Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"
Автор книги: Полли Ива
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)
Мертвая деревня
Пролог
Мне всегда казалось, что старость никогда не наступит. Что мои длинные русые волосы не начнут седеть и висеть патлами, оставаясь на одежде и руках вылезшими клоками. Что мои глаза никогда не потеряют своего яркого цвета, а лицо не тронут морщины. Теперь же мне тошно смотреть на себя. Старческие пальцы, скрюченные артритом, еле удерживают в руке маленькое зеркальце со сколом в правом углу. Плохая примета – смотреть в разбитое зеркало, но… Самое страшное что только могло случиться – уже произошло. И я теперь навеки заточена в этом больном и немощном теле без права на перерождение.
– Милая моя, маленькая моя Лиззи, – он вошел почти неслышно и теперь стоит за моей спиной, перебирая пальцами тонкие прядки волос, – ты опять плохо себя ведешь?
И тут он снова, как и многие годы до этого, слегка сдавливает шею, зная, какую боль это причиняет мне. Я молчу, опустив взгляд в пол. И только глаза начинают слезиться – то ли от боли, то ли от бессильной ярости, то ли просто от старости.
– Не делай вид, что ты меня не слышишь. Тело твое не настолько труха, уж мне ли не знать.
Я чувствую, как его злой шепот дыханием касается моего уха. От отвращения и страха мурашки бегут по коже, поднимая волоски на затылке. Мне хочется сжаться в маленький комочек и закатиться за старую русскую печку, что стоит в углу и с жалостью пялится на нас своим черным чревом. Ей-то не страшно.
– Чтобы через час обед стоял на столе, маленькая Лиззи. Докажи, что ты не зря живешь, иначе… – он ухмыляется и проводит большим пальцем поперек горла. Я судорожно сглатываю и киваю, чувствуя, как от резкого движения начинает кружиться голова.
Гулко хлопает деревянная рассохшаяся дверь. Она, как и все в этой деревне, находится на грани жизни и смерти. И все никак не может помереть. Как и мы.
Старый деревянный дом, теперь больше похожий на сарай, остается единственным, что напоминает мне о прошлой жизни. Той жизни, в которой не было места нескончаемой старости, больным суставам и ледяным пальцам на моей шее. Жизни, которая была до него.
Я как сейчас помню тот летний прохладный вечер, когда Да́рен появился в деревне. Легкий ветерок колыхал занавески на открытом окне. Смеркалось. Отец возвращался с охоты, а я не успевала приготовить ужин. Каша подгорела в чугунке, тесто на хлеб не подошло, а остатки зайчатины я доела еще в обед. И потому ждала трепки. Наверно. Иначе почему я помню каждую мелочь?
– Вета, отчего отца не встречаешь? – раздался у ворот гулкий отцовский бас. Я быстро натянула передник и потянулась за ухватом, старательно делая вид, что занята работой, а не провела весь день на озере за околицей. За околицу ходить запрещалось, но кто будет слушать отца? Тем более летом, когда озеро так и манит чистой водой.
– Вета! – снова окрик.
Рука неловко дернулась и разжалась. Ухват выпал из ладони вместе с чугунком. Теперь даже горелой каши нет… И тогда я повернулась на голос отца, отчаянно желая спрятаться на полатях под периной.
Отец был не один. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть лицо незнакомца: бледная кожа, голубые водянистые глаза и россыпь веснушек. Сразу видно человека, который не привык к работе. Вряд ли он хоть раз бывал в поле. Очередной проезжий?
– Вета, накрой на стол, у нас гости, – произнес отец, словно не обращая внимания на размазанную по полу горелую кашу.
Что мне оставалось делать? Я низко поклонилась незнакомцу, что еще не произнес ни слова, и, подхватив подол юбки, чтобы не запачкать, отправилась в подпол за тряпкой и медовухой. Раз кормить нечем, так хоть напою, может, отец и сжалится.
