Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"
Автор книги: Полли Ива
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)
Глава 3
Тогда
В тот вечер отец домой так и не пришел, а потому некому было журить меня за неприличный вид, выстуженный дом и пустой стол. Вид у меня и правда был неподобающий: колени покрылись тонкой сеточкой царапин, руки краснели ожогами от крапивы, а от волос пахло озерной тиной и мокрой шерстью. Волчьей шерстью. Это был первый раз, когда я шагнула навстречу опасности, наплевав на свою беспомощность.
Волчья пасть широко раскрылась в хищном оскале. Раньше я бы, наверно, бросилась назад в озеро в надежде, что волк не последует за мной. Заорала в голос так, что окна бы в деревне затрещали от моего отчаянного вопля. Замерла, пытаясь даже не дышать, притворяясь мертвой. Но я не сделала ничего из этого. Мои ступни ступали по мелкой гальке, оставляющей ранки на подошве, несли меня все ближе к зверю.
Волки в Сэтморте не были редкостью. Ходила даже легенда, что охраняют они деревню от зла, что однажды придет с севера. Но никто больше не верил в эти стариковские россказни. Однако людей волки не трогали, если их не разозлить. Может, поэтому и мое тело так отважно бросилось вперед, отключив чувство самосохранения? Я слышала волчье тяжелое дыхание, ощущала запах мокрой шерсти, но не боялась.
Он смотрел на меня, даже не пытаясь зарычать или напасть. Пасть его иногда приоткрывалась, словно в широком зевке. Голубые глаза следили за каждым движением. Когда мне до него оставалось не больше десятка шагов, волк резко сорвался с места и скрылся в чаще. И вот тогда тело пробила нервная дрожь. Я осознала, что со мной стало бы, будь зверь менее ленив или насыщен. Если бы хоть на один миг он почувствовал, что голоден – не спасли бы уже ни крики, ни попытка вернуться в озеро. А может, и жаль, что желудок его был полон? Жаль, что он меня не убил.
Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.
Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.
– Вета, открывай, я знаю, что ты дома!
Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.
– Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.
Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:
– Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.
«Умрешь ты, как же», – пронеслась в голове непрошенная мысль, и я испугалась того, сколько в ней было равнодушия и жестокости. Ждана, гордая Ждана стояла под моей дверью и просила впустить, а все внутри меня противилось даже мысли о том, что надо будет смотреть на нее, слушать ее и не мочь стереть из памяти рыжие волосы, намотанные на пальцы Богдана.
– Вета…
И тогда я заставила себя встать. Колени защипало, когда я попыталась выпрямиться, но я только сморщилась. Стоило открыть дверь, как Ждана ворвалась в избу, принося с собой вечернюю прохладу уходящего лета и запах свежего белого хлеба. Только дочь старейшины могла позволить себе каждый день есть белый хлеб. И это снова вызвало во мне волну раздражения.
– Ну и чего пришла?
Я скрестила руки на груди, уклоняясь от предательских объятий. Ждана прикрыла дверь, села напротив огня и уставилась на меня требовательным взглядом. Только богам ведомо, чего она хотела услышать. В моей душе больше не было для нее хороших слов, только жалящие до боли. Я хотела, чтобы ей было больно. Я хотела, чтобы она на себе почувствовала, каково это.
– Что с тобой? – она исподлобья посмотрела на меня. Из груди невольно вырвался смешок.
– Я видела вас, Ждана.
– И ты обиделась, что я ничего не рассказала? Глупая, – с облегчением выдохнула она, и глаза ее заискрились радостью. Я стояла, ничего не понимая. Я обличила ее ложь, я бросила ей в лицо ее предательство, а она смеется?
– Ты издеваешься надо мной?
Дыхание сперло, в носу защипало от подступающих слез, а уголок губ нервно пополз вверх.
– Вета, я бы рассказала тебе! Но потом, когда отец согласится принять от него сватов! – лихорадочно бормотала она, бросившись с лавки ко мне. – Ты же моя лучшая подруга, я бы не умолчала. Просто боялась счастье свое спугнуть. Тебе ли отца моего не знать!
Она продолжала говорить и говорить, а мне хотелось только заткнуть уши, чтобы не слышать ее речей.
