Текст книги "Идти на ощупь (СИ)"

Автор книги: Полина Бурцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Нет, Нина не из тех, кто прощает измены. По крайней мере, та, "его" Нина. И он не собирается уступать ее этому засранцу. Проблемы следует решать по мере их поступления. Завтра же утром он позвонит одному знакомому из "Гражданской экспертизы". Ну и неплохо бы лично побеседовать с героем-любовником. Может, обойдемся без экспертиз. Просто объясним гражданину, что так делать нехорошо. Как же, половину квартиры ему, сейчас, разбежался.

Нина отстранилась.

* Ладно, Леш. Спасибо тебе за все: за поддержку, за совет, за вафли. Я все поняла. Буду доказывать, что ремонт стоил копейки, – бормотала она, пятясь в сторону входной двери. – Я пойду, а то пацаны у соседки на кушетке уснут, потом переносить их придется, а они у меня уже, знаешь, нелегенькие.

* А ты не переноси, пусть до утра спят, – ответил он, крепко ухватив ее за запястье.

Руки у нее были холодными и едва заметно дрожали. Глубокая царапина проходила от костяшек пальцев к локтю. Ногти коротко пострижены, а ведь раньше она не выходила из дома без маникюра. Темные волосы до плеч. Алексей все гадал, сколько понадобится времени, чтобы они отросли, как раньше. Старое, хорошо знакомое платье. Черное с осенними листьями. Застежка сзади все так же заедала. Он с силой дернул за нее, и ткань треснула. Застежка со звоном упала на паркетный пол. Да и черт с ней. Черт с ним со всем. Будем решать проблемы по мере их поступления.

18.

* Ну не так уж все и страшно, – заключил Пашка, окинув взглядом Сонину квартиру. – Нужно будет, конечно, кое-что подремонтировать, но, в целом, достаточно хорошей уборки. Диван только жалко, выпотрошили весь. Но ты знаешь, я в школе работаю, так у нас трудовик мебель реставрирует. Из старых советских развалюх, которые даже на помойку со скрипом принимают, делает отличные вещи. Я с ним поговорю, тут у тебя прям простор для подобной деятельности.

* Мне сейчас только реставрации мебели не хватает, чтобы с голоду помереть.

* Да брось. Он хороший мужик, денег с тебя не возьмет. У него просто хобби такое. К тому же, я ему помогу. А помереть с голоду мы тебе не дадим. То есть вам.

* Мы это кто?! – с вызовом спросила Соня. – Ты со своей учительской зарплатой, или твой друг с пособием по инвалидности, или, может быть, соседка-пенсионерка? Или деньги у вас все-таки есть? Это вы этих головорезов грабанули, а теперь откупиться от меня хотите своей помощью? Чтобы шума не поднимала. С чего ты взял, что мне твоя помощь вообще нужна? Ходишь здесь, хозяйничаешь, планы строишь и распоряжения отдаешь!...

Она захлебнулась рыданиями. Малышка в переноске заворочалась и закряхтела. Скворцов подошел к Соне вплотную. Она беззвучно замахала на него руками, будто он собирался наброситься на нее. Но Пашка только крепко взял ее за плечи и усадил на изуродованный диван. Сел рядом и, не отпуская, стал дожидаться, пока она успокоится. Когда рыдания стали тише и реже, он ответил:

* Я с того это взял, что помощь тебе действительно нужна. Да, в школе маленькие зарплаты, тетя Тома пенсионерка, да и Влад – понятное дело, не олигарх, но втроем мы можем тебе помочь. Потому как мы люди, вот и все.

Соне стало стыдно за свою выходку. Она помолчала, вытерла тыльной стороной ладони покрасневший нос и виновато посмотрела на Пашку.

* Это мне еще соседи помогли мебель расставить. Тут вообще бедлам был, все валялось как зря. Шкафы поперек комнаты лежали, все полки из них повывалились. Вещи вперемешку с битым стеклом. Я большую часть собрала, но ходить босиком тут все равно еще нельзя.