Отца я любила, но побаивалась. Ему было далеко до сказочного батюшки, готового привезти из дальних стран аленький цветочек или перо сокола. Он скорее бы надавал поручений и отхлестал хворостиной, не успей я их выполнить до его возвращения. Но и на похвалу отец не скупился, да и жизнь моя была слаще, чем у многих. В поле я не трудилась, тяжелой работы не знала. Даже воду колодезную до дому за меня на плечах таскал соседский парнишка, а уж приготовить кашу да дом убрать – не трудна забота.
Прижав к груди кувшин с медовухой и рассовав по карманам яблоки, я поднялась наверх. Отец сидел на лавке, молча прислонившись к стене. Незнакомец облокотился на стол, подперев голову руками. Его водянистые глаза смотрели на меня невидящим взглядом. Ветер все еще колыхал занавески, сквозняком холодил ноги, и в груди шевельнулось чувство, похожее на страх. Но чего мне было бояться в собственном доме? И я, уронив под босые ноги пару яблок, стремительно шагнула вперед, даже не подозревая, к чему приведет этот шаг.
И вот теперь я снова, но уже старыми и беспомощными пальцами достаю яблоки из корзины, двумя руками покрепче хватаю ухват, чтобы не расплескать кашу – сегодня мне эта оплошность не простится. Отца больше нет, а этот изверг никогда не гнушался и более страшными наказаниями, чем удары мокрым хворостом по пояснице. Я тщательно украшаю стол старыми выцветшими салфетками, разливаю по стаканам брагу и молюсь, чтобы каша ему понравилась. Молюсь, но знаю, что богам давно уже наплевать на наши мольбы. Они их просто не слышат.
Глава 1
Тогда
Я опустила босые ноги в прохладную воду. Пятки, исцарапанные галькой, защипало. Но не успела я привыкнуть к ощущениям, как оказалась по пояс в озере.
– Ждана!
– Вода студена – тело ядрено! – с хохотом прокричала Ждана, уворачиваясь от холодных брызг. Сама-то она до сих пор стояла на берегу, греясь о теплую землю.
– Чтоб тебя банник до смерти защекотал, – пробурчала я, обхватывая себя руками за плечи. Льняная рубаха насквозь промокла и липла к телу, отчего по рукам и спине начал пробегать озноб.
– Ну прости, ты совсем меня не слушала, словно я пустое место! Надо же было как-то тебя расшевелить? – обиженно пробухтела она. И правда, разве я имела права не обращать внимания на Ждану?
Я задержала дыхание и, больше не слушая ее болтовню, опустилась под воду. Прохлада сковала землю совсем недавно, и озеро еще не успело окончательно остыть. Здесь, под водой, было гораздо теплее, да и ветер не трепал мокрые волосы, не холодил кожу под полупрозрачной тканью. Я открыла глаза, почувствовав, как стайка рыбешек проскользнула мимо, зацепив плавниками щиколотки. Воздух в легких заканчивался, но выплывать и снова видеть Ждану не хотелось. И я продолжала наблюдать за тем, как птицы, пролетающие над озером, отбрасывают тень на песок. За тем, как серебристые мальки жадно открывают рот. За тем, как лениво колышутся зеленые водоросли. Иногда мне тоже хотелось забыться и стать водорослью: дремать вечно в окружении ласкающих волн и мелких рыбешек. Не чувствовать. Так, чтобы в груди больше не свербило от несправедливости и отчаяния. Вот я и наблюдала за подводным миром до тех пор, пока не начала задыхаться.
Стоило только поднять голову из-под воды, как взгляд наткнулся на Ждану. Та сидела, опустив ноги в озеро, как совсем недавно сидела я. Но никто не толкал ее в спину в холодные озерные объятия. Ни человек, ни русалки, ни водяной не посмели бы и пальцем коснуться ее – дочери старейшины.