Богдан. Богдан собирается свататься к ней. Это все, что я услышала.
– Вон. Из. Моего. Дома.
Слова сорвались с губ тяжело, будто дохлые тушки птиц с веток. Мои мысли сейчас могли нести только смерть. А я не желала уподобляться Ждане. Я не хотела нести ответственность за ее гибель.
– Вета… – она ахнула, но, наткнувшись на мое каменное лицо, шумно сглотнула и попятилась к порогу. – Да что с тобой⁈
– Просто уйди, пока я не убила тебя, прошу, – я из последних сил сцепила ладони, впиваясь ногтями в кожу. Еле сдерживалась, чтобы не зарычать. Я не волк, у меня не хватит сил сдержать гнев, останься она хоть на секунду дольше в моем доме. И зачем я только впустила ее?
– Вета, что ты такое…
Договорить она не успела. Сознание затмила белая пелена, на фоне которой снова и снова появлялась одна и та же картинка: мельница, рыжие волосы и руки под подолом рубахи. Пальцы напряглись и побелели. Сердце ухнуло вниз. Из глаз брызнули слезы, и я, схватив с печки кочергу, бросила ее в Ждану.
Не попала. Наверно, только это меня и спасло. Ждана посмотрела на меня как на чудовище и выбежала за дверь. А я и была чудовищем. Я стала им вчера.
* * *
– Вета, петухи давно пропели, – зычный отцовский голос неожиданно раздался над самым ухом. Утомленная событиями последних двух дней, я и не заметила, как уснула. Да так сильно, что и петухи мне не послужили помехой.
Я открыла глаза и потянулась. Странно, но мне больше не было тошно. Как будто разговор с подругой окончательно разорвал все те незримые связи между нами, которым был не один год. Я больше не верила ни одному ее слову. И от этого стало легко.
– Кашу будешь?
– Да разве от тебя дождешься, егоза? – шутливо нахмурился он. – Садись, хлеб с соленьями есть будем.
– Откуда у тебя хлеб? – с подозрением спросила я, потирая заспанные глаза.
– Старосте оленя подстреленного с охоты привез, вот он и отблагодарил.
Сон как рукой сняло. Хлеб выпал из моей руки. Он пах свежей выпечкой, пшеном и жаром русской печи, но все это не имело смысла, когда перед глазами стояло лицо Жданы. Я отодвинула кончиком пальца ломоть и стряхнула крошки с ладоней – быстро, брезгливо, словно не хлеб держала только что, а противное насекомое.
– Вета, ты что творишь⁈ – отец даже приподнялся над столом, а я, испугавшись, что его добродушное настроение испарится, быстро зашептала:
– Прости. Кушай сам, не хочу я. Ешь, отец, ешь. А я пойду за водой до колодца схожу, – брякнула я, забыв, что по воду ходит соседский парнишка. Но отец промолчал, только неодобрительно хмыкнул.
Я наспех расчесала волосы, заплела их в косу и, подпоясавшись красным кушаком, выскочила во двор.
* * *
На площади царила суматоха. Девки шушукались у колодца, пока парни пытались соревноваться в ловкости у солнечных часов. То один, то другой перепрыгивали через колышек, отбрасывающий тень. И то и дело один из них падал на землю, зацепившись за него штаниной.
Я незаметно подошла к девчонкам, оставшись скрытой тенью дерева, что нависало над колодцем. Ближе подходить мне не хотелось: мало с кем дружила я в деревне. Для одних я была слишком богата, для других – слишком бедна. Вот так и вышло, что единственной моей подруженькой стала Ждана – девушка, которая плевала на чужое мнение с высокой колокольни.
– Слышали, что эта блаженная вытворила?
– Бедный Даня весь исцарапан, с головы до ног!
– Зато будет причина утешить, – рябая Аленка хитро улыбнулась, смахнув косу за спину, – раньше-то к Богдаше и не подступиться было. А теперь…
– А теперь что?
Я, натянув на лицо улыбку, вышла из тени, вызывающе глядя на кучку сплетниц. Для меня не стало новостью, что Богдан нравится многим. Я знала об этом и раньше, вот только раньше мне не было до этого дела. В себе я не сомневалась. И, как выяснилось, зря. Но кто мог знать, что предаст тот, на кого ни в жизни не подумаешь?
