Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"

Автор книги: Полли Ива

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава 12

Сейчас

Дни тянулись медленно и тоскливо. Морозы ударили внезапно, стекла покрылись тонкой паутинкой льда, а в дверные щели то и дело задувал ледяной ветер.

– Аксинья, накрывай обед, – сказала я, кутаясь в теплый платок.

– Так уже ужинать время. Темень-то на дворе вон какая!

Аксинья, располневшая на моей еде, шустро бросилась к полке с посудой. Пока она сносила на стол тарелки с кашей и выпеченный утром хлеб, я разглядывала ее слезящимися от старости глазами. Совсем слепа стала, но не могла не заметить, как из худого нескладного птенчика Аскинья превратилась в красивую птицу. Все-то в ней было ладно: и фигура, и русые густые волосы, и карие глаза цвета меда. И голос – тягучий, обволакивающий. Мы по вечерам часто садились у растопленной печи и вместе пели, пока за окнами гудел ветер, срывая с деревьев оставшуюся листву.

– Мам Вет, а почему Сэтморт стал проклятым местом? – снова спросила Аксинья, усаживаясь за стол. Почти каждый день она задавала мне один и тот же вопрос, а я все еще не знала, что на него ответить.

– Понимаешь… – решилась я, – сначала люди с опаской принимали то, что предлагал Дарен, а потом словно сами покрылись толстой коркой грязи – было им в радость смотреть на страдания ни в чем не повинных девушек. Те, кто пытался что-то поменять, долго не жили. И только женщины продолжали бороться за своих дочерей, не боясь ни боли, ни смерти.

День, когда все изменилось, мне не забыть никогда.

Горячие капли стекали по стенам горящего дома. С громким треском обвалилась крыша, почернели от копоти стены, а изнутри донесся дикий крик. Вчера вечером еще одна стала мертвой невестой. Отец ее смотрел, не отрываясь, как билась в чужих руках его дочь, стараясь вырваться из цепких пальцев Дарена. Смотрел, и подбадривал его. И судорожно сглатывал всякий раз, как оголялась ее плоть. И только мать рвалась к возвышению – но все было зря. Ее дочь осталась последней нетронутой девушкой. Больше проводить ритуал было не над кем.

И тогда она поклялась, что ни один из тех, кто смотрел и наслаждался чужой болью – не выйдет за пределы Сэтморта. Так же, как больше не выйдет она.

А утром над ее домом взметнулось высокое пламя. Она кричала, стонала, проклинала, но из дома так и не выбежала. И искренняя ее материнская ненависть нашла отклик в сердцах богов. Только каких? Все мужчины, кроме Дарена, слегли и померли в течение месяца. Они обрели покой. А вот нас она обрекла на муки – раз за разом надеяться умереть, но оставаться в живых после любых ран и болезней. В конце концов мы уверовали, что держит нас на этом свете не проклятие любящей матери, а зло, проникшее в каждую клеточку тела после ритуала Дарена. Мать ведь не могла желать дочери такой участи?

– А тот, для которого ты надевала те самые рубахи и сарафаны? – Аксинья кивнула головой в сторону сундука.

– Богдан? Богдан умер одним из последних.

Я улыбнулась, и маленькая слезинка скатилась по щеке.

– Как самый достойный.

– Ты все еще любишь его?

Я прикрыла глаза, вспоминая его хлеб, объятия, нашу первую и последнюю ночь вместе.

– Разве для любви существует время?

– Но как… как ты держишься тогда? – с тихим ужасом промолвила Аксинья, округлив свои огромные глазища.

– Местью.

Уже через седмицу мы готовились встречать повелителя морозов и мрака. Ноги леденели в прохудившихся ботинках, пальцы сводило судорогой от холода, но я, оставив Аксинью в доме, вышла за поленом. Злата с Милой уже тащили огромное бревно к площади. Следом, покрытая снегом, шла Олеся. Иней серебрился на ее серой шали и ресницах. В руках она несла корзину с украшениями.

– Леся, всего хватает? – крикнула я, останавливаясь в паре шагов от тропинки в лесок. Из открытого рта повалил пар.

– Ягоды, ленты, сухоцветы, – отозвалась Олеся, не сбавляя шаг.

– Помощь…

– Иди, Вета, справимся.