Ждану любили в деревне все. А кто не любил, тот тщательно скрывал это. Поговаривали, что бабка ее – ведьма лесная – научила Ждану всему, что знала. А знала бабка многое: и как врачевать, и как милого к дому привязать, и как воду на смерть заговорить. Девки в деревне плакались друг дружке в подол, когда очередной парнишка шею вслед Ждане сворачивал, да помалкивали. Боялись. А парни обивали порог ее дома. Да и как было не обивать, ведь Ждана красавица. Завидовали девки, а завидовать было чему: рыжая коса до поясницы, глаза зеленые, а взгляд – хитрый, как у лисицы. И стан стройный под льняным сарафаном угадывается. Как было устоять парням? Вот ни один и не устоял. И Богдан не устоял. Потому и не желала я сейчас видеть близкую подруженьку, потому и зависть в душе ворочалась, мешая спать, есть и дышать.
– Вылезай, а то простудишься.
– Сама же спихнула, – я покрепче сжала зубы и выползла на берег. Мороз пошел по спине, покрывая тело гусиной кожей. Захотелось свернуться калачиком на полатях и больше никогда не открывать глаз. Но до избы надо было еще дойти.
Ждана кинулась ко мне с платком. Ее босые ступни оставляли следы на примятой земле – маленькие и аккуратные. Не эти ли ножки мечтал целовать Богдан, жарко шепча мне на ухо слова любви?
– Вета, да что с тобой⁈ – удивленно произнесла Ждана, когда я отшатнулась от протянутого платка, продолжая сжимать до скрипа зубы. Да, еще вчера утром я бы весело захохотала, опрокинула ее рядом с собой в озеро, а потом выпутывала из ее мокрых волос водоросли. Вот только все изменил вчерашний вечер.
Я сидела у открытого окна, жадно вдыхая запах летнего дождя и влажной земли. Все внутри сжалось в комочек, который ворочался в груди, поднимался к горлу и не исчезал. Богдан на прошлой седмице сказал, что придет сегодня поговорить. И я ждала.
Отец с самого утра ушел на охоту, подальше в лес. И я знала, что вернется он не раньше завтрашнего вечера. А потому и не боялась, что он прервет наш важный разговор. Я надела самую нарядную свою рубаху, подпоясалась синим ремешком и вплела в косу васильки – хотелось запомнить эту встречу навсегда. И видят боги, мне никогда ее не забыть.
Уже месяц вышел из-за туч, а Богдана все не было. Я продолжала сидеть у окна, хотя сердце бухало в груди и рвалось вперед по разбитой дороге к старой мельнице. Там и жил Богдан. Отцу не очень нравилась наша дружба, но меня он любил сильнее, чем сплетни языкастых соседок, а потому и хворостину доставал все реже: понимал, что лучше Богдан, чем какой-нибудь заезжий, что увезет меня за тридевять земель. Я же отцу перечить не смела, но, когда дело касалось Богдана – стояла на своем до последнего. Я любила его.
Месяц снова скрылся за тучами. Погас свет в последнем соседском окне, и только тусклый свет звезд да лучина на моем окне освещали протоптанную дорожку к любимому. Комок в горле разросся сильнее. Изнутри поднималось гадкое, поганенькое чувство. Одна часть меня рвалась к любимому, переживая за него. Мало ли, с жаром свалился или на волка наткнулся. Волки у нас не редкость, часто захаживают в Сэ́тморт. Другая же часть меня вопила от нехорошего предчувствия, от пульсирующей тревоги. От мысли о том, что не свататься Богдан хотел. И я, раздираемая пополам, продолжала сидеть у окошка, кусая изнутри щеки. Совсем скоро во рту появился металлический привкус… И только тогда я сдвинулась с места.
По этой дороге до мельницы я могла бы пройти с закрытыми глазами, так часто бегала к Богдану и днем, и по ночам, когда отец отправлялся в лес. Стыдливость моя всякий раз исчезала, стоило только представить, как Богдан прикасается к макушке моей в неловком поцелуе… и меня не пугали ни сплетни, ни смешки подружек, ни подначки парней. Да и знала про мои ночные побеги только Ждана. Не ведала она лишь про сегодняшний вечер – я боялась спугнуть то нечаянное счастье, а потому молчала.
