарена, который держал меня за плечи и покачивал убаюкивающими движениями, не переставая поглаживать живот. Снова усомнилась в том, чье семя прорастает во мне, подобно ростку, пробивая сквозь любые невзгоды путь к свету? Или заметила ужас в моих глазах?
– И что ты делаешь здесь, Злата? – обманчиво спокойным голосом начал Дарен. – Или ты не знаешь, что в Касьянов день не следует из дома выходить, дабы беду в дом не привлечь?
– Я…
Она было попятилась, но сама себя остановила, гордо вскинув голову. На какое-то мгновение я увидела перед собой прежнюю Злату. Но вот плечи опять опустились, взгляд потупился. И вместо Златы на пороге моем снова стояла она – мертвая невеста.
– Я для Лиззи еды принесла.
– А у моей маленькой Лиззи что, полки и подпол пустуют?
Он оглядел мою избу и только хмыкнул.
– Даже если и так. Разве это стоит того, чтобы в Касьянов день покидать свою избу? Поголодала бы Лиззи день один, худо бы с того не стало.
Дарен ослабил объятия, и я только-только облегченно выдохнула, понимая, что гнев его позади… Как Злата ответила:
– Так нельзя голодать бабе, коли дитятко под сердцем носит. Так и потерять его недолго.
Хищные пальцы снова сжались на талии, впиваясь в нее до боли. Была бы чуть наивнее – удивилась бы, что тот, кто еще недавно хотел быть отцом моему ребенку, вдруг так злится при одном упоминании о малыше. Но я наивной не была. Знала, что Дарен просто издевается. И знала, что сейчас он опаснее любого зверя.
– Потерять, говоришь?
Он отодвинул меня на расстояние вытянутых рук и внимательно оглядел с головы до ног. И я кожей чувствовала его этот замораживающий взгляд, от которого волоски на теле вставали дыбом.
– Так, может, мне просто запереть тебя на пару дней без еды, маленькая моя? И не будет тогда между нами преград.
Тихий шелестящий голос. Ленивая поступь. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Обманчиво мягкие, нежные движения.
Злата стоит, боясь сделать вдох. Тяжелая корзина оттягивает руку, но на пол Злата ее не ставит. Молчит.
Острая боль, и длинная коса намотана на кулак. Пинок, – и я на коленях. Снова. Злата, уронив корзину, сбегает. И не мне винить ее. Разве когда-то чужая жизнь ценилась больше своей?
Пока он провожает Злату задумчивым взглядом, хватаю со стола нож и прячу за пояс. Пальцы подрагивают, а сердце стучит в ушах, перекрывая любые звуки. Я не знаю, как дальше быть. Как уберечь то единственное, что осталось у меня от Богдана? Больше жизни хочется смотреть в васильковые глаза и перебирать в пальцах волосы цвета ржи, баюкать у груди маленький теплый комочек, что пахнет материнским молоком и свежим хлебом. Рассказывать ему с улыбкой об отце, который рядом был до последнего вдоха. Вместе с наступлением жары с визгами прыгать в прохладные озерные воды, а потом лежать на берегу, глядя на проплывающие мимо облака. Петь колыбельные и дышать, дышать тем, кто стал причиной жить.
Еще один рывок за косу.
Шершавые половицы оставляют на коже белесые полосы, когда Дарен волочет меня по полу на улицу. От его причудливой ласки не осталось ни следа. Снова дикий зверь смотрит его глазами. В них нет ничего, кроме голода. Ни капли разума.
Снег обжигает холодом колени, забивается за шиворот, залепляет глаза, рот, когда от сильного толчка я лечу лицом в сугроб. Косу Дарен не отпускает. Тянет, заставляя запрокинуть голову.
– Отчего не ценишь ты добра моего, Лиззи? Разве зверь я какой? Любимого похоронить дал да смерть его отгоревать, ублюдка твоего не тронул – пущай живет, думаю. А ты за моей спиной его выхаживаешь, откармливаешь. Наверно, и богам за душу его молишься?