Далеко идти не пришлось. Я чуть не упала, споткнувшись о маленькое полено с сучком, напоминающим нос. Словно сами боги подбросили его к моим ногам. Я с кряхтением наклонилась к земле и подняла добычу. А распрямиться уже не смогла. Так и ковыляла до избы по сугробам, прижимая к груди бревнышко.

– Вета!

Аксинья, увидев меня из окна, бросилась на улицу, чтобы помочь, как была – в легкой рубахе и цветастом платке поверх.

– Вот дурная девка! Быстро в дом, я не маленькая, справлюсь.

– Вот именно, ты такая древняя, что у тебя от любого лишнего движения кости посыпаться могут! – Аксинья забрала полено и подхватила меня под руки. – Сегодня ты больше не встанешь с печи. Я сама все сделаю, ты расскажи только.

Я улыбнулась. И сквозили в этой улыбке и радость, и горькая печаль. Однажды в такой же холодный день я потеряла самое дорогое, что только было в моей жизни. Жалко, что жизнь я потерять так и не смогла, как ни пыталась.

– Так что делать?

Ее разрумянившиеся с мороза щеки делали Аксинью еще прекраснее. И я молила богов только об одном: пусть Дарен забудет дорогу к моему дому. Забудет про Аксинью. Не хочу, чтоб и этой птичке он обломал крылышки.

– Украшать, – я пожала плечами, поудобнее устраиваясь у печки, – там, за печкой, корзинка, видишь? Ленточки, ягоды рябины, дички, сухоцветы – бери, что душе угодно, и украшай.

– А потом?

– А потом сжигать будем, прощаясь со старым солнцем, благодаря за прошлый год и прося за новый.

– До самого конца сжигать?

Аксинья уже вставила в небольшие углубления над сучком яблочки – так у полена появились глаза. Я смотрела в это деревянное лицо и просила богов дать Аксинье сбежать. Она не знала, но я уже подготовила для нее теплую одежду и мешок с едой.

– До конца. Говорят, что если от полена много искр, то весна придет рано, урожая много будет.

– И кто-то в это верит?

Она засмеялась звонко, заливисто. Так, как в Сэтморте уже давно не умели. И на душе стало как-то по-особенному тепло.

– Ты в проклятой деревне, где старухи по ночам превращаются в девиц. И ты еще спрашиваешь?

Губы растянулись в улыбке, когда она в ответ пожала плечами. Я так надеялась, что она сбежит, но вместе с тем становилось грустно. Эта девчонка словно принесла свет в нашу давно покинутую богами деревню. Теперь даже вдох давался легче – с груди словно сняли железные оковы.

– А что вы еще делаете в Карачун?

– Оставляем еду для мертвых. Чистим дом водой и солью. А поздно вечером гасим везде огонь, разжигаем на площади большой костер, и каждый от этого костра зажигает лучину, чтобы принести в дом. Три дня в доме должен гореть огонь, три дня без остановки.

– А если погаснет…

– Тогда Карачун заберет тебя. Пришлет своих слуг – медведей-шатунов, что унесут в царство вечного льда и смерти.

– Какие ужасы ты рассказываешь, мама Вета.

– Знаешь, когда живешь так долго, как я – смерть начинаешь почитать за благо.

Наш тихий разговор прервал стук в дверь. Я вздрогнула, как и всякий раз, когда в дверь стучали. Обычно после таких звуков мне надо было идти к Дарену. И сердце заранее начинало колотиться о ребра с такой силой, что казалось – пробьет грудную клетку и свободной пташкой вырвется на волю.

– Я открою.

Мой голос прозвучал надсадно и хрипло. Я не хотела пугать Аксинью, но, кажется, у меня не вышло.

Стук повторился. Дрожащие ладони коснулись ручки двери. Взгляд зацепился за тонкую сеточку морщин, покрытое царапинами дерево, сбитый порожек. Глубокий вдох – и дверь нараспашку, впуская в избу пушистые хлопья снега, что разыгрался не на шутку.

– Ждана?

– А ты кого ждала?

Подружка отодвинула меня в сторону и прошла в дом так свободно, словно была тут хозяйкой. Я облегченно выдохнула и снова улыбнулась.

– Я тут у вас решила на ночь остаться, вы не против?

– Да нет, конечно!

– Вот и хорошо. Чем дальше от Дарена, тем лучше, – пробормотала себе под нос Ждана, но я ее услышала.

– Я…

Но не успела сказать ни слова, как дверь снова отворилась, но в этот раз с размаху стукнувшись о стену. Мой ветхий домишка пошатнулся от удара.