Свет в мельнице не горел. Я медленно обошла ее по кругу, стараясь не растревожить шорохом спящих в траве кузнечиков. «Дурная голова! Надо было оставаться в доме. Пришел, наверно, Богдан к тебе, а тебя и нет. Эх ты, счастье свое проворонила», – пронеслось в голове перед тем, как я заметила мелькнувшую за стеной пристройки тень.
Шаг.
Еще один осторожный шаг.
И сердце, что еще недавно так гулко стучало в груди – остановилось.
Мой Богдан, забыв о назначенной встрече, обнимал другую. Я не видела ее лица, но эти рыжие волосы не спутать ни с какими другими. Он зарывался в них пальцами, а мое тело немело. Он целовал ее губы, а я забывала дышать. Он поднял подол ее рубахи… А я даже не почувствовала боли.
Не чуя под собой земли, отступила к дороге. Под ногой хрустнула ветка… Но они ничего не услышали. И тогда я бросилась бежать со всех ног. Домой. Туда, где можно будет наконец заплакать.
Вот только слез так и не было. Всю ночь я просидела у открытого окна с зажженной лучиной. Хотелось надрывно зареветь, рвать на себе волосы и крошить все кругом… Но я словно окоченела. В горле пересохло, а перед глазами стояла непроницаемая белая пелена.
Как только забрезжил рассвет, я, не дожидаясь криков петухов, отправилась к озеру. Оно всегда мне помогало. Озеро было моей душой, моим богом, моим спасением. Мне бы просто побыть одной, избавиться от тоски, скребущейся в грудной клетке, запустить кровь, что окаменела в жилах. Избавиться от ледяной руки, что стиснула сердце в своих цепких лапах и не хочет разжимать их. Почувствовать хоть что-то, кроме опустошенности. Разве есть что-то хуже, чем не чувствовать? Да я готова была захлебнуться болью, только бы стало легче дышать!
Но мне не дали побыть одной. Ждана. Она пришла, улыбаясь и хохоча, заполняя пространство глупой и бессмысленной болтовней. Она касалась плеч моих, пересказывала сон, а у меня перед глазами стояла картинка, что навсегда отпечаталась на изнанке век. Богдан и рыжие пряди в его пальцах. И теперь она спрашивает, что со мной?
– Что со мной? – я натянуто улыбнулась, чувствуя, как моя улыбка превращается в кривую усмешку. – Не выспалась просто.
И, оттолкнув Ждану, я на шатающихся ногах поплелась к дому. Сегодня должен был вернуться отец, нечего оплакивать свою горькую долю девичью вместе с подругой-разлучницей, обед готовить надо да тесто на хлеб заводить.
* * *
Солнечные часы на деревенской площади показывали, что время близится к обеду. Тень, отбрасываемая колышком, подрагивала, колебалась, когда августовский ветер тучами закрывал солнце. Внутри подрагивала и я, но внешне – ни капли отчаяния не проступало на моем лице.
Ждана за мной не побежала – гордость не позволила, а потому я замедлилась, пройдя мимо часов на другую сторону площади, к каменному колодцу, что сложили совсем недавно взамен покосившегося деревянного. К колодцу ходила я часто. Пусть воду в дом таскал соседский парнишка, нанятый отцом, мне нравилось просто наклоняться над черной бездной, опускать туда голову и слушать, как в недвижимой тишине раздается эхо от каждого моего движения, каждого моего вздоха. Сердце болезненно сжималось от мысли, что было бы, упади я на самое дно. Искал бы меня отец? Плакала бы Ждана? Ходил бы хмурым Богдан, прочесывая окрестные леса?
Богдан. От одного только имени в груди все переворачивалось. Как он мог? И как мне теперь смотреть ему в глаза? Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать.
– Вета, веточка моя рябиновая, с утра тебя по всей деревне разыскиваю, – он с улыбкой подошел ко мне. По конопатому лицу прыгали солнечные зайчики. И как я только не услышала шагов?