Он отпустил косу и присел передо мной на корточки. Испуг и отчаяние затопили сердце, застили разум, и я принялась лихорадочно отползать на брюхе назад, как вшивый пес. Рук, покрасневших от холода, уже не чувствовала. Низ живота превратился в камень, но и этого я не замечала. Только смотрела и смотрела в водянистые глаза без возможности отвести взгляд.
– Неверный ответ.
Слова, словно камень, брошенный в воду. Замираю. Лицо обжигает пощечина.
Невнятный звук вырывается из горла, но я терплю.
Терплю, когда Дарен опускается рядом в снег и, переворачивая меня на спину, впивается мокрым поцелуем в губы. От остервенелых укусов губы трескаются до крови. Соленой. Терпкой. Металлической. Ему нравится.
Терплю, когда снег под ладонями начинает таять, превращаясь в мерзкую кашицу.
Терплю, когда глухой стон в ухо поднимает волну тошноты, что прокатывается по всему телу. Когда стылые пальцы ныряют под ворот рубахи. Когда губы опускаются ниже…
Но стоит Дарену снова с какой-то необъяснимой, неестественной нежностью прижаться губами к животу, в котором еще теплится жизнь – и под ребрами разгорается жгучая ненависть.
Ладонь ныряет под пояс, а нож взлетает вверх.
Хотела бы я вырезать Дарену сердце, скормить его птицам. Раскидать косточки по лесу, чтобы ни на этом, ни на том свете покоя он не видывал. Но лезвие лишь неловко соскальзывает с рубахи, оставляя на ней прореху, и утыкается в выставленные в защитном жесте ладони.
Я успеваю оставить Дарену на долгую память два неровных полумесяца прежде, чем он выбивает нож из моих ослабевших пальцев.
Сжимаюсь в комок из боли и страха, стараясь прикрыть живот… Но Дарен просто встает, отряхивается от снега и негромко говорит:
– Столько возможностей было прикончить тебя, как подзаборную шавку. Жаль, что не убил.
И уходит.
А я, захлебываясь морозным воздухом, смотрю ему вслед.
Светло-русые волосы его с каждым шагом покрываются сединой.
Плечи сгибаются под тяжестью прожитых лет.
Тыльная сторона ладоней покрывается пигментными пятнами и морщинами.
Кажется, сегодня, в Касьянов день, проклятье ведьмы нашло Дарена.
Глава 16
Сейчас
Зима подходила к концу. В этом году она оказалась короткой. Снег стремительно таял, искристыми сосульками свисая с покатой крыши. Солнце припекало, а в воздухе разливался теплый, особенный запах, какой всегда приносит с собой весну.
Аксинья, как солнышко, улыбкой освещала мою избу, в которой нас теперь жило трое: я, моя залетная птичка и Ждана. Вечерние посиделки в темноте под тусклый огонек лучины и громкие разговоры стали для нас обыденностью. Аксинья смеялась, и души наши оттаивали. Ни одной из нас так и не довелось быть матерью: Ждана оставалась невинной, а мое сердце все еще помнило, как под ним билась жизнь. Да только толку от этой боли, что так и не отболела? Аксинья же напомнила о том, какой могла бы быть наша жизнь, если бы нашлось в ней место для семьи.
– Мама Вета! – она влетела в избу запыхавшаяся, румяная, счастливая. – Весна скоро, мама Вета!
Я снова бросила взгляд за окно. Губы дрогнули в грустной улыбке. Скоро весна. А завтра – день, когда у моего желания выжить не осталось никаких причин, кроме мечты увидеть однажды, как в муках корчиться будет Дарен. Как боги заставят его сожрать свои внутренности, а после взойти на костер. Как гореть плоть его будет и не сгорать. И как в пламени этом я обрету покой и надежду, ибо и сама стоять буду рядом с чудовищем, что впустила в Сэтморт по глупости и злости своей.
– Завтра Касьянов день.
Ждана подошла неслышно. Теплые ладони опустились на мои вздрогнувшие от неожиданности плечи и притянули к себе. Тело, онемевшее от напряжения, расслабилось. И я сумела выдохнуть. Касьянов день. Очередной праздник. Очередной обрядовый день. Очередной повод для страха и ненависти.
