Текст книги "Мертвая деревня (СИ)"
Автор книги: Полли Ива
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Глава 9
Тогда
Я всегда любила весну, вот только эта стала для меня напоминанием, что не все в этой жизни возрождается после зимы. Да, почва оттает, трава снова прорастет, наполнятся соками деревья, очнутся от зимней спячки медведи… Но мой отец больше никогда не поднимется из могилы. Да и если бы поднялся – я бы первая всадила ему кол под ребра, потому что живым – живое, а мертвым – мертвое.
Я себя чувствовала мертвой. Выжженное пустотой нутро не давало спокойно ни есть, ни спать. Я просыпалась ночами от собственного крика и сведенных до боли пальцев, что сжимали до посинения простынь. Мне снился он. Дарен. Раз за разом, прогоняя из приятных сновидений образы отца и Богдана, он врывался, переворачивая мой мир с ног на голову. И от его холодных водянистых глаз стыли конечности, и липкий пот медленно скатывался по спине. А Дарен ничего не делал. Просто стоял и смотрел, пока под ноги ему все катились и катились яблоки, как в тот, самый первый раз.
– Вета! – в дверь кто-то затарабанил.
Я не спешила идти открывать: друзей у меня в деревне не осталось. Ждана меня видеть не хотела, а Богдан… Богдана не хотела видеть я. Все еще комом в горле стояли его слова в нашу предпоследнюю встречу на ярмарке. С похорон отца я ни разу не видела его так близко, как в тот день. И, может, поэтому до сих пор хоть с трудом, но дышала, а не умирала в болезненной агонии. Только раз я позволила себе вольность – прокралась поздним вечером к мельнице по заметенной снегом тропинке, чтобы взглянуть на того, от чьего имени продолжало трепетать сердце и краснеть щеки. Но, сколько ни вглядывалась в мутный бычий пузырь, которым затягивали окна от холода, Богдана так и не увидела.
– Вета! Да открой ты дверь уже, дурында этакая! На площади собрание, староста новый говорить будет!
Мне ничего не оставалось, кроме как натянуть на себя шубку и выйти к людям. Дарен показал, что тем, кто не следует его воле – приходится туго. Богдана однажды уже высекли прилюдно на площади, прямо у тех солнечных часов, за то, что отказался отдавать большую часть урожая в качестве дани. Первое время народ пытался роптать, но на каждого находился и кнут, и пряник. Со временем все смирились.
Несмотря на яркое солнце, все еще было холодно. Я закуталась в шубу, спрятав в теплом вороте покрасневший нос, и попыталась подобраться поближе к центру площади. Теперь на месте солнечных часов красовалось грубо сколоченное из дерева кресло. Дарен любил напоминать нам, что теперь он – главный. Хозяин. Ждана, как законная супруга, всегда была рядом – у его ног. Она оказалась не достойна ни власти, ни любви, ни кресла – это читалось в каждом ее движении и взгляде. А я снова ощутила себя глупо, пытаясь спрятать глаза, будто Ждана еще хотя бы раз могла захотеть взглянуть на меня.
– Время пришло.
Тусклый, но решительный голос прокатился рокотом над головами. Я всегда удивлялась тому, как в таком тщедушном теле может умещаться столько звука. Дарен лениво пошевелил пальцами, и Ждана тотчас поднесла ему кубок с вином.
– Ваша деревня уже многие годы находится на грани вымирания. Скот дохнет, урожай не всходит, а младенцы рождаются увечными. Но вы продолжаете делать вид, что все хорошо. Пора это прекратить.
Люди начали переглядываться с недоумением. Шепотки становились все громче и громче: не было в Сэтморте ни падежа скота, ни плохого урожая. Наоборот, Сэтморт процветал. А мы с благодарностью продолжали возносить мольбы Богам и Хранителям.
– Молчать.
И сразу стало тихо. Я до сих пор не понимала, откуда у Дарена такая власть над нами, но люди и правда боялись его голоса и взгляда. Вот и сейчас, стоило ему только произнести одно слово, как на площади воцарилась тишина. Слышно было только дыхание и чье-то судорожное сглатывание.