– На озере была, – сиплым от непослушания голосом ответила я, вглядываясь ему в глаза. Я не знала, что хотела там увидеть: стыд, муки совести, отстраненность? Их не было. В этих карих глазах, как и сутки назад, светилась только нежность, которая обволакивала с головы до пят. И мне на миг показалось, что ничего вчера не было, что я все только придумала, а мой Богдан никогда не посмел бы поступить так грязно, за моей спиной. Никогда не предал бы ни любви, ни доверия…
– А где ты был? Ты обещал вчера прийти и не пришел…
Дыхание сбилось. Я не знала, куда деться, а потому обхватила себя руками за плечи. Рубаха, подпоясанная ремешком, высохла при беге, и только прилипшие кусочки водорослей намекали на мое утреннее купание.
– Прости, Вета, дотемна на мельнице засиделся, да так и заснул прямо рядом с жерновами. Очнулся только, когда свет забрезжил.
Он снова улыбнулся и приобнял меня, скользнув ладонью по пояснице. Кожу и сквозь ткань обожгло холодом. Я стояла ни жива, ни мертва. Вокруг продолжали галдеть ребятишки, чирикать птицы и шуметь трава… Но я не слышала ни звука. Все во мне умерло, и сердце мое превратилось в колодезное дно – темное, пустое и холодное. Неживое.
«На мельнице засиделся».
Эти слова снова и снова прокручивались в голове, не замолкая ни на секунду. Они набегали волной друг на друга, переплетаясь и поднимая тошноту. Стало холодно, словно меня снова окунули в озеро. А Богдан продолжал что-то шептать на ухо, растягивать губы в щербатой улыбке и крепко держать меня за талию.
«На мельнице засиделся».
Он шутливо коснулся щеки кончиком носа, дернул за растрепанную косу и приблизил губы к губам. А перед моими глазами стояли рыжие волосы и мужские руки под подолом рубахи, чужой рубахи – не моей.
«На мельнице засиделся».
Богдан коснулся меня в таком привычном и родном поцелуе, но вместо знакомого пряного меда на губах остался металлический привкус. Вкус лжи и предательства. И боль, наконец, прорвалась.
Я не помню, как оказалась у озера. Просто в какой-то момент осознала, что стою посреди ледяной воды и разглядываю обожженные крапивой руки. Красные пятна алели на светлой коже, не давая забыть о прошлом вечере. От холода по спине пошли мурашки. И вот тогда я заплакала. Навзрыд. Не желая, чтобы меня кто-то видел, но отчаянно желая, чтобы Богдан нашел меня, забрал и убедил в том, что вчерашнее – неправда.
Но Богдана снова не было. Это потом я узнала, что после нашей встречи он вернулся на мельницу весь исцарапанный до крови, а Ждана пошла за ним следом, чтобы травами залечить раны. Зажили ли царапины – не знаю, но уже через седмицу Богдан гордо прохаживался по деревне под руку с моей недавней подруженькой. И не было парня, что смотрел бы ему вслед без зависти.
Я вышла на берег, стараясь не замечать, как больно колет галька босые ступни. Тучи сгустились над моей головой, и, стоило мне только закрыть глаза, начался ливень. Он жесткими пощечинами хлестал меня по щекам, заставлял вернуться домой, успеть к приходу отца. Он крупными каплями бил по уставшим плечам, стараясь скинуть, сбить с них тяжесть воспоминаний. Он проникал под мокрую насквозь рубаху и стекал по озябшему телу, пытаясь привести меня в чувство.
Но в чувство меня привел волк. Он сверлил меня взглядом голубых глаз, не издавая ни звука, и тонкая натянутая струна лопнула. Я вздрогнула и шагнула навстречу, не боясь смерти. Мне казалось, что я уже умерла. Знала ли я в тот момент, насколько долгой будет моя жизнь? Даже не догадывалась.