* А как же соседи, не слышали, когда тут все громили? Шкафы летят на пол, посуда вдребезги, а бдительные граждане даже полицию не вызвали? – удивился Пашка.

* Да здесь ведь почти никто уже не живет. Дом старый, барачного типа, подлежит сносу. Почти всех расселили. Осталась только я, мой сосед по площадке, но он глуховат, да две бабульки в соседнем подъезде. Нас пока не трогают только потому, что во время курортного сезона нельзя ничего сносить. А в октябре уже точно попросят, с вещами на выход. Должны что-то дать взамен, но что это будет, мне даже подумать страшно.

* А ты раньше времени не бойся. У меня одному знакомому взамен снесенной квартиры трешку дали в новом доме. Может, и тебе аппартаменты в ЖК дадут.

* Ага, а потом догонят и еще дадут, – мрачно усмехнулась Соня.

* Ладно, не будем о грустном.

Скворцов вдруг протянул руку и щелкнул ее по носу. Соня ошалело уставилась на него.

* Начнем расчищать плацдарм, – как ни в чем не бывало продолжил он. – Я собираю все, что валяется, перетряхиваю и протираю, чтобы не было стекла, а ты расставляешь по местам. Потом подклеим надорванные обои и все здесь вымоем. Да, и еще нужно что-то все-таки сделать с диваном. Хотя бы на первое время. Ты как спала-то на нем прошлой ночью?

* А я не на нем спала. У Темки спальный мешок есть, то есть был. То есть... Ну в общем, я его на полу постелила и спала.

* Да уж, – Скворцов почесал в затылке. – У тебя шило есть?

* Кажется было где-то, – ответила Соня.

Она стала ковыряться в куче вещей, сваленных перед стенным шкафом и вскоре извлекла оттуда большую "цыганскую" иглу, воткнутую в моток толстой нити.

* Это подойдет?

* Отлично! – ответил Скворцов.

В этот момент из люльки донесся детский плач. Сначала тихий, а потом все громче и громче.

* Ее нужно покормить, – всполошилась Соня. – Не заходи на кухню, пожалуйста.

Поглощенный работой Пашка только кивнул в ответ.

Соня кормила ребенка, сидя на табуретке в кухне, и наблюдала за Скворцовым сквозь щелку в двери. Он осторожно запихивал обратно вырванные внутренности дивана и прошивал. Сначала по низу, затем выше и выше. Когда она принесла дочь обратно в комнату, диван выглядел уже вполне сносно.

* Погоди, не садись, – остановил ее Пашка. – Нужно чем-то стянуть, а то держать не будет. Перебинтовать, так сказать, рану. Давай покрывало.

Через несколько минут работа была окончена. Соня заварила чай. К счастью, железный чайник и эмалированные кружки во время погрома не пострадали. Она сидела на обновленном диване и маленькими глотками пила сладкий красноватый "эрл грей". "Ну вот видишь, – говорила она самой себе. – Жизнь не закончилась. Не все так плохо. Ты жива, здорова, у тебя есть дочь и добрые люди рядом. По нынешним временам не так уж и мало. И сегодня ты будешь спать не на полу в мешке, а в теплой постели. В своей постели. Если, конечно, доживешь до вечера, и те, кто убил Тему, не придут за тобой." Соня поежилась и залпом допила чай.

* Ну что, готова? – спросил ее Скворцов, и она кивнула. – Тогда начинаем вон с того угла.

Не зря говорят: "Глаза боятся, а руки делают". Кучи хлама стали таять на глазах, и комната из свалки постепенно превращалась в небогатый, но вполне приличный интерьер.

* А ты давно его знаешь? Ну этого своего друга, Влада, – спросила Соня.

* Всю жизнь, – ответил Пашка.

* И всю жизнь ему помогаешь?

* Нет, конечно. Он зрение только шесть лет назад потерял. С тех пор и помогаю. Я ему, он мне.

* А чем же он тебе может помочь?

* Сложно объяснить. Он умный и сильный. Он многое пережил. А я балбес. Мне мама всегда так говорила: "Ты, Паша, балбес. Вот смотри на Владика из двадцать четвертой квартиры и учись". Ну вот я и учусь. И, честно признаться, поучиться есть чему.