– Ваши боги вас не слышат. Пора обратиться к новым.
– Уж не себя ли ты назначил богом? – раздался звонкий голос, и только когда на меня уставились несколько десятков глаз, я поняла, что голос этот мой. Сразу стало еще холоднее.
– Ты останешься без ударов плетью только потому, что моя любимица, – прозвучало в ответ с поразительным спокойствием. А меня будто облили помоями. «Моя любимица», – все стучало и стучало в висках, пока Дарен продолжал что-то вещать о новых богах.
– … на закате… – только и услышала я, а потом Дарен встал с покосившегося трона, и народ начал расходиться.
«Он с ума сошел…»
«Да кто ж решится на такое…»
«Матушка-земля, да помилуй мя, убереги от глаза чужого да слова непрошенного…»
Чужие голоса множились, окружали бессмысленным шумом, из которого я понимала только одно – вечером на закате произойдет что-то непоправимое.
И оно случилось, вот только не этим вечером, а через седмицу. Дочь кузнеца, Злата, стала второй женой Дарена. Семь дней до обряда провела она в чулане, одетая только в рубаху с рукавами ниже кистей – чтобы случайно не коснулась никого из тех, кто приносит пищу. Семь дней она голосила диким зверем и билась о стены. Наверно, если бы могла умереть – умерла бы. Но от заточения никто еще не умирал. А спасать ее не спешили. Так и просидела она в чулане, пока весь Сэтморт готовился к свадьбе. А по деревне уже ползли шепотки, звали Злату мертвой невестой. А мертвая невеста – почти покойница. Ее и из чулана выводили, как покойницу: лицо и тело накрыли покрывалом, расшитым ритуальными узорами. И Злата уже не упиралась – смиренно шла следом за тем, кому доверяла, как самой себе. За отцом, променявшим дочь на благосклонность нового хозяина.
Я стояла в стороне, пока процессия медленно двигалась к площади. Тошно было. И от кузнеца, что, как шелудивый пес, ластился к тому, кто лишал его дочь свободы и гордости. И от людей, не смеющих перечить. И от себя, запустившей Дарена в деревню. Кто знает, не попадись ему тогда на пути мои злость, обида и ярость, остался ли бы он в Сэтморте?
Перед площадью все остановились. Там, в центре, уже стояла широкая добротная лавка, накрытая периной. Внутри все застыло от ужаса, когда я поняла, для чего эта лавка. Злата громко закричала и забилась в чужих руках изо всех сил. Но Дарен, с виду такой хилый, оказался сильнее дочки кузнеца.
– Я пришел, и я стану тем, кто спасет вас от мертвых богов и лживой веры. Сегодня я оплодотворю эту землю, а вы все будете свидетелями. И урожай наш утроится. Так говорю вам я, Дарен.
И он махнул рукой, призывая зажечь костры по краям площади. Они вспыхнули ярко, и пламя, казалось, лизнуло небо. А потом все случилось.
Кузнец не двинулся с места, когда над его дочерью издевались. Он просто зажмурил глаза и заткнул пальцами уши, словно от этого вопли его дочери, отчаянные, умоляющие, становились тише. Я медленно осела на землю, остекленевшим взглядом уставившись на пламя ближайшего костра. В глазах двоилось, потом – затроилось… А по щеке скользнули соленые слезы. Я прикоснулась к ним пальцем – думала, что больше никогда не заплачу.
– Да пустите вы уже меня, ироды! – пробился сквозь пелену знакомый и такой любимый голос. Я подняла голову. Богдан отмахивался сразу от нескольких мужиков, стараясь пробиться к площади.
«Любимый…» – почти беззвучно выдохнули мои губы. Он не успел, но пытался. Единственный – пытался. Зная, что дальше – порка, если не смерть.
– Священный обряд проведен, – выдал Дарен, роняя на промерзлую землю красную от крови рубаху. Злата, сжавшись в комок на лавке, мелко тряслась, то ли от боли, то ли от холода. И никто, никто не бросился ей на помощь. Как и я.