– Все в сборе? – Дарен остановился в дверном проеме и облокотился на стену, даже не думая закрывать дверь. Снег, медленно оседая на полу, таял, оставляя лужицы. Ветер взметнул занавески, сорвал с полена сухоцветы и бросил их мне под ноги. И принес запах Дарена, от которого скрутило внутренности и бросило в дрожь.

– Я собирался в Карачун провести обряд. Сэтморту давно нужна свежая кровь, да и девчонку ты раскормила для меня. Не так ли, милая моя Лиззи?

Он облизнул тонкие губы, и внутри меня снова заворочалась ненависть.

– Но вам повезло. Месяц выдался суровым. Подождем, пожалуй, до следующего праздника. Надеюсь, моя невеста не против?

Он кинул плотоядный взгляд на Аксинью, а я еле подавила в себе порыв подскочить с места и заслонить ее собой. Знала – коли покажу, что волнуюсь – и Дарен наплюет на мороз. Лишь бы сделать мне больно – возьмет Аксинью прямо на снегу под отблесками праздничного костра.

– Ладно… – протянул он, не дождавшись ни испуга моего, ни злости. – Лиззи, ты со мной. Остальные могут и дальше… – и презрительный взгляд упал на полено, – играть с деревяшкой.

И вышел, не дожидаясь меня. Я злить его не стала. Подхватила с лавки шубку, коротко кивнула Ждане и вышла следом.

Глава 13

Тогда

После ночи с Богданом я понесла. Мне не нужно было ни знахарей, ни бабок, чтобы чувствовать, чье семя проросло в моем нутре. Любовью наполнялась каждая клеточка, и мне снова хотелось жить. Жить, несмотря ни на что.

После того ужасного вечера, разделившего жизнь на «до» и «после», я пряталась в избе и не откликалась ни на стук, ни на звук своего имени.

– Вета! Вета, открой!

Богдан долбился в дверь, как и каждое утро, вот уже которую седмицу. И душа моя рвалась к нему… Но голова оставалась холодной. Я не хотела видеть в любимых глазах ни разочарования, ни отвращения. Я знала – такую любить нельзя. А жалость мне была ни к чему.

– Вета, да открой же ты…

Громкие крики сменились отчаянным шепотом. Он проникал в уши сквозь крепкие бревна, бередил сердце и память. И однажды я не выдержала.

– Да что ты ходишь каждый день под окнами, житья не даешь⁈

Я захлебывалась рыданиями, пока дрожащие пальцы открывали дверь. Внутри словно все выстудило, и только сердце, непослушное и глупое, горело тлеющим огоньком.

– Не нужно мне ни жалости твоей, ни сочувствия!

– А любви?

Он аккуратно перехватил мои трясущиеся ладони и, сжав их в своих – больших и теплых – приложил к губам. Васильковые глаза взглянули на меня из-под дрогнувших ресниц, а губы тронула боязливая, осторожная улыбка:

– А любви моей тебе тоже не нужно?

И я, упав на колени прямо там, на пороге, зарыдала еще горше. О своей глупости, о погубленной жизни, о потерянной подруге. Богдан присел рядом, прижав меня сильнее к груди.

– Тише, тише, моя Веточка рябиновая, любушка моя.

– Он… перед всеми… И ты видел… Я же грязная теперь.

– Ты любимая.

Голос его звучал твердо и без капли сомнения. Словно перед ним не сломленная и сломанная я, а кто-то другой.

– Ты любимая. Прежде и после.

Богдан наклонился, чтобы заглянуть в глаза. По сердцу полоснуло этим взглядом – прямым, горячим.

– Ты любимая, и ничто этого уже не изменит.

И я поверила ему. Потому что очень хотелось верить.

А потом Дарен разошелся не на шутку, потому что не было ему преград. Отцы отдавали дочерей, мужья – жен. Кто выменял родных на корову, кто – отдал просто так. И однажды очередь дошла до совсем молоденькой девчушки – дочки Марфы. А Марфа была ведьмой. Уж как просила она, как заклинала… Но в семье мужчина хозяин, даже если ты ведьма. Так и прокляла Марфа Сэтморт.

Богдан умер последним. Я сидела у его кровати на старой мельнице, утирала пот с бледного лица, ловила последние улыбки. А он держал обессиленные руки у меня на животе – малыш толкался в отцовские ладони, упрашивая того держаться, дождаться его.