– Еще одна возможность вывести Аксинью из Сэтморта, – вместо этого сказала я, отстраняясь от Жданы.
– Но разве он позволит?
Голос Аксиньи сорвался, а с лица схлынул румянец. Мы старались не говорить о Дарене без веской на то причины, но тревога не покидала ни одну из нас. Ждана начала все чаще постукивать ногой по полу, а я искусала все щеки в кровь. Аксинья же просто замыкалась в себе, и ни я, ни Ждана не знали, как ее расшевелить.
– И хотел бы помешать, но не сможет. Не в Касьянов день, – твердо вымолвила я, собираясь с мыслями. – Самое главное – не дать ему забрать тебя до полудня.
– А что происходит в полдень? – Аксинья тряслась от страха, но любопытство и сейчас взяло верх, вынудив ее подойти поближе и, опустившись на лавку, требовательно уставиться на меня в ожидании очередной интересной истории.
– Боги мало ведают о справедливости. Но и они не могут отказать истинно верующим и просящим.
– Так говорили деды наши и отцы. Так где они теперь, когда Дарен ногами проклятыми топчет землю нашу да кости, что под ней покоятся⁈ – резко выдохнула Ждана, выронив из рук кочергу. Та с громким стуком покатилась по полу. Мы переглянулись и криво улыбнулись. Уверена, каждая из нас вспомнила тот вечер, когда только боги уберегли Ждану от шрама от кочерги, брошенной моей рукою в подругу. Вечер, который изменил жизнь целой деревни.
– Так что все-таки происходит в полдень? – переспросила Аксинья, задвигая кочергу под лавку. Ее огромные глаза сверкнули в нетерпении. Кажется, она уже и забыла, что только что боялась завтрашнего дня.
Я присела рядом, тщательно расправляя на коленях подол сарафана. Ткань под пальцами никак не хотела разглаживаться и морщилась, как сморщилось со временем и мое лицо. Ждана опустилась напротив, подперев щеку рукой. Она знала обо всем, что сейчас произнесут мои губы. Да и как не знать, когда лишь этот день давал нам возможность выдохнуть и почувствовать себя живыми.
– После полудня в Касьянов день Дарен становится стариком. Дряхлым. Почти слепым. Слабым.
– И вы могли…
Аксинья осеклась и прикрыла рот рукой. Я знала о каждой мысли, что сейчас рождались в ее светлой головушке. И я не осуждала ее. Проблема была только в одном.
– Не могли. Лишь я могла в тот самый первый раз, когда это произошло. Но… Боги и правда мало ведают о справедливости и милости. А потом Дарен стал пропадать бесследно ровно на один день после полудня и на одну ночь, что следует за ним.
– А если…
Щеки ее покрылись лихорадочным румянцем. Глаза заблестели от предвкушения.
– Убить его? И ты готова поднять руку на живое существо?
– Но… но…
Аксинья растерялась. Я видела, как пальцы начинают нервно теребить подол, а зубы – покусывать нижнюю губу.
– Он чудовище, знаю.
Я накрыла ее пальцы своими, останавливая их бег.
– Но он живой, птичка. Если мы убьем его, то чем лучше будем?
– Это не твой бой, девочка, – сказала Ждана, ласково улыбнувшись Аксинье.
– Это не твоя ноша, милая. Мы сами справимся и выдюжим. А тебе бежать надо со всех ног из Сэтморта. Бежать и больше никогда сюда не возвращаться.
* * *
Утром ударил мороз. Я, стоя на крыльце, вдыхала стылый воздух полной грудью. На глаза от холода наворачивались слезы, а ресницы, белесые от инея, то и дело норовили опуститься. Вода, еще вчера капающая с крыши, застыла льдом.
Касьянов день. Время, когда все живое умирает в последний раз.
Приоткрывшаяся дверь стукнула меня по плечу. Ждана, зябко кутаясь в пуховый платок, неодобрительно прищурилась:
– Вета, у нас времени до полудня всего. Может, не стоит стоять столбом на крыльце? Ты бы еще хлебом да солью Дарена встречать вышла.