* Если бы мне мама говорила такое, я бы этого Владика возненавидела, – засмеялась Соня.

* Ну за что же мне его ненавидеть? Он же не виноват, что он умный, а я физрук.

* А что, физрук. Очень даже хорошая профессия. Тебя, наверно, дети любят.

* Пока маленькие, любят. А подростки нет. Злятся. Я их бегать заставляю, а это сейчас не модно. Укладка портится и косметика с глаз течет.

Они еще немного поработали молча. Потом Соня остановилась и тихо спросила:

* Паш, а что же будет дальше? Если мы не найдем деньги, если они от нас не отстанут?

* Ну, придется мне пожить у тебя. Выделишь мне полку в шкафу?

После того, как Пашка увез домой Софью Левнюк с ребенком, Влад вернулся к себе. В груди предательски щемило. Нельзя было не заметить, что молодая вдова понравилась его другу. Она принадлежала как раз к тому типу: дева в беде. Не зря Скворцов пошутил про дракона и принцесс. В этом был весь Пашка: хлебом не корми, дай кого-нибудь поспасать. Конечно, было эгоистично и неправильно надеяться, что он всегда будет рядом. Нехорошо желать человеку, которому и так многим обязан, оставаться всю жизнь холостым и одиноким. Но что теперь делать ему, Владу? Без Пашки он был совершенно беспомощен.

Скворцов никогда особенно не нравился женщинам. Невысокий, всегда лохматый и неопрятно одетый. Даже на учительскую зарплату можно было бы выглядеть получше. Но ведь Пашка был балбесом. Да и черты лица у него, насколько Влад помнил, не отличались благородством: пухлые губы, нос картошкой, слишком близко посаженные глаза. Но иногда Влад пугал себя подобными размышлениями. Что будет, если Скворцов женится, заведет детей, переедет? Кто будет приносить ему продукты и брать для него справки из жека, сопровождать на курсах повышения квалификации и при продлении инвалидности? Теоретически, он мог бы все это делать сам. Свой маленький городок он знал до последнего сантиметра с детства. К тому же, Влад мог прекрасно ориентироваться по звуку приближающихся шагов и машин, шуму деревьев, по эху, раздающемуся по утрам на пустых еще улицах. Да и среди соседей не найдется человека, который отказал бы ему в помощи, окажись на пути некстати припаркованный автомобиль или поваленное дерево. Но это ничего не меняло. Влад боялся. С той самой ночи, после которой он очнулся в больнице еле живой, он перестал доверять и окружающим, и самому себе. Приступы паники охватывали его каждый раз, когда он пытался покинуть свой дом в одиночку.

Психиатр, работавший с ним в Пятигорске, в рамках программы по трудоустройству слепых и слабовидящих, говорил, что он должен выходить из зоны комфорта. Заставлять себя преодолевать свой страх. Но как его преодолеть, если, приближаясь к входной двери, ноги переставали его слушаться, голова кружилась, а в глазах темнело. И, спустя несколько минут, Влад обнаруживал себя на полу под дверью, мокрого, с колотящимся сердцем. С огромным трудом, в том числе и Пашкиным, ему удалось приучить себя ходить самостоятельно на работу. Ровно четыре с половиной минуты. Сто сорок два шага. Но даже это короткое путешествие зачастую заканчивалось обмороком. Что будет, если ему придется передвигаться одному везде? Без всякой помощи? Останется только уволиться с работы, запереться в четырех стенах и ждать, пока молодой болтливый парень, подрабатывающий на пол ставки в социальной службе, принесет ему пачку овсяной крупы и бутылку масла. Или, может быть, стоит поступить хитрее: пойти к этому толстому подполковнику и сказать, что это он убил Веру. И Артема Левнюка заодно. Чтобы уж наверняка. Вот тогда его обеспечат и жильем, и работой, и сбалансированным рационом.