– Держи, – к скамье тенью скользнула Ждана, укутывая Злату в стеганое одеяло. Ее посеревшие волосы упали на обескровленные губы, которые что-то шептали Злате на ухо. Не знаю, что за слова говорила Ждана, но Злата перестала дрожать.
– Богдану – десять плетей, – продолжил Дарен, вытирая руки полотенцем, что предусмотрительно поднес кто-то из деревенских, – и помните – это все ради вашего блага.
А после, скинув полотенце туда же, к рубахе, ушел в свою избу, больше не обращая внимания ни на людей, ни на девушку, которая теперь была готова умереть по-настоящему.
Глава 10
Сейчас
Над круглой чашкой с отбитой ручкой медленно поднимался пар. Ждана ушла, а я вдыхала горячий воздух, прикрыв усталые глаза, и пыталась придумать, что делать дальше. Время Велесовой ночи прошло, теперь из деревни не выйти до Карачуна. Что делать с Аксиньей, где прятать ее? В Сэтморте, где каждый камень говорит с Дареном, от него не спрячешься.
– И что же теперь делать? – вторя моим мыслям, спросила Аксинья.
Она тихо сидела в углу, стараясь не привлекать моего внимания. Словно именно оно было для нее опасно. Глупая, глупая маленькая девочка.
– Сидеть в избе и нос на улицу не показывать. Коли Дарен тебя найдет – делать нечего, выйдешь. А пока побереги честь и жизнь свою. Другой не будет.
– Мне страшно.
– Поверь, тебе есть, чего страшиться.
Голос мой прозвучал грубо, и мне вдруг стало жалко эту девчонку так, словно она была моей дочерью.
– Я костьми лягу, но буду за тебя стоять до последнего.
Аксинья вдруг хихикнула в кулак:
– Костьми. Это потому, что ты старая? – и она засмеялась уже в полный голос.
– В смысле, рассыпаюсь на ходу? – уточнила я, после чего меня тоже одолел хохот. Легкие пылали от недостатка воздуха, а челюсть начало сводить от улыбки, но я продолжала смеяться. И в это мгновение впервые за многие годы почувствовала себя живой. И тогда пообещала себе, что выведу Аксинью из Сэтморта, чего бы мне это ни стоило.
Дарен нашел ее уже через несколько дней. Я возвращалась от Златы с тушкой зайца в руках. Удивительно, но пусть над Сэтмортом не летали птицы, в окрестностях все еще водились зайцы. И мой рот уже наполнялся слюной, когда я представляла, как разделаю его и протушу в горшочке мясо вместе с овощами и пряностями. И уже около крыльца я услышала его – пронзительный испуганный крик.
Заяц упал камнем под ноги, но я, взлетая на крыльцо, этого даже не заметила. Как не заметила и боли в старом теле. Только рассохшиеся ступеньки скрипнули с укором, мол, Вета, беречь себя надо. Кто, если не ты?
– Дарен⁈
Он сидел прямо на обеденном столе и выводил лезвием на дереве витиеватые узоры. Те самые, что не раз вырезал на моем теле. Мертвая деревяшка или живая кожа – ему не было разницы. Все мы для него оставались просто забавой, которая никогда не надоедала.
– Пришла, моя маленькая Лиззи.
Аксинья прижалась спиной к печке и не двигалась. Кажется, даже не дышала. И только ее огромные глазищи сверкали непролитым слезами. Он же встал медленно, подошел и замер, словно змея, готовящаяся к прыжку. Меня снова окатило холодом, и по венам побежал страх.
– Почему ты не сказала, что в клетку залетела новая птичка? Да еще и такая певчая?
– Потому что это не твоя птичка, Дарен.
Слова слетали с языка быстрее, чем я успевала испугаться этих слов. Я знала, что не умру. Он знал, что любимее игрушки ему не найти. Да и как найдешь, если я единственная раз за разом оживала? Оторви руки, ноги, голову – все склеится, зарастет, забудется. А сердце, полное ненависти – останется.