Моих губ коснулась грустная улыбка. Сердце знало – если бы не моя нечаянная злость – кости мои давно гнили бы в земле, а милая Аксинья и ведать бы не ведала о Дарене.
– Пусть одевается. Одежда у печки греется. А мне пройтись надо.
И, не слушая возражений, ступила на тонкий лед, что покрыл тропинку до самых ворот.
Озеро мое пахло тиной и несбывшимися надеждами. Я смахнула продрогшими пальцами снег с пня и села на него, не отрывая взгляда от темных вод. Ветер задувал под подол, бросал в лицо комья мокрого снега, пробивал насквозь своими порывами. Словно хотел проверить, есть ли внутри что-то, кроме червоточины. А оно было. Сердце билось под ребрами. И с каждым порывом – все быстрее. Будто заново училось стучать. Дышать. Жить.
И вот уже болотный запах на какое-то едва уловимое мгновение сменился ароматом утренней морозной свежести. И от боли по утраченному перехватило дыхание.
Опустилась на колени, не боясь ни запачкать, ни намочить подол. Руки обхватили тело в утешающих объятиях, в которых и смысла-то не было. Я знала, за что расплачиваюсь. И проклинала богов за то, что никак не могу превратиться в труху и развеяться по ветру.
– И как сил у тебя хватает горевать столько времени по тому, кто и вдоха сделать не успел на земле этой?
Сильные руки коснулись вмиг омертвевших плеч. Я знала, что он придет за мной. И намеренно снова погружалась в пучину отчаяния. Тонула в ней все сильнее. Лучше моя боль. Лучше моя агония. Лучше…
– Если бы только я могла умереть, то у меня уже давно бы разорвалось сердце от боли.
– В тот миг, когда закапывала тело его в мерзлую землю?
– В тот миг, когда поняла, что он не дышит.
Тихий, почти неуловимый поцелуй в висок. За столько лет моя ненависть стала так привычна, что я с ней свыклась. Научилась жить. Но до сих пор ничто не пугает меня больше этой странной нежности. От нее хочется бежать так далеко, как только можно. Сбежать, забиться в угол и выть, зажимая рот ладонью.
Но я не двигаюсь.
Оцепеневшее тело – моя главная клетка. И сейчас я рада ей. Потому что пока Дарен здесь, со мной, у Аксиньи есть возможность выжить.
– Все однажды отболит и отомрет, маленькая моя.
Подхватывая на руки, опускается на пень и садит меня к себе на колени. Покачивает, будто малыша баюкает. И от этого под ребрами жжет до невозможности сделать вдох. Озеро снова воняет болотной тиной и дохлой рыбой. Неуловимый шепот щекочет макушку, большие ладони с узловатыми пальцами мерно поглаживают плечи. И я стискиваю зубы, чтобы не закричать.
Не сейчас.
Он не увидит моей боли.
– Я простил бы тебя. За все простил. Так отчего же ты, Лиззи, держишься за старую жизнь, когда вот он я? Весь Сэтморт к ногам твоим положил бы.
Я вздрагиваю от этих слов. Холодный ветер медленно проникает в грудь, холодит уже не кожу – внутренности. И я замерзаю изнутри. Морозным узором покрываются кости. Леденеет кровь. И изо рта само собой вырывается:
– Мне не нужен был ни ты, ни Сэтморт. Я просто хотела быть с Богданом.
Молчание, от которого волоски на коже встают дыбом. И мне хочется уменьшиться до размеров горошины. Во рту появляется кислый привкус. Кровь, оттаяв, стучит в ушах, заглушая любые другие звуки.
– Твой Богдан давно сгнил. Теперь его и боги с того света не вернули бы. А я здесь. И я здесь всегда буду. Ты моя, как и весь этот Сэтморт. И нет силы, способной изменить это. Даже боги не властны на моей земле.