Влад подошел к своей кровати, встал на колени и вытащил старый советский чемодан, служивший хранилищем для особо ценных вещей. В нем, среди прочих богатств, оставшихся еще от мамы, таких как, например, изъеденная молью каракулевая шуба или прабабушкино кольцо с янтарем, лежала бутылка. Ее владу подарил один из пациентов, которому он очень удачно вправил защемленный нерв. Название напитка он не помнил, но, судя по тяжелой бутылке с отлитыми вензелями и объемной коробке, в которую она была упакована, это было что-то дорогое и престижное. Влад берег ее, чтобы подарить Пашке на день рождения в ноябре. Сам он алкоголь почти не пил. Спирт притуплял чувства и мешал Владу ориентироваться в окружающем пространстве.

Но сейчас ему было уже все равно. Он сорвал печать, вытащил массивную стеклянную пробку и сделал глоток. Дыхание перехватило. В бутылке было что-то крепкое, по всей видимости, ром или виски. В сортах спиртного Влад разбирался плохо, но, судя по сладковатому привкусу, скорее, ром.

Он достал из посудного шкафа первую попавшуюся кружку, щербатую, с толстыми стенками, и налил до половины. Тигран Рубенович, физиотерапевт из Приморского и по совместительству большой ценитель изысканных напитков, видя такое кощунство, сокрушался бы и цокал языком. Влад выдохнул и проглотил залпом.

Сначала он ничего не почувствовал. Только пищевод слегка обожгло и в желудке стало горячо и приятно. Потом мысли начали немного путаться, но желанного спокойствия он так и не почувствовал. Вместо этого пришла злость. На Пашку, на свою беспомощность и свою судьбу, на весь мир и себя самого, на то, что в этом мире он остался совсем один. Зачем вообще ему такая жизнь? Что такого страшного может быть там, за дверью, что затмило бы эту пустую квартиру с царящей в ней безнадегой. Он упадет? Над ним будут смеяться и издеваться? Собьет машина? Ну и пусть. Все равно нет ничего хуже, чем сидеть здесь в страхе и неопределенности.

Влад решительным шагом направился к выходу. На ходу он сорвал со стены висевшую на гвоздике трость, спустился по лестнице и толкнул дверь подъезда.

За дверью был вечер. С пляжа не доносилось людского гомона и детского смеха. Только чайки кричали над линией прибоя, сражаясь за оставленные туристами объедки. Чуть вдалеке в сквере возле набережной работала детская карусель. Она скрипела и выдавала отвратительную однообразную мелодию, которая, по мнению создателей, должна была нравиться детям. Эту мелодию заглушало не менее отвратительное пение. Чей-то молодой голос орал про нелегкую долю альпиниста, вынужденного терять друзей в снежной метели и оставлять их незахороненные тела на ледяных склонах. Вся эта трагедия сопровождалась тремя аккордами и нестройным подвыванием сочувствующих. Вдоль главной улицы вновь активизировались ресторанные и магазинные зазывалы, во время дневной жары дремавшие где-то в недрах своих заведений. Громче зазвучала музыка. Город дразнил Влада своим благополучием, раздражал своей беспричинной и беззаботной радостью, бесил своим счастьем, совершенно незаслуженным счастьем.

В голове возник план вчерашнего маршрута. Пашкина машина заглохла у самого дома, и они пошли в ресторан пешком. Влад хорошо запомнил дорогу. Сначала прямо по улице два квартала. На первом перекрестке светофор со звуковым сигналом, это хорошо. На втором просто зебра, но по вечерам там столько людей, что машины едут очень медленно, и перейти его не составит труда. Затем нужно спуститься к набережной, совсем немного, буквально метров пятьдесят, пройти через площадь погибших моряков (ее он легко узнает по крупной тротуарной плитке), мимо памятника. Сразу за ним будет "Идиллия".

Влад засунул руку в карман. Вчера, для того чтобы выудить информацию из Вериных подруг, он снял с банковской карты часть зарплаты. У него осталось несколько тысячных купюр, гладких, совершенно новых, кисло пахнущих типографской краской. То, что нужно.