Но Богдан не дождался. Внутри все заледенело, когда пришлось закрыть веки, под которыми навсегда потух васильковый взгляд. Я опустилась на пол и тихо завыла, пытаясь подавить рыдания. Малыш аккуратно толкнулся и затих. Обхватила себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону. В груди жгло так, что хотелось удавиться, но теперь у меня был наш ребенок. Теперь мне нужно было найти силы жить.

Я вытерла соленые щеки, чувствуя, как горчит на губах, и поднялась с пола. Живот заныл, а поясницу скрутило. Накрыв тело Богдана, я подхватила длинный подол и устроилась на подушках у печки – там было тепло. Боль сразу отпустила, но на сердце легче не стало.

– Не увидишь ты отца своего, милый. Не возьмет он тебя никогда на руки, не прокатит на плечах своих. И петушка на ярмарке не купит.

В уголках глаз снова собирались непролитые слезы. Но я запретила себе плакать.

– Я расскажу. Я все расскажу тебе о папке твоем. Ты только родись здоровым, крепким, как он. А уж я тебя любить буду. Уже люблю.

Хоронили Богдана с особым почтением. Все, оставшиеся в живых, помнили, как вступался он за каждую, получая свои неизменные десять ударов розгами. Все надеялись, что минует его проклятие. Не миновало.

– И охота вам, девкам, заморачиваться…

Этот тихий голос я узнала бы из тысячи. Изнутри начала подниматься тошнота, а по венам полился тягучий яд. Была бы змеей – укусила бы. Была бы зверем – растерзала. Но я оставалась просто женщиной.

– Издох, и ладно, не первый, чай. Зато последний.

В ладонь толкнулся малыш, успокаивая. И я задержала дыхание, стараясь расслабиться. Ради него. Девки молчали, но продолжали обряд. Спорить с Дареном боялись. Мое бесстрашие тоже прошло, как только во мне зародилась жизнь. И я должна была ее сберечь, даже если пальцы ломит от желания вцепиться в эту звериную морду, что по ошибке называют лицом. И я берегла.

– А ты, Лиззи, все надеешься выносить этого выродка?

Я сцепила до скрипа зубы, не переставая складывать в домовину дары и поминальную еду. Всех остальных мужиков хоронили как придется – не осталось добрых чувств у девок ни к отцам, ни к женихам, ни к мужьям. Сыновья, слава богам, уехали из Сэтморта раньше, чем на него обрушилась кара. Для Богдана же срубили домовину.

– Маленькая моя и глупая девочка, – холодные пальцы Дарена схватили меня под локоть, и сухие губы коснулись ушей. По телу побежали мурашки. От страха и отвращения. Но я молчала, боясь разозлить его нечаянным словом. – Завтра ты придешь ко мне и будешь моей. Мало в тебе покорности и смирения. Мало. Но это завтра. Сегодня можешь скорбеть. В последний раз.

А потом он ушел. А я гладила живот и тихо молилась, чтобы боги помиловали нас. И просила о смерти Дарена.

Когда он ударил меня в первый раз, я стерпела. Только прикрыла живот и зажмурилась, мысленно продолжая успокаивать малыша. Уже тогда надо было попытаться сбежать, но куда я могла сбежать из собственного дома? Оттуда, где похоронены родители мои и Богдан? Оттуда, где каждая коряга имеет цену и значение? Вот я и осталась. Спряталась в избушке, старательно зализывая раны. А по ночам, стараясь не рыдать, тихим голосом пела колыбельные, чувствуя, как внутри ворочается наш ребенок.

Темна в озере вода,

Лунный свет не серебрится.

Спи, кровиночка моя,

Спи, а я богам молиться

Буду, чтоб ты смог родиться.

Спи, волчонок, крепким сном,

Ветер в окна гулко бьется.

Твой отец в краю чужом,

Там, где солнце не проснется.

И он больше не вернется.

Там потерян след его,

Птица камнем в воду канет,

На крови горит клеймо,

Зверь на лапы припадает.

Спи, пока он нас хранит

И от горя защищает.

А потом Дарен пришел снова. Наступил сапогом мне на грудь, когда я упала, стараясь сбежать от цепких пальцев. Каблук больно впился в кожу, вдавливая ее в ребра, оставляя на ней отметины. И я застыла от страха за свое дитя, ведь если сейчас каблук сдвинется вниз…

– Ты совсем дурная, да?