– А теперь он и на два шага к тебе не подойдет, малахольная! – бросила мне в лицо Аленка, пока остальные пугливо прятались за ее спину. Неужто думали, что и им я лица расцарапаю?
– Вопрос в другом, – я накрутила кончик косы на палец, намеренно растягивая слова, – пущу ли я его к себе хоть на десяток шагов? А если нет… К тебе ли он пойдет за утешением? К рябой Аленке?
Она мигом захлопнула рот. Напоминаний о том, что ее кожа покрыта маленькими рытвинками, Аленка не любила. И обычно я молчала, одергивая Ждану, когда той хотелось съязвить и отвесить очередную злую шутку. Но сегодня сил сдерживаться не осталось. Мало мне предательства двух самых близких людей, чужого белого хлеба на кухонном столе, холода, что поселился внутри, обжигая и разрушая то хорошее, что еще теплилось… Так теперь и эта деревенская соплежуйка будет меня осуждать⁈
– Ты… ты….
– Слов нема? Вот и помолчи.
И я развернулась к лесу. Видят боги, я не знала, где теперь смогу найти место для себя. Горло снова сдавило невидимой удавкой. Теперь мне не спрятаться от досужих домыслов ни у Богдана в мельнице, ни у Жданы в светлице. От отца тоже сочувствия ждать не приходится: с тех пор, как он похоронил мою мать, сердце его окончательно окаменело. Отдаст замуж в другую деревню, и дело с концом. И стану жить я в чужой стороне, пока Богдан приживается в доме старейшины. И мужу нелюбимому в ноги буду кланяться, пока любимый в глаза Ждане заглядывает…
Пальцы свело судорогой, и я поспешила покинуть площадь. Стоило только мне отойти подальше, как девки снова начали судачить. А на сердце, придавив своей тяжестью, упал огромный камень.
С Богданом мы познакомились еще в детстве. Его отец молол рожь да пшено на всю деревню, а я часто ходила с матерью на мельницу за мукой. Хлеб в доме нашем всегда любили. «Хлеб всему голова», – часто повторял отец, а я и не спорила. Тем более что там, на мельнице, жил веснушчатый мальчишка, чьи волосы цвета ржи вызывали желание потрепать его по макушке.
Однажды я так и сделала.
– Эй, ты чего! – он отшатнулся от моей ладони и выставил перед собой руки. В носу даже защипало об обиды, о чем я тут же ему сообщила.
– Почему ты от меня шарахаешься? Я только хотела… – и снова потянула руку к светлой макушке.
– Да отстань ты от меня! Ма-а-ам, – протяжно протянул он, поворачивая голову в сторону мельницы. Вот только я знала, что его мать сейчас у соседей, за молоком пошла. А потому в один прыжок преодолела расстояние между нами и зарылась пальцами в волосы. Они пахли солнцем и травами. Совсем как дом.
– Совсем блаженная.
Он продолжил бурчать, но попыток отстраниться больше не делал. И тогда я совсем осмелела.
– Меня Вета зовут, – произнесла я, приближая свое лицо к его, чтобы заглянуть в глаза. Они у него были странные: светлые, зелено-голубые, а по краям желтели маленькие крапинки. Словно солнечные зайчики поселились.
– Богдан. – важно ответил он, горделиво задирая к небу подбородок. От этого движения он чуть не свалился с пня, на котором сидел, и я расхохоталась. Тогда я еще умела громко смеяться. Это потом мама умерла, а отец сказал, что мой смех – это что-то неприличное. А в тот светлый день мама была еще жива, поэтому я чуть не надорвала живот, не сумев вовремя остановиться.
– Хлеба будешь? – спросил он совсем как взрослый, снисходительно поглядывая на то, как я стараюсь удержаться на ногах.
Мои глаза тут же загорелись.
– Буду!
– Белый, черный, свежий или сухариком? – он ковырялся пальцем в носу, но я смотрела на него как на героя. Шутка ли, у него есть хлеб, и он может им делиться. И никто ему не бурчит в спину, что дорогим трудом тот хлеб добывается.
– И черный, и белый, и всякий – я мысленно уже захлебывалась слюнями, позабыв, что вообще тут делаю. А потому совсем не заметила, как мать окликнула меня.