Дарен резко схватил меня за подбородок цепкими пальцами, впиваясь в кожу до синяков – как мне были знакомы эти прикосновения. Хотелось в ответ впиться ногтями ему в лицо, разодрать его до крови и мяса, но я знала: позволю себе вольность – отыграется. И в этот раз не на мне. Поэтому и стояла спокойно, пока бесцветные глаза шарили взглядом по моему лицу в поисках страха и боли.
– В Сэтморте все мое. Ты даже смерти себе позволить не можешь, глупая.
Его ласковые слова змеиным шепотом проникали в уши, заставляя внутренне содрогаться. А он тем временем наклонился ниже, почти касаясь губами впадинки за ухом.
– Все мое. И ты – моя.
Я кинула взгляд на Аксинью, что стояла ни жива, ни мертва, и промолчала. Не стала говорить, что и он не может ни умереть сам, ни меня убить. Пусть, пусть верит в свое всесилие, лишь бы не заметил, не вспомнил, по чью душу пришел в мою избу.
– Птичку покормить и одеть. Я пока не решил, что с ней делать.
Дарен оглянулся, окинул Аксинью взглядом с головы до ног и кивнул каким-то своим мыслям.
– Да, не в моем вкусе. Тощая слишком. Откорми ее, что ли, моя маленькая сладкая Лиззи.
И, оттянув назад мою седую тонкую косу, оставил на дряблой шее прощальный слюнявый поцелуй. И вышел.
– Это… этот… это…
Аксинья кинулась ко мне, захлебываясь в рыданиях, едва за Дареном закрылась дверь.
– Это не я, честно…Я тихо сидела, как ты велела, – шептала она, уткнувшись в мою впалую грудь. И тело ее сотрясалось от ужаса.
– Все в порядке, маленькая.
Мои руки ласково гладили ее по волосам, по плечам, по спине. Я не успела побыть матерью, но сейчас будто гладила свое дитя.
– Все будет хорошо, девочка, все будет хорошо.
Но будет ли, я не знала.
Глава 11
Тогда
Наступила осень, но урожая больше не стало. Люди начали роптать. Всей деревней гнули спину, надеялись, что страшный ритуал Дарена помог. Особенно надеялся кузнец. Вот только надежды все осыпались пеплом, когда однажды поутру каждый обнаружил у себя дохлую живность или птицу. Злата же только посмеялась, горько и зло.
Я ходила к ней тогда. Старалась утешить. Но она лишь сильнее натягивала на пальцы рукава рубахи и ниже опускала глаза.
– Вета, оставь это, все пустое.
– Но…
– Я порченная. Замуж теперь никто не возьмет, а ему я и даром не нужна. И зачем только отец согласился…
И Злата снова плакала. Слезы эти падали вниз, терялись в складках ее одежды, но не облегчали ее страданий.
– Он ответит за все.
Я говорила уверенно, потому что верила – зло должно получить по заслугам. И я – получу. Мне не было страшно. Страшнее – понимать, какое чудовище я впустила в Сэтморт. И видеть, как за мои грехи расплачиваются другие.
– Иди, Вета, иди.
И я шла. Так заканчивался каждый наш разговор.
Вот и теперь я услышала в ответ такие знакомые слова: «Иди, Вета». Но дойти до порога не успела: дверь с грохотом распахнулась, и в дом ворвались теплый ветер и косой осенний дождь. И он.
– Ну здравствуй, Веточка.
Я скривилась в ответ. Так меня мог называть только Богдан. Тот, от чьего голоса я расплывалась в глупой улыбке. Тот, кто верил мне, как себе. Тот, кому не поверила я.
– Я тебе не Веточка, Дарен.