Голос у Дарена был ласковый, тихий. Не знай я его – могла бы и обмануться сладкими речами, что лились из поганого рта.

– Я же говорил, я же предупреждал. Ты моя, Лиззи, только моя. Нет у тебя ни отца, ни матери, ни мужа. Только я и моя милость. Только я у тебя и есть.

Он опустился передо мной на одно колено и почти нежно провел рукой по щеке вниз, большим пальцем цепляя губы. Я замерла без движения, боясь даже вдохнуть.

– Так почему ты не ценишь моей милости, Лиззи?

Пальцы вдруг резко и грубо вцепились в мой подбородок, пока голос его продолжал литься медом, разъедая ядом все, чего касался.

– Наверно, надо тебя поучить? Научить уму-разуму, послушанию. Да, Лиззи?

И ненавистные руки скользнули ниже. А я лежала ни жива, ни мертва. Не отвечая, не сопротивляясь. Сквозняк морозил поясницу, деревянные половицы занозами вонзались в нежную кожу, пока его ладони продолжали исследовать мое тело на прочность.

Когда он ушел, громко хлопнув дверью, я так и не встала. Сил не было. Живот ныл, бедра немели, а во рту стоял привкус железа. Дарен любил укусами метить свое. Тогда я и решила бежать.

Собрала в корзину еды и пару рубах, закуталась в теплую шубу и, прикрыв на мгновение глаза, попросила удачи и благословения у богов и отца. А потом стремительно вышла за дверь, боясь, что если задержусь еще хоть ненадолго, то уже не решусь.

Погода стояла безветренная и тихая. Голые деревья, словно частокол, возвышались над избами. Белое полотно под ногами еле слышно поскрипывало, и скрип этот, казалось, был слышен по всему Сэтморту. И я не выдержала – рванула на заплетающихся от ужаса ногах к озеру. А озеро было так же безмолвно, как и все вокруг. Толстый лед потрескивал от каждого моего шага, разрывая звуком тишину. Я старалась не отрывать ног ото льда и скользила, оставляя после себя поблескивающие, сверкающие полоски. По ним Дарен легко мог меня найти, но… Сил заметать следы не было.

Уже через несколько десятков шагов я пожалела, что не попробовала сбежать раньше. До того как во мне пробудилась жизнь, а озеро намертво покрылось мутной пленкой. Будь сейчас осень – я бы просто села на лодку, что и теперь ютилась на берегу, спрятанная под снежным покровом. Но я тогда не сбежала, поэтому сейчас еле шла, переставляя отекшие ноги и чувствуя, как начинает отниматься поясница.

Через озеро я так и не перешла, наткнувшись на невидимую стену.

– Что…

Руки шарили по воздуху, стараясь нащупать конец этой стены, пока я лихорадочно пыталась понять, что происходит. Малыш недовольно толкнулся, словно просил уже снова прилечь и успокоиться, но ложиться было некуда. Да и спокойствия никакого я не чувствовала. Только дурнота поступала все сильнее. Так я поняла, что здесь путь к свободе мне не найти. Поудобнее перехватила корзину и пошла назад, надеясь, что из Сэтморта выведет другая тропа.

Не вывела. Ни одна из.

Глава 14

Сейчас

Карачун Ждана и Аксинья встречали без меня. Я сидела в темноте полуразрушенной мельницы и смотрела сквозь щели в стенах, как на площади полыхает костер. Тот самый, что должен был даровать тепло каждому дому. Вот только Дарену не нужны были ни тепло, ни свет. Он, как паук, свил себе гнездо в том месте, где я когда-то была счастлива. Словно зная, что так сделает еще больнее. А делать больно он умел. И любил.

– Думаешь, я чудовище?

Он появился из темноты внезапно. Я бы дернулась от испуга, если бы были силы. И снова вонзила бы ногти в его бледное лицо, если бы не Аксинья. Все повторялось – я снова притворялась покорной ради другого.

– Думаю, что ты заигрался, Дарен, – вместо этого ответила я, не отрывая взгляда от всполохов костра.

– Я просто беру то, что мое по праву.

– Твое? – я в изумлении уставилась на него, забыв, как дышать. Хотелось смеяться, но не от счастья. – В Сэтморте нет ничего твоего.

Один по-кошачьи ленивый шаг, и вот уже на моей шее снова сжимаются длинные тонкие пальцы. И я знаю, что в них хватит силы переломить позвонки.