Глава 2
Сейчас
Холодный ветер выстужал избу, бросая под ноги пыль и полусгнившие листья. Стоял конец октября, а значит, близилась Велесова ночь. Старые рассохшиеся ставни без устали стучали по стенам дома. Казалось, еще немного, и их сорвет с петель. Но мне было все равно. Тело, уставшее жить, не пугали ни жара, ни холод. И только ледяные пальцы того, кто никак не давал помереть, оставляли отпечатки на коже и заставляли волоски на руках вставать дыбом.
Велесова ночь – страшное время. Не для нас, для Сэтморта самое страшное уже давным-давно произошло – для людей. Природа снова заснет до самой весенней оттепели, а граница между Явью и Навью на несколько часов приоткроется. И не свезет той, что окажется рядом с деревней. Мертвой деревней.
Я собрала седые пряди под платок, вытерла слезящиеся от старости глаза и шагнула за порог. Злата, Мила и Олеся уже рвали ветви рябины, подготавливаясь к завтрашнему дню. Я закатала рукава полуистлевшего от времени полушубка и принялась помогать им.
– Как думаешь, в этот раз все снова повторится? – каркающим голосом устало поинтересовалась Мила, оборачиваясь ко мне. Она была одной из младших. Той, кто попал в Сэтморт уже после того, как деревня превратилась в скопище больных и убогих.
– Ты же знаешь, как все будет. Разве есть смысл верить в лучшее? – я покачала головой и схватилась морщинистыми пальцами за тонкую ветку. Дерево не желало умирать. В отличие от нас, оно хотело жить. Поэтому пальцы только соскользнули в бессилии с сухой коры, а ветка, отпружинив, ударила по лицу, оставляя под глазом длинною алую царапину.
– Лиза! – Злата со злостью стукнула меня по руке. Она была единственной, кто еще не разучился злиться. – Возвращайся в дом и пеки пироги. С рябиной и ветками для костра мы и сами справимся.
Я поежилась, опустив глаза, чтобы не видеть ни раздраженную Злату, ни уставшую Милу, ни безучастную Олесю. Что я могла ей ответить? Что мое тело столько веков старательно держит меня на ногах, но руки уже отказываются повиноваться? Что я не замечу, даже если тысячи веток прилетят мне в лицо, раздирая его до крови? Что единственное светлое мое воспоминание из прошлой жизни – это ледяная гладь лесного озера, которое давным-давно пересохло и превратилось в болото?
– Лучше тебя никто во всей деревне не справится, – смягчившись, почти ласково проговорила Злата, стерев с моей щеки сукровицу. Я криво улыбнулась.
Дом встретил меня все с той же неприязнью. Но я, привычная к этому, только пожала плечами и молча затопила печь. В Сэтморте вообще редко раздавались звуки: птицы давно вымерли по всей округе, детей не было, а старухи больше не видели смысла ни в словах, ни в мольбах, и только ветер скрипел гнилыми ставнями и сухими ветвями деревьев.
Морщинистые пальцы заводили тесто на пироги и пряники, пока я мыслями снова погружалась в далекое прошлое. Руки помнили каждое движение – когда-то я каждое утро пекла хлеб, чтобы накормить отца и задобрить домового. Когда-то мне это приносило радость. Сейчас же и хлеб казался пресным.
Пока тесто подходило, я нарезала яблоки и достала из подпола корзину с брусникой. Раньше домовой любил бруснику. Сейчас даже мелкие духи покинули деревню, и я не понимала, зачем мы продолжаем делать вид, что ничего не произошло. Зачем каждую обрядовую ночь празднуем, проводя ритуалы и задабривая богов? Зачем накануне Велесовой ночи рвем рябину, разжигаем костры и ставим домовому, которого больше нет, угощение? Зачем переводим продукты, если наутро пироги и пряники придется выставить на корм птицам, коих давно уже не видели в окрестностях деревни? Зачем закрываем крепко-накрепко двери, боясь впустить Навь в дом, если мы сами – нечисть? Если сами нарушаем законы природы и заветы богов. Кого нам бояться, если бояться нужно нас?