– Вета, иди, – Богдан толкнул меня кулачком в плечо, показывая пальцем на маму, ждущую меня у калитки. – Тебе пора.
Живот разочарованно заурчал, выдавая все мои чувства. Я снова осталась без хлеба.
Мама улыбнулась, взяв меня за руку, и даже не спросила, отчего мои глаза покраснели. А утром, выйдя из дома, я нашла под окнами завернутый в платок маленький кусочек уже зачерствевшего белого хлеба, какой видела только по праздникам. И тогда я поклялась самой себе, что обязательно выйду за Богдана замуж.
Глава 4
Сейчас
Я проснулась затемно. Горло саднило после вчерашней прогулки по лесу. Старость не щадит никого, вот и меня не пощадила. Стоило только немного промочить ноги, и одолел кашель.
В дверь постучали. Все внутри меня сжалось. Я знала, кто пришел.
– Вета, открой.
Ослабевшие пальцы выронили кочергу, и та с гулким стуком упала на пол, откатилась к самой двери.
– Вета, поговорить надо.
Я распахнула дверь, старательно пряча взгляд, но он то и дело поднимался вверх, на лицо нежданной гостьи. Ее седые волосы были собраны в неаккуратный пучок, шаль почти сползла с болезненно тощих плеч, а по коже расползлись пигментные пятна. Никто бы сейчас не узнал в ней самую красивую девушку деревни.
– Ждана, но что ты…
Я не успела договорить, как она стремительно влетела внутрь, чуть ли не снося меня с пути. Сквозняк захлопнул дверь, бросив мне напоследок в лицо октябрьской пыли. А Ждана, кинув шаль на скамью, вдруг притянула меня к себе и крепко обняла.
Я словно окаменела. Тело отказывалось повиноваться, и даже руки мои в ответ так и не обхватили бывшую подругу. Несколько десятков лет мы даже не поднимали друг на друга взгляда. Я – от вины, что терзала меня каждое мгновение, каленым железом прожигая насквозь, а Ждана… Раньше я думала, что от ненависти. Но разве ненавистных обнимают так крепко, так жадно, насколько только позволяют старческие руки?
– Я думала, что никогда тебя не прощу, – ее сдавленный шепот разрывал барабанные перепонки, – но когда я поняла, что он с тобой сделал… Что он с тобой делает все это время…
– Погоди.
Я отстранилась, прищурив внимательно глаза. И дураку было понятно, о ком речь. Но разве раньше происходящее не было очевидным? И если нет, то что теперь раскрыло ей глаза? Или кто?
– Кто тебе рассказал?
– Вета, разве это важно? – она виновато улыбнулась и, охнув, присела на лавку. Старость не пощадила и ее.
– Просто я… я не понимаю.
Мысли спутались. Я примостилась рядом с ней, опустив глаза в пол. На душе должно было стать легче, но стало только тяжелее, будто камень, что висел на груди мертвым грузом, потяжелел в несколько раз. Я не заслуживала прощения, и я это знала. А от того рот наливался горечью, а пальцы начали мелко подрагивать.
– Дурочка ты, Вета. – Ждана ласково потрепала меня по щеке, скользнув взглядом по свежим синякам и порезам. – А ведь мы могли бы быть так счастливы… Однако время все стирает, все лечит. А мы остаемся. Наливай чаю, день и ночь будут долгими… Но я не оставлю тебя. Не сегодня.
И сердце, которое я давно считала мертвым, стало оттаивать.
* * *
Ветер разъяренно стучал плохо закрытыми ставнями, бросал листья и пыль в щели, шуршал по крыше дождь. Крупные капли дробили черепицу и просачивались сквозь прохудившуюся крышу, но страшно не было. Я сегодня была не одна.
Ждана, как и в далеком детстве, одним своим присутствием раскрасила мир. И пусть ее рыжая копна давно превратилась в седую паклю, смех ее оставался все таким же заразительным.
– Пойду, пироги по деревне разнесу, – уже обуваясь, сказала я у порога.
– А сами они зайти не могут? Немощные, что ли?
– Знаешь же, что «главное в доме – покой и порядок». И нарушать порядок нельзя. Я быстро.