Пальцы больно впились в ладони, оставляя на коже ровные полумесяцы, но голос остался спокойным. Кто бы только знал, каких усилий стоит мне это спокойствие. Внутри словно крутились жернова, перекручивая внутренности, выворачивая их наизнанку. И видят боги, я держалась из последних сил. Злата же забилась в угол, словно старалась слиться со стенкой. Но в этом не было необходимости. Пристальный взгляд Дарена следовал за мной, ловил каждое движение, каждый вдох и выдох, будто и пришел он в дом Златы не ради нее, а за мной.
– В этом деревне ты для меня та, кем я хочу тебя видеть. А я хочу тебя видеть своей.
– Ч-что?
В ушах зазвенело, а потом все звуки пропали. Дарен что-то еще говорил, но я видела только, как двигаются его губы, а изнутри поднималась тошнота. Я оперлась руками о стол, стараясь удержаться на месте. В голове билась только одна мысль: «Это мне просто послышалось. Просто послышалось».
– Ты слышишь меня? – жесткий холодный голос вернул меня в реальность. – Сэтмор дохнет, как и ваша живность. Нужен новый обряд и новая жертва. И я хочу тебя.
– Я не согласна. У меня нет ни отца, ни мужа. И ты не можешь мне приказать.
– Не могу. Но ты сама смиренно примешь свою участь, поверь мне.
– Тебе нечего мне предложить. И напугать тоже нечем.
Дарен расслабленно приблизился ко мне, пока Злата через раз дышала в углу. А потом больно вцепился пальцами в подбородок, поднимая его вверх:
– Ты это сделаешь, Вета, а не то…
– Я не боюсь смерти, – с вызовом ответила я.
– Своей – не боишься. А чужой?
И я сразу поняла, за чью жизнь он предлагает мне расплачиваться своей. Предлагает, зная, что я не смогу отказаться. Что обязательно соглашусь. Пойду босиком по углям, кинусь в омут, отдамся ему перед всей деревней, ему же на потеху, лишь бы он не трогал того, за кого и умереть не жалко. Лишь бы не трогал.
Одинокая слезинка скатилась по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. Дарен провел по ней костяшками пальцев, почти нежно, почти ласково. А потом наклонился и слизнул еще одну слезинку.
– Через неделю. На закате. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.
И он ушел, забирая с собой последнюю надежду на лучшее.
– И ты пойдешь на это? – Злата отмерла и во все глаза смотрела на меня, пытаясь прочитать ответ на моем лице.
– А ты бы пошла, зная, что или ты, или любимый человек?
– А меня не спросили, – зло бросила она, сползая по стене на пол, – отдали, как корову на заклание.
– Меня спросили, а толку?
И не услышав в ответ ни слова, я вышла следом за Дареном. Мне оставалась всего неделя. И я должна была найти выход.
Выхода не нашлось. Люди хоть и боялись происходящего – но Дарена боялись больше. Ни один не решился сказать хоть слово против. Богдан бы этого так не оставил, но мне достаточно было той боли, что я ему причинила. Больше страданий для него я не хотела. Поэтому молчала. Остальные, видимо, помнили, что случилось в вечер, когда за Дарена отдавали Злату, поэтому молчали тоже.
Я была в деревне изгоем. Готовить к обряду меня было некому. Я не запиралась в чулане, не надевала рубаху с рукавами, что покрывали кисти и пальцы рук, ела обычную пищу. А все потому, что не собиралась становиться его вещью.
Вечером перед страшным днем я сбежала. Дождалась темноты. Словно мне в подмогу, даже луна почти затерялась за сизыми тяжелыми тучами, что давили к земле, заставляли чаще делать вдох, зато скрывали мою фигуру в сумраке. Я быстро шла по заросшей тропинке, то и дело цепляясь подолом сорочки за сухие ветви. Не оглядывалась. Боялась, что, если остановлюсь хотя бы на мгновение – испугаюсь и передумаю. Так и спешила к заветной мельнице, прислушиваясь к каждому шороху, пока не остановилась перед запертой дверью. Я подняла слабую руку и тихо постучалась. Дверь открылась почти мгновенно. Ватные ноги подкосились, и стало тяжело дышать. Богдан молча смотрел на меня, а я не знала, что сказать. Да и что я могла сказать? Что лучше сгнию заживо в своей избушке, чем отдамся на волю Дарену? Что хоть что-то, да должна сделать по-своему, раз уж выбора у меня не осталось вовсе?