– Думаешь, что если ты не можешь умереть – значит, я не могу сломать тебе эту нежную прекрасную шейку?

– Нежную? – голос сипло прорывался через стиснутое горло. – Дарен, я старуха. Давно уже не юная дева.

Я позволяла себе насмехаться над ним, потому что знала – шею он мне не свернет. Возможно, я единственная, с кем Дарен еще что-то чувствует.

Пальцы сжались сильнее.

– Сегодня ты молодая. Все в тебе так же, как в нашу первую встречу. Я уже тогда понял, что мы похожи.

– И чем же мы похожи? – устало выдохнула, как только его руки переместились с шеи на талию. Стоило ему наклониться ниже, как в нос снова ударил запах чеснока и плесени. Глаза заслезились, и я несколько раз сморгнула.

– Мы чудовища. И нам это нравится.

– Чудовища…

Да, наверно, я чудовище. Под ребрами заныло, стоило вспомнить, как я обошлась со Жданой. И Дарен прав, мне нравилось видеть, как глаза ее наполняются слезами, а губы сжимаются в тонкую полоску от бессилия. Нравилось знать, что она страдает. Нравилось быть той, кто правит чужую судьбу там, где боги не удосужились. Делает ли это меня чудовищем? Несомненно.

– И все-таки разница есть.

Без лишней суеты руки мои перекидывают на грудь косу, старательно пряча за волосами фигуру. Была бы замужней – носила бы две косы. Но женой я так и не стала. Лишь опороченной невестой. Мертвой невестой.

– Мне не хочется оставаться чудовищем.

Дарен в ответ только усмехнулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. А я так и не узнала, для чего он меня звал.

* * *

Где он пропадал весь день и всю ночь – мне было неведомо. Я не рискнула и не стала возвращаться в свою избу, но и здесь нашла, как почтить богов. Не оттого, что продолжала верить в них или надеяться на высшую милость, нет. Просто привычные действия успокаивали. Пока руки при помощи ножа аккуратно обтесывали старое полено и вырезали на нем знакомые с детства узоры, сердце снова медленно сжималось, сворачивалось в комочек и леденело. Я чудовище. И вины с себя не снимаю, но где были боги? Чем так провинилась наша деревня, что столько женщин вот уже несколько поколений не могут найти покоя ни телу, ни душе? Наши боги – мертвые боги. И сдохнуть мне, если и они не заслужили такой участи.

Нож неловко скользнул по деревяшке, оставляя за собой изломанный порез вместо очередного завитка. Запахло вязкой смолой, и на шершавой древесной коже выступила прозрачная слеза. Откинув нож в сторону, я с кряхтением подняла онемевшие руки к волосам и сорвала с кончика косы ленту. Зеленая, когда-то она красиво оттеняла мои уже выцветшие глаза. Обмотав лентой полено, завязала красивый бант. А потом поставила деревяшку на стол и, уронив голову на сложенные руки, прикрыла глаза.

Утром, стоило только первым солнечным лучам пробиться сквозь закрытые ставни – подняла на ноги дряхлое тело и на полусогнутых ногах сделала шаг к двери. Толкнула ее руками, бедром – та не поддалась. Отворить ее вышло только с седьмой попытки.

Открывалась дверь медленно, со скрипом. Пока я спала, сидя в неудобной позе, Карачун, не изменяя традициям, завалил Сэтморт снегом. Лишь сухие ветви голых деревьев и крыши изб чернели на белом полотне. Да сизый дым валил из растопленных печей, поднимаясь к смурному небу причудливыми струйками.

Громко поскрипывая и оставляя за собой глубокие следы, прошла там, где еще вчера виднелась вытоптанная тропка. Поднялась на старое крыльцо. Подлатать бы, да где силы найти. Постучала, стараясь не напугать.

Дверь распахнулась так стремительно, что я еле успела отпрянуть.

– Мама Вета! Живая! – радостно взвизгнула Аксинья, бросаясь мне на шею.

– Да что со мной станется-то?

– Я думала, думала…

Ее плечи дрогнули. Я неумело погладила пташку по распущенным волосам и взглянула на распахнутую дверь. В проеме стояла Ждана. Со скалкой в руках.

– Что здесь…

Договорить я не успела.

– Аксинья, ну-ка отойди от нее!