И я выскользнула за дверь. Холодные капли сразу же полетели за шиворот, заставляя еще больше ссутулиться, а мне вдруг подумалось, что вряд ли я завтра встану с кровати. Мои старые кости не переживут еще одного природного бедствия, пусть и в эту ночь выглядеть я буду как в лучшие свои времена.
Старые покошенные домишки, стоящие вдоль дороги, не подавали признаков жизни. Я в очередной раз вспомнила, как выглядела деревня до того, как в ней появился Дарен. Сейчас же смертью веяло даже от придорожных кустов рябины, чьи ветви алели на пороге каждой избы, мимо которой я проходила, оставляя рядом пирог и горсть пряников. Я знала, что стоит мне отойти подальше, как рассохшиеся двери откроются, из них покажется сморщенная рука, которая заберет сладости, чтобы выставить их вместе с брагой для домового, которого на всю деревню не найдется ни одного. Пока же я рядом – дом так и будет стоять вымершим: никто накануне Велесовой ночи не решится выйти во двор и заговорить с посторонним, будь он даже твоим соседом. Нечисть умеет прикидываться кем угодно, как и мы – уже столько лет прикидываемся людьми.
Я разнесла пироги по деревне, задержавшись на площади. Солнечные часы давно развалились, колодец высох и зарос мхом и плющом, и ничего не напоминало о Сэтморте, который я любила. Разве что сложенные посреди площади ветви для костра. Вот только гореть ли костру в такую дождливую погоду?
Кости снова заныли, и я на подгибающихся ногах направилась к дому. У одного порога только я не оставила пирогов. Нечисть нечисти не боится, пусть и нос высовывать стесняется. И я была искренне благодарна тому, что хотя бы один день и одну ночь я смогу почувствовать себя спокойно.
* * *
Мы взахлеб болтали со Жданой. И не было неловкости, горечь тоже отступила, словно еще совсем недавно не скручивала пальцы и не наполняла рот безысходностью.
– Если бы я только тогда знала… – сорвалось с моих губ отчаянное, пробирающее до дрожи, ровно как и сквозняк, проникающий в избу сквозь дыры в рассохшихся рамах.
– Я не могла тебе рассказать. Даже тебе.
Ждана поправила сползшую с плеч изъеденную молью шаль. А после неловко улыбнулась, словно это она была виновата во всем, не я.
– Я ждала, когда отец даст добро… А если нет… То и говорить не о чем было бы. Я так боялась счастье свое спугнуть… – она запнулась на полуслове.
– А я не дала тебе и шанса на счастье.
Руки мои с силой сжали край стола. Влажное дерево приятно холодило пальцы, остужая жар от горячих щек, что краснотой спускался все ниже и ниже. Волной захлестнуло отвращение к самой себе, и вечер стремительно перестал казаться мне добрым. Я что, правда сижу и как ни в чем не бывало болтаю с той, кому сломала жизнь? Тошнота подобралась к горлу и сжала его в тиски. На лбу выступила испарина, а я снова почувствовала себя будто под водой озера, что и озером-то уже не было.
– Вета, Вета! – чьи-то руки больно вцепились в плечи и затрясли меня. – Дыши, Вета.
– Я…я… – паника накатывала стремительно. И ненависть. Та самая, что долгие десятилетия точила мой разум, пожирала мою душу. Ненависть к себе.
– Ты просто глупая, глупая моя девочка.
И Ждана прижала меня к груди, перебирая ласково мои волосы. Я не слышала, что она шептала, убаюкивая меня легкими покачиваниями. Боль отступала. Я снова нашла в Ждане спокойствие.
– Прости меня, – произнесла я пересохшими губами, со всей силы прижимаясь к впалой груди, словно хотела слиться с той, что снова оказалась сильнее.
– Я давно простила, глупая, – повторила Ждана, – когда живешь так долго, былые обиды перестают иметь значение. Да и мы с тобой не в равном разве положении? Так думала я, пока сегодня…
И она замолчала, не переставая гладить меня по волосам.
– Пока что, Ждана?
Ее пальцы замерли. Ждана сделала глубокий вдох…
В дверь постучали.