– Вета?
– Помнишь, ты говорил, что мои глаза возвращают тебя в лето каждый раз, как ты смотришь в них?
Мое горло пересохло, и губы несли всякий бред. Но я продолжала говорить, лишь бы не замолчать. Знала: замолчу – и ужас от мысли, что мне завтра предстоит, окатит с головы до ног, словно ушат холодной воды. И тогда я точно не смогу больше сказать ни слова. И сделать и шага тоже больше не смогу.
– Помню, но…
Я сжала губы, собираясь с силами. Навязчивые мысли крутились в голове, не останавливаясь ни на секунду, а перед глазами стояла белая пелена, когда я, словно в омут, шагнула вперед и уткнулась Богдану в грудь.
– Твои глаза возвращают меня домой. Дай мне сегодня побыть дома. Пожалуйста.
Я зажмурила глаза от подступающих слез, но веки начало жечь изнутри. Богдан неловко, словно забыл, как, опустил мне руки на плечи, притягивая еще ближе. В груди разлилось спокойствие, и пчелиный рой в мыслях смолк.
– Пойдем в дом.
Он, заметив, что я не стремлюсь разжимать пальцев, подхватил меня на руки и занес внутрь.
– Прости, прости меня, – словно в бреду, бессвязно шептала я ему в рубаху, прижимаясь всем телом так сильно, как могла. Мне казалось, что если сейчас разорвать объятия – я умру. Останется тело, оболочка, но мое сердце навсегда застрянет там – в его груди.
– Я давно простил.
Богдан посадил меня на лавку и опустился передо мной на колени.
– Я давно простил тебя, Вета.
Его горячие большие ладони сняли в ног башмачки и обхватили заледеневшие ступни. Я смотрела Богдану в глаза, и тепло от его рук поднималось все выше, и скоро заполнило все тело.
– Но почему тогда?
– Это больно.
Он отстранился, и больно стало уже мне. Пальцы изнывали от желания прикоснуться кончиками к отросшим волосам цвета ржи, к четкому контуру пухлых губ, к сильным плечам. Но я замерла без движения от страха, что сейчас передо мной снова откроется дверь, но теперь в другую сторону.
– Больно, когда тебе не верят и не дают ни единого шанса объясниться, – продолжил Богдан, уткнувшись лбом в мои колени. – И от того, что ты не перестаешь любить, несмотря ни на что – тоже больно.
Любит? Он только что сказал, что любит меня? После всего того, что я сделала?
– Я…
– Молчи. Ты пришла – и мне достаточно этого.
– Я пришла. Можно, я останусь с тобой?
Я повела плечом, и мягкая ткань ночной сорочки заскользила вниз по плечу, оголяя его. Еще никогда и никому я не открывала своего тела, но теперь мне было нечего терять.
– Вета, что ты…
– Теперь молчи ты, – я прижала указательный палец к пухлым губам, – я знаю, зачем пришла.
И встала, окончательно избавляясь от сорочки. Тело мигом покрылось мурашками от холода, но внутри все горело от взгляда, которым Богдан скользил по моему телу, изучая его.
– Я люблю тебя, – повторил он прежде, чем прикоснуться ко мне в первый раз.
– И я тебя люблю.
Уже засыпая, он бормотал мне на ушко глупости о свадьбе, семье и детях. «Прости, – думала я, засыпая под этот шепот, – прости, завтра я снова сделаю тебе больно. Но уже в последний раз».
Утром я тенью скользнула за дверь, когда Богдан еще спал. Пора было готовиться к ритуалу. Ему я оставила на столе записку. Просила дать мне время. А вечером помолилась богам и попросила за Богдана – не знала, как смогу смотреть ему в глаза. Но знала другое – вчера убедилась, что сделала правильный выбор. Его жизнь стоит сотни моих. И если я могу отдать хотя бы одну из них – я отдам без сожаления.