Мне нечего возразить. И Дарен снова принимается меня укачивать, что-то напевая на незнакомом языке. Так, словно я не просто старая поломанная игрушка, что никак не хочет подчиниться. Так, словно я что-то значу. А у меня сегодня просто сил нет спорить и сопротивляться. Сквозь боль, от которой плавятся кости, я все еще помню, что где-то там, в деревне, есть Аксинья. И я обязана спасти хотя бы ее.
Незадолго до полудня Дарен аккуратно пересаживает меня со своих колен на пенек и так же тихо, как и пришел, скрывается за чернеющими ветвями деревьев. Я долго смотрю ему вслед, но так и не делаю попытки подняться.
* * *
Когда я возвращаюсь в избу, Аксинья и Ждана уже караулят меня у порога. Аксинья держит в руках узелок с едой и неловко улыбается. Так, как будто просит прощение за то, что уходит одна.
– Ну и где тебя носило?
Ворчливый голос Жданы заставляет тоже улыбнуться. Я бы могла рассказать ей о том, как провела время в объятиях Дарена, но зачем? Поэтому просто пожимаю плечами и снова делаю шаг на крыльцо.
Не успеваем отойти от калитки, как на пути попадается Злата. Время не пожалело и ее, но дочь кузнеца отказалась гнуть спину до земли, что нынче принадлежит чужаку. Она стоит прямо, смотрит твердо. И держит в руках окровавленную тушку.
– И далече собрались вы?
В голосе вызов. Аксинья отступает под этой неприкрытой враждебностью. Ждана же распрямляет плечи и, на правах единственной законной жены, а значит, хозяйки Сэтморта, выходит вперед. Пусть и сама не верит, что может еще хоть что-то решать в этой жизни.
– А ты по какому праву задаешь нам эти вопросы?
Сталь и холод, что заставляют запнуться даже меня. Со мной Ждана говорила так всего раз. И я до сих пор столбенею, стоит снова услышать эти интонации.
Но Злата не из пугливых. Она едко улыбается, подбоченивается, и кровь с тушки пачкает подол сарафана и короткую шубку с заячьей оторочкой.
– Ждана, дочь того, кто отдал Сэтморт Дарену в руки. Подруга той, что привела его в деревню и вручила, как подарок, позабыв о дружбе. Неужели в тебе нет ни капли гордости?
Внутри что-то дернулось и лопнуло с протяжным скрипом.
– Гордость моя осталась там, где умер отец. И разве есть от нее прок, если ты одинок и никому не нужен?
– Не боишься, что она снова предаст?
– А что мне терять? Жизнь? Да я бы с радостью. Жалко, что боги души наши не берут. Брезгуют.
Все то время, что велся разговор, Аксинья молчала. Молчала и я. Чувство вины, что и так не отпускало ни на мгновение, липкими щупальцами поднималось все выше по телу, обвивало сердце, сжимая его склизкими кулаками. Права Злата, не за что меня любить и нет причины мне верить.
– Ждана…
– Жданушка, идти нам надобно, коли успеть хотим! – вдруг звонко выпалила Аксинья, прерывая мои непрошенные слова.
Она выступила из-за моей спины и встала рядом с Жданой. Словно закрыла меня собой от колких слов и жесткого взгляда.
– Вгляните на небо, дурные. Солнце красным шаром за тучу закатилось. Значит, скоро матушка вьюга завьюжит. В этой снежной круговерти затеряетесь. И калитки не найдете, коли воротиться захотите.
– Но нам надо. Мне надо!
В голосе Аксиньи зазвучали тревога и настоящий ужас. Я подошла ближе и взяла ее за узкую ладонь. Тонкие пальчики подрагивали. И дрожь эта была не от холода.
– А тут не тебе решать, девка, – с почти искренним сожалением произнесла Злата. – Все мы там были. И ты будешь. Одним богам ведомо, чем согрешила ты так, что в Сэтморт попала. Мы свои грехи до сих пор не знаем. Никто, кроме той, что стоит за твоей спиной и притворяется человеком. Тварь навья она. Иначе давно бы боги уже прибрали душу ее.
– Так и твоя душа до сих пор по земле шатается, хотя тело вот-вот золой рассыплется. Значится, и ты тварь навья?