Глава 5
Тогда
В Сэтморте стремительно наступала осень. По утрам я не спешила раскрывать ставни, пытаясь уберечь дом от сквозняков, а себя от озноба. За изгородь я старалась не выходить, а потому любимым занятием стала вышивка. О, сколько чудесных узоров пустила я по ткани, пока день сменялся ночью, а ночь – днем. Хотелось поговорить, выплеснуть скопившуюся под ребрами боль, но… Я осталась совершенно одна. Ждана еще несколько раз пыталась встретиться и поговорить, но злость и ненависть к той, что разрушила все мои надежды на счастливое будущее, подколодной змеей свернулись под ребрами. Иногда мне казалось, что еще немного, и яд брызнет из моего горла, обжигая до смерти и меня, и окружающих. В груди то пекло, то покалывало, но слез больше не было, и облегчения не наступало. Словно вся моя душа осталась там, на мутном дне холодного озера, где я оплакивала свою долюшку.
А Богдан… Богдан даже не пытался объясниться или вымолить прощение. Видно, мои ногти выцарапали на нем не только кожу, но и само желание объясняться. А я сидела дома и старалась лишний раз не показываться людям. Мне казалось, что каждый уже знает – меня предали. И от этого злость и ярость поднимались с новой силой. Я ненавидела быть слабой, но не знала, как оставаться сильной.
– Вета, снова ты дурака валяешь! – громогласный голос отца ударил по ушам, но я не шелохнулась. Место на лавке у окна стало моим излюбленным пристанищем – я видела из окна площадь, колодец, тропку до мельницы… Но сама не была заметна ни единой душе.
Отец, к сожалению, не оставлял попыток меня растормошить, хотя мало знал о том, что случилось. Но он видел, что вытоптанная тропинка к мельнице зарастает сорняками, а Ждана больше не караулит меня с утра под калиткой. И грозный родитель превратился в заботливого папку. И это была его самая большая ошибка. Не стоило ему пытаться помочь мне. Но разве мы знаем наперед о том, к чему приведут наши неверные шаги?
– Вета! У нас гость!
И я обернулась. Светлые водянистые глаза смотрели на меня прямо и с насмешкой во взгляде. Словно Дарен знал обо всем, что творилось в моей душе, и это его веселило. Я натянула на лицо улыбку и встала, чтобы поклониться. Перед глазами все плыло и кружилось, а порывы ветра забрасывали в приоткрытую дверь пожухлые листья. Дарен смотрел на меня пустыми глазами, и дыхание сбивалось, а сердце – болезненно сжималось. И руки. Я не знала, куда деть руки, а потому то прятала их за спину, то теребила подол сарафана, то дергала себя за кончик косы. Отец же не замечал, что его гость будто приносит с собой холод и тоску.
– Ну здравствуй, Веточка.
– Веточка моя рябиновая, – шепнул Богдан на ухо, отчего мурашки побежали по плечам.
Я оглянулась, проверяя, не заметил ли кто. Все знали, чей Богдан, но и отцу донести на нас тоже мог каждый, поэтому мы старались сильно не миловаться.
– Пришел! – не заметив никого поблизости, я кинулась любимому на шею, заглядывая в васильковые глаза. Сильные широкие ладони приподняли меня над землей, как пушинку, а губы потянулись к губам.
– А я тебе знаешь, что принес?
Его лукавая улыбка вызвала смех. Я знала. Столько лет прошло, а Богдан не нарушал традицию: каждая новая встреча начиналась с буханки свежего и ароматного хлеба, запах которого можно было учуять за версту. Да и сам Богдан пах хлебом и уютом. Моим домом, которого не стало после смерти мамы.
Мы поделили буханку пополам и рухнули в медовые травы. Голубые облака медленно плыли над головой, пока я отщипывала по кусочку хлеб, отправляя его Богдану в рот. Он улыбался, и внутри становилось тепло-тепло, словно солнышко с небосклона переместилось куда-то вглубь меня.
– Жди меня вечером, я приду, – шепнул он, когда его пальцы коснулись моих губ, смахивая с них невидимые глазу крошки.
– Вечером?
Мой голос дрогнул, а сердце забилось сильнее, будто пойманный в силки зверь.
– Вечером.