Смеркалось, когда Дарен постучал в мою избу.
– Готова?
Я криво улыбнулась. Разве можно подготовиться к тому, что меня ожидает?
– Шел бы ты лесом, Дарен. Да и лес бы тебя не взял.
– Поговори у меня.
Острые пальцы вцепились в длинную косу, оттягивая голову назад. Я скривилась от боли, выпустив со свистом из легких воздух.
– Ты моя, Вета, – со злостью прошипел он, – и поверь, твой ядовитый язык этого не изменит.
А после накинул мне на голову белое, расшитое узорами покрывало, что укутало меня до самых пят.
– В этом доме покойница лежала, – произнес он в пустоту за моей спиной, – я ее выкупаю.
И по полу покатилась брошенная горсть крупы. Я не оказалась достойной даже пары монет.
– Шевелись, Вета. Мое терпение на исходе.
К площади меня вели его на удивление сильные руки. Я слышала людские возбужденные и испуганные голоса, чувствовала запах пота, подступающего дождя и медовухи, но ничего не видела. И была благодарна за это.
– Люди! – мы остановились, и в оглушающей тишине Дарен начал свою речь. – Ваши боги мертвы, а новые еще не приняли вас. Поэтому, как бы горько не было это говорить, необходим второй ритуал. Мы отдадим молодое и сильное тело в дар, окропим кровью и семенем землю, вымолим у богов право жить на этой земле. Да будет плодородна земля в Сэтморте!
И люди, еще недавно роптавшие, подхватили его клич. «Да будет плодородна земля» – раздавалось то тут, то там. А мое горло словно сдавило невидимой удавкой. Пока одни ликовали, у других рушилась жизнь. «Прости, Богдан», – успела я шепнуть себе под нос, а потом меня с силой толкнули спиной на твердую холодную поверхность.
Было больно. Цепкие пальцы с силой вжимались в мои бедра, оставляя на них синяки. Мокрые губы касались коленей, острый язык скользил по телу, а я представляла Богдана и радовалась тому, что мое лицо все еще накрыто покрывалом.
Он взял меня, как и Злату, на глазах у всей деревни. И, когда не увидел на простыне крови – одурел от бешенства.
– ТЫ! ЧТО ТЫ С СОБОЙ СДЕЛАЛА, ДРЯНЬ⁈ – орал Дарен, тряся меня за плечи. Покрывало облепило лицо, и я начала задыхаться. Ему словно этого было мало. Длинные пальцы сжались на моей шее, перекрывая дыхание. Покрывало вздернулось вверх, оголяя грудь, и Дарен в звериной ненависти вгрызся зубами в мою плоть. Я дернулась, но вряд ли он это заметил.
– Может, хватит? Умрет ведь, – раздался из толпы чей-то испуганный голос. Жалко, что боялись не моей смерти, а гнева Дарена.
– И правда, умрет, – хрипло выдохнул Дарен. «А я не люблю поломанные игрушки», – шепнул он мне на ухо, прежде чем убрать руки с моего горла.
Рваный судорожный вдох вырвался из груди, когда он, наконец отпустил меня. Горло, передавленное этим чудовищем, горело огнем. Легкие пекло, а тело, покрытое синяками и укусами – нещадно болело. И ненависть моя множилась с каждым вдохом.
– Жертва богам принесена, – он сорвал с моей головы покрывало, обтер им окровавленное тело и бросил на землю. – Да будет земля плодородна!
– Вета? Вета!
Мне не надо было смотреть в сторону, откуда донесся крик. Я и так знала, кто кричит, и не смела поднять глаз. Пересохшие и потрескавшиеся губы мои шевельнулись в прощальном «прости», и мир престал существовать.
И этим вечером перестала существовать Вета. Она умерла.
Дарен сам выбрал мне новое имя. Лиззи. Теперь я стала еще одной надломленной игрушкой в его руках. Вот только я – человек. И я пообещала себе, что он еще ни раз пожалеет о том, что забыл об этом.