Он шел сквозь людные вечерние улицы совершенно один и не чувствовал абсолютно никакого страха. Точнее, он вообще ничего не чувствовал и ни о чем не думал кроме того, чтобы идти прямо и сохранять равновесие. Голова слегка кружилась от выпитого, звуки ночного курортного города слились в один ровный гвалт, но, несмотря на это, Влад почти бежал. Он давно уже не ощущал такой легкости, скорости, вседозволенности. Наскоро ощупывая дорогу перед собой при помощи трости и выставив вперед свободную руку, он быстро шел через толпу. Трость то и дело натыкалась на чьи-то подошвы и била кого-то по лодыжкам. Испуганно вскрикивали девушки, возмущались мужчины, но Влад не обращал на это никакого внимания. Он расталкивал ошеломленных прохожих и оставлял их позади до того, как они успевали что-то сказать.

В какой-то момент его рука уткнулась в чье-то твердое жилистое плечо. "Ээ", – только и смог вымолвить хрипловатый мужской голос. Влад с силой отпихнул его владельца и пронесся мимо. Сзади его догнали шаги. "Началось, – подумал Влад. – Недолго музыка играла. Драться вслепую будет тяжело, я и зрячим-то в этом никогда не преуспевал. Но я попробую". Паники не было, только холодная решимость.

* Э, постой, брат! – на плечо Владу легла та самая жилистая рука. Именно легла, а не схватила. Ее обладатель с легким кавказским акцентом произнес, – Что случилось у тебя? Давай я тебя отвезу.

* Такси не надо, – мрачно ответил Влад, уже собравшийся было защищаться.

* Какой такси? Бог с тобой. Что я не человек, не понимаю, что-ли. У меня четверо сыновей.

Последние слова кавказец произнес с такой гордостью, что Влад невольно улыбнулся, несмотря на то, что ему никогда не нравились люди, которые считали наличие у них детей неопровержимым доказательством своей правоты и честности. Поехать на машине, в тишине и безопасности, было очень заманчивым предложением. В какое-то мгновение Влад уже готов был согласиться и послушно последовать за этим добрым самаритянином, но вдруг понял: стоит ему сейчас отступить, пойти по легкому пути, и он никогда больше не почувствует той свободы и легкости, что охватывала его сейчас, и, как и раньше, будет обливаться холодным потом каждый раз, выходя за дверь. Нет. Он должен дойти сам, один. Он должен запомнить это ощущение бесстрашия, должен привыкнуть к нему, чтобы оно отложилось навсегда в его сознании. От этого зависит, будет ли он дальше жить или просто существовать.

* Спасибо, не надо, мне недалеко, – уже мягче ответил он, снял с плеча руку этого человека и крепко пожал.

Затем он резко развернулся и побрел дальше в сторону площади. Бежать больше не хотелось, расталкивать и пугать окружающих тоже. Куда-то исчезли ярость и отчаяние, осталась только угрюмая обреченность. Владу казалось, что он бросился в атаку на этот мир, а мир только недоуменно посмотрел на его жалкие попытки и ненавязчиво предложил помощь. Не такой уж он и плохой, этот мир, только ему, Владу, здесь не место.

"Идиллия" встретила его знакомым грохотом акустической системы и прохладой кондиционеров. Натыкаясь на столики и официантов, Влад прошел к бару. Его расположение он неплохо запомнил в прошлый раз, к тому же за стойкой, очевидно, был давешний удушающий бармен. Этот чудовищный парфюм заглушал все запахи вокруг, но это было даже к лучшему. Не хотелось сейчас что-то чувствовать, анализировать, обдумывать. Хотелось сесть на высокий стул, заказать себе чего-нибудь горячительного и наслаждаться блаженной пустотой в голове и в душе.

Но если в голове действительно был полный вакуум, то в груди что-то тревожно трепетало. Конечно. Галина. Она должна была быть где-то здесь, и среди десятков топочущих и переминающихся ног должны были быть и ее легкие шаги. Интересно, подойдет ли она к нему? Да с чего бы? С чего он вообще взял, что она считает его хотя бы своим другом, хотя бы знакомым? Но ведь после нападения она пришла к нему. Даже не к Пашке, здоровому, сильному и спортивному, а именно к нему.

Думая обо всем