Воспоминание чуть не сбило меня с ног. И когда меня в очередной раз передернуло от улыбки Дарена, мои губы тоже растянулись в злорадной ухмылке. Я поняла, что мне делать. И теперь чувствовала, как силы снова наполняют тело, а кончики пальцев колет от проснувшейся энергии. Говорят, вкус мести сладок. Самое время проверить, так ли это.
* * *
Уже к вечеру мы с Дареном вместе смеялись над незатейливыми шутками отца, не забывая прикладываться к кружке с медовухой. Я казалась себе взрослой, умной и очень хитрой, когда невзначай касалась руки чужого одинокого мужчины. У меня не было намерения ему понравиться – всего лишь чуть-чуть стать ближе, вызвать доверие, заручиться поддержкой… А потом направить его мысли в нужное русло.
– А что вы забыли в наших краях? Какие дела вас привели к нам? – щебетала я, опуская взгляд к полу, словно в смущении. Мысли же мои наперебой текли быстрой рекой, минуя пороги.
– Я купец, как и твой отец. Связи торговые налаживаю. Да и невесту себе подыскиваю, – хитро улыбнулся он, – могу и к вам, красавица, посвататься.
Тонкие губы растянулись в очередной улыбке, а я задержала дыхание, старательно сдерживая тошноту. Перед глазами снова промелькнули любимые глаза, волосы цвета ржи и широкие ладони, обнимающие не меня. Нет, я не хотела сватов. Я вообще не желала ничего, кроме мести. Сразу двоим.
– Благодарствую, – склонила я почтительно голову, – но я еще не готова оставить отца одного…
– Зато я готов наконец-то остаться в блаженном одиночестве, – добродушно хмыкнул в усы отец, отпивая из кружки. В морщинках вокруг его глаз затаилась улыбка, а я вдруг подумала о том, что он тоже когда-то был молодым, а девки теряли от него головы. И он выбрал мою матушку. И продолжает выбирать ее до сих пор, каждый день, уже после ее смерти. Меня же и при жизни умудрились заменить другой.
– Вам лучше сватов заслать в дом к старосте, – словно случайно проговорила я, – дочка у него и красавица, и умница, а все еще не сосватанная.
– К старосте, говоришь…
Лицо Дарена стало задумчивым. И я не увидела в этом подвоха. Я делала вид, что меня совершенно не заботят его мысли, но сама втайне возносила молитвы богам, чтобы он услышал меня. Видимо, боги те еще выдумщики, если прислушались к моим молитвам. Но лучше бы они их не услышали.
* * *
Через неделю весь Сэтморт гулял на деревенской площади. Медовуха лилась рекой, а костры взвивались пламенем до самого неба. Я теребила в пальцах аккуратную косу, украшенную васильковой лентой. Червоточина внутри меня, что разрасталась с каждым днем все больше, мечтала, чтобы глаза, под чей цвет была подобрана и лента, и сарафан, плакали сегодня так же, как рыдала совсем недавно я.
– Вета, – отец взял меня под руку, – пойдем, поздравим молодых.
И я не посмела перечить.
Ждана была особенно прекрасна в свадебном красном одеянии, и даже бледность и синяки под глазами не портили ее красоты. Когда-то мы мечтали, что вместе будем оплакивать свою свободушку, а после переплетать друг другу косы. Не сложилось, и от этого тоже было горько. Я поджала губы, когда ее взгляд скользнул по мне в немой мольбе. Я знала этот взгляд. О, он говорил о том, что Ждана не заслуживала такой участи. Вот только она заслуживала. Жалко лишь, что во мне больше не осталось ненависти. Именно в тот момент, когда мой взгляд столкнулся с ее взглядом, пузырь внутри лопнул. Чернь из него потекла по венам, а потом словно схлынула. И я почувствовала опустошенность и безразличие. Во мне не было ни злости, ни боли, ни сожаления. Каждый должен платить по заслугам. Она – заплатила.
– Поздравляю, теперь ты замужняя. Больше не искупаешься в озере голышом, не сбежишь ночью из дому, и муж каменной стеной будет, – отвесила я поклон бывшей подруженьке. – Береги ее, Дарен.
– Обязательно.
И по его губам снова скользнула та самая холодная усмешка, что так пугала меня. Знала бы я, что бояться стоило раньше. Гораздо раньше.