– Лиза, он зовет тебя.
Я вздрогнула, услышав тихий голос Олеси. Олеся, лесная девочка, совсем еще молоденькая. Ей и тридцати не стукнуло, когда дорога привела ее в Сэтморт. Она быстро смирилась. И полгода не прошло, как стала очередной невестой: послушной, безропотной, запуганной.
– Я пироги печь собралась, – показываю я ей перепачканные в муке и тесте руки. В деревне у каждой из нас свои обязанности: Мила следит за порядком, Олеся с другими занимаются огородом, Злата охотится в лесах близ деревни… А я исправно топлю печь, таскаю колодезную воду и готовлю на всю нашу огромную семью, где ни один из нас так и не стал друг другу родным.
– Ты же знаешь его, – она утыкается взглядом в пол и нервно сутулится, – лучше подойти…
– Иначе будет худо и тебе, и мне, – заканчиваю я фразу, которую она страшится произнести вслух.
Дорога до мельницы, где теперь живет Дарен, покрыта засохшей грязью, что крошится под каждым моим шагом. Я не тороплюсь – проверяю себя на прочность. За столько веков сила духа во мне закалилась. И пусть всякий раз, как его пальцы оказываются на моей шее, страх заполняет каждую мою клеточку, я упрямо не опускаю головы. Я устала, но готова жить столько, сколько потребуется, лишь бы увидеть его смерть.
Дарен стоит у входа в пристройку и нагло ухмыляется. Его светлые волосы отросли до плеч и давно просят стрижки, но мало кто по доброй воле согласится приблизиться к нему без необходимости. А он стрижки и не требует. Сверлит меня взглядом, от которого внутренности выворачивает наизнанку, и чего-то ждет. Моих ласковых слов? Поклона до земли? Вопросов?
– Долго же ты добиралась от дома до мельницы. Или не спешила? – он лениво растягивает слова, словно мурлычет. По позвонкам пробегает противная мелкая дрожь.
– Руки от теста отмывала. Я пироги печь начала к завтрашней ночи, – отвечаю, стараясь не согнуться перед ним в три погибели.
– Подойди ко мне.
Дарен протягивает ко мне ладони. На каждой – по шраму, еще с тех пор, как я старалась вырваться из этого замкнутого круга, в котором мы оказались его стараниями. Может, именно из-за них он со мною строже, чем с остальными. И поэтому ласковее.
Мне ничего не остается, как сделать шаг вперед.
Стоит только подойти ближе, как он опускает руки на мои плечи, впиваясь в них пальцами так сильно, что обязательно останутся синяки. Я вздрагиваю.
– Маленькая моя Лиззи, сегодня ты остаешься со мной… – его шепот заползает в уши, сворачивается ядовитой коброй под ребрами, выпивая из легких воздух. Я не хочу оставаться с Дареном. Не сегодня. Мои раны еще не зажили с прошлого раза. Они до сих пор болят.
– Но пироги, – делаю я попытку.
– Пироги Олеся пусть допечет. Не маленькая уже.
И, взяв за локоть, он утягивает меня в пристройку мельницы. В ту самую, где я когда-то была так счастлива.
* * *
Остро заточенное лезвие скользит по столу рядом с моей головой. Я закрываю глаза, от которых скоро совсем не будет толку – пусть жизнь во мне не прерывается, но собранное из глины однажды снова станет глиной. Дарен наклоняется ниже, дергая за веревки вокруг моих запястий. Кожу обжигает. Я широко распахиваю глаза от боли и вижу его ухмылку. Будь мы обычной деревней, на него бы уже давным-давно спустили псов, но здесь некому противостоять ему. Он молод, силен. Что против него согбенные старухи, что еле переставляют ноги?
– Страшно? Я вижу, страшно, – он шипит, касаясь лезвием кожи под ключицей. Я снова закрываю глаза, зная, что будет дальше.