Моя девочка послушно отстранилась, и сразу стало зябко. Из избы повеяло теплом и ароматом свежеиспеченного хлеба. В животе, не видавшем еды со вчерашнего утра, заворочался голод. Но я лишь передернула плечами и, сделав шаг вперед, недоуменно взглянула на подругу.

– Что случилось, Ждана?

– Что случилось? – ее такой тихий, такой спокойный голос заставил насторожиться. Будь я волком, волосы на загривке уже стояли бы дыбом. О да, я знала эти интонации. И они не сулили ничего хорошего. Но чем я уже успела провиниться?

– Мама Вета! – попыталась вставить хоть слово Аксинья, но один взгляд Жданы, и моя пташка молча ринулась в избу.

– Может, закроете дверь? Хватит дом мой выстуживать. Чай, не лето.

– О доме вспомнила? А где ты была ночью, когда Карачун дом твой метелями обносил да ветром выстуживал?

– Я…

– Где ты была, ведьма старая? – скалка с гулким хлопком ударилась о ладонь. Аксинья выскочила из избы, накинула мне на плечи теплый пуховый платок и, виновато улыбнувшись, снова скрылась в доме. Дверь на этот раз она за собой прикрыла.

– У Дарена я была. Знаешь же.

– Знаю.

Снова гулкий хлопок.

– А еще я знаю, что ночь сегодняшнюю Дарен у Златы провел. Так где ты была?

– У Дарена…

Сказала, и осеклась. Так значит, не было мне надобности мучиться всю ночь на твердой лавке в ожидании того, кто назвался моим хозяином. Да и разве не хозяин он мне, коли я так бесхитростно ждала того, кто то бьет, то ласкает, словно дворовую собаку?

Ноги подкосились, и я осела прямо на заметенное снегом крыльцо.

– Глупая ты, Ветка.

Ждана села рядом и, притянув меня к себе, опустила подбородок мне на макушку.

– Мы ждали тебя. Ждали и волновались. Аксинья уже собиралась за тобой ринуться – еле уговорила до утра подождать. Уголек в печь твою принесли. В мою не успели уже…

Она как-то тяжело выдохнула.

– Тяжел год для меня будет.

– А перебирайся ко мне жить, коли мужа своего не убоишься.

Подбородок на моей макушке задрожал, выстукивая странный ритм. Приподняв голову, посмотрела на Ждану. Та смеялась.

– А чего мне муженька-то бояться? Убить не убьет,а долг супружний он и в первый раз стребовать побрезговал.

– Ждана… Но зачем? Зачем он тогда сватался к тебе?

Ее взгляд ожесточился. Лицо окаменело. Скулы заострились настолько, что, казалось, еще пара мгновений – и тонкая старческая кожа треснет, не выдержав костяного напора.

– Место отца моего нужно ему было. Вот и пошел путем тем, что полегче. Не барское то дело пороги чужие обивать да людям добро творить.

А мне вдруг тоже стало смешно. Слезы хлынули из глаз, замерзая раньше, чем успевали скатиться по дряблым щекам. Надо же, столько девок попортил – всю деревню. А жены своей законной и пальцем не коснулся.

– Значит, у нас всего две девицы в Сэтморте, Дареном не тронутые: ты да Аксинья.

– И если мы ей не поможет, то на одну девицу снова станет меньше, – мрачно ответила Ждана.

– Хотела ночью этой ее вывести. Одежду подготовила, узелок с едой собрала… И тут подгадил, ирод чужеземный.

– Пущай, все равно до ночи следующей не тронет он ее. А там и бежать легче будет. Сама знаешь, в день Касьянов даже Дарен наш силы не имеет. А теперь пошли греться в избу, покуда Аксинья сама со скалкой наперевес не вышла.

– А не выйдет. Нет больше скалки-то.

Но, вопреки словам, поднялась. В глазах на мгновение потемнело, и Ждана придержала меня под руку. Старческая рука на старческом локте. Слезящиеся мутные глаза напротив таких же слезящихся и мутных. Морщинистые лица, седые волосы. И любовь во взгляде. Все прошло и отболело, все простилось. А что не отболело – то уже и не отболит, сколько бы времени не минуло. Ждане не вернуть жениха, который и женихом не успел стать. Мне никогда не услышать крика собственного ребенка. И Богдана не увидеть тоже. Потому и держаться за прошлое больше не имеет никакого смысла. Только б Аксинью вывести из этого богами оставленного места. Только б…