Слова Жданы звенят в морозной синеве и сосульками опадают под ноги. Поземка стелется все быстрее, превращая уже подтаявшие сугробы в снежные глыбы. И я понимаю, что Злата права. Не выпустит Касьян нас за порог, не отдаст своей законной добычи. И если мы со Жданой окоченевшими, но живыми вернемся туда, где все началось, то у Аксиньи не будет больше шанса на долго и счастливо.
– Возвращаемся.
Аксинья отшатывается от меня так, словно и правда видит вместо знакомого старческого лица и седых прядей навье создание. Губы ее изламывает горькая улыбка, а руки начинают теребить рукава, выдирая из красной защитной вышивки нить за нитью. Не помогла эта защита нам, не поможет и тебе, пташка. Не сегодня.
– Но ты обещала!
В ее глазах искрятся непролитые слезы, и Злата заливается смехом. Злым, громким, отчаянным. Мы все умеем так смеяться. Каждая, кто отдан был за деньги, скот, жизнь. Каждая, кем откупились. Сегодня Дарен не помеха, но и теперь боги на его стороне.
– Я держу обещания. У нас еще есть время.
Ждана безмолвно поддерживает меня, взяв за руку Аксинью и потянув ту к избе. А я снова чувствую себя чудовищем. Прав был Дарен: мало чем отличаемся мы друг от друга. Даже любя, я приношу людям только боль и страдания.
– Лови.
Мне под ноги летит та самая тушка, что окрасила подол Златы в алый цвет. Заяц. Снова заяц. Но сейчас при виде него ни мысли о еде не возникает. Только желчь поднимается по горлу, и запах крови кружит голову, туманя сознание. Смерть. Куда ни взгляни, вокруг одна только смерть. Ходит по пятам, хватает за волосы, тянет и тянет к себе, чтобы в последний миг отпустить.
Я молча поднимаюсь на крыльцо и с грохотом захлопываю дверь, успев бросить последний взгляд на Злату, которая так и стоит посреди заснеженной тропки. А рядом в сугробе вьюга медленно заметает окровавленную тушку.
* * *
Солнце ласково касается лица, золотит выбившиеся пряди. И счастливый смех проносится за озером, когда сильные руки хватают за талию и сбрасывают меня в чистые, прозрачные воды.
Не успеваю задержать дыхание, и пузырьки стайкой устремляются к поверхности. Мимо проплывают мелкие рыбешки. Сверху солнечный свет закрывает большая тень. И сладкий, медовый поцелуй снова наполняет меня живительным дыханием.
– Веточка моя рябиновая. – Снова поцелуй, от которого звезды в груди рассыпаются огненным заревом. – Счастье мое нечаянное. Нам возвращаться пора.
Отрываюсь от любимых губ и блаженно улыбаюсь, прижавшись к крепкой груди. От холодного воздуха мурашки бегут по плечам, мокрая рубаха противно липнет к телу, но душа поет. Она знает – стоит поднять голову, и я увижу васильковые глаза и волосы цвета ржи. И тогда захочется снова пить хмельные поцелуи, позволяя рукам касаться спины, груди, нырять под подол, вызывая мурашки, но уже не от холода.
Нельзя. Отец с рассветом собирался на охоту. Надо забрать волчонка. Хватит ему у деда нянькаться.
– И как я батюшке в виде таком покажусь?
Смеюсь, взмахивая мокрыми руками. Брызги летят во все стороны. Рыбешки пугливо бросаются врассыпную.
– А я за пригорком сухую рубаху и сарафан для тебя припрятал. И лукошко с земляникой лесной.
– А хлеб? Хлеб взял?
Теплый взгляд, от которого капельки воды мгновенно испаряются с кожи. Хитрая улыбка. Легкий поцелуй.
– А ты ради хлеба замуж за меня вышла?
– Ну не за васильковые глаза же?
И, выпалив явную ложь, броситься на берег, заливисто хохоча. А потом, переодевшись за пригорком, нырнуть в корзину и увидеть буханку свежего ароматного хлеба. Белого.