В нос резко бьет запах чеснока, тухлых яиц и плесени – Дарен целует порез, прикасаясь пальцами к тонким, почти незаметным белесым шрамикам. Не первый раз он проделывает это, и я почти уверена, что ничто в жизни не доставляет ему большего удовольствия. Из горла вырывается хрип, когда сильные длинные пальцы сжимаются на моей шее. Дарен хочет, чтобы я смотрела. Он хочет, чтобы я ненавидела его так сильно, как только можно. Ненавидела, но понимала, что мне суждено вечность прожить рядом с ним. Рядом с тем, кого я однажды собственными руками сделала хозяином этой деревни.
– Молчи, девочка, молчи, – продолжает издеваться он, снова наклоняясь с лезвием к груди. И я молчу. Знаю, что, если только пискну – он отыграется на той, перед кем я виновата больше всех.
Маленькие капельки крови выступают то под грудью, то на бедрах, то на запястьях. Веревка больно трется о порезы, но я не издаю ни звука. И только жилка ярче проступает под морщинистой кожей. Дарен проводит языком по ранкам, которые сам же нанес. Слизывает кровь. Закатывает глаза. Меня почти трясет от отвращения, но я молчу. И даже не закрываю глаза.
* * *
– Тебе помочь?
Я смотрю на Милу, которая стоит в проходе. На улице ночь. Дарена рядом нет, и я с облегчением выдыхаю. С воздухом из горла вырывается сиплый свист – Дарен снова передавил связки, оставил синяки и душевные раны, которые просто так не залижешь.
– Сколько, сколько еще? – мой голос звучит, словно чужой. – Сколько, Мила? Разве я заслужила это? Разве я не получила по заслугам?
Мила только пожимает плечами. Да и что она может сказать? Она новенькая. Она не знает, что я совершила.
– Я устала.
Я обессиленно выдыхаю и, с трудом поднявшись со стола, на полусогнутых ногах выхожу из пристройки. Мила неловко отстраняется, словно боится запачкаться, хотя кровь с моего тела тщательно обтерта – Дарен не любит оставлять признаки своей нездоровой любви. А шрамы и синяки – это так, это я просто оступилась.
– Дойдешь? – спрашивает Мила, с сожалением глядя на мои порезы. Как ни старайся, но скрыть такое не под силу даже Дарену. Тем более в Сэтморте, где он – единственный, кто может причинить кому-то вред.
– Дойду.
Я улыбаюсь пересохшими губами, чувствуя, как трескается на них кожа. Мила неуверенно кивает и скрывается за стеной мельницы. Я же делаю глубокий вдох, поправляю волосы и поворачиваюсь в сторону леса. Туда, где когда-то было озеро.
Сейчас на месте озера болото. Я стараюсь не провалиться в трясину, втайне желая этого. Только смерть меня не берет, не возьмет и болото. Боги не прощают предателей. А я давно смирилась со своей болью. И со своим предательством.
Ждана. Сколько раз мне хотелось сорваться с места и бежать на другой конец деревни, чтобы броситься ей под ноги. И волос тогда не был сед, и тело тогда не было дряхлым. Я бы легко добежала, даже не вспотев. Но так и не решилась. А теперь поздно.
«Думала, что лебедушку белую подруженькой нарекла, а оказалось, что змею гремучую на груди пригрела».
Ее голос до сих пор звучал в ушах, хотя с того дня мы не обмолвились ни словом. Вот и сейчас он ядовитым туманом проникал под кожу, растревоживая старые раны. Кожа зудела, и я с наслаждением расцарапывала порезы, покрывшиеся тоненькой корочкой. Не знаю, зачем вообще пришла сюда. Чтобы посмотреть на трясину? Ступить в болото и безучастно наблюдать за тем, как постепенно погружаюсь на илистое дно? Разбередить душу и вспомнить о том дне, что стал для меня той самой точкой невозврата?
Я сама не знала ответа на этот вопрос, а потому просто села на поваленное дерево, устремив взгляд вдаль. В прошлое, где все еще можно было изменить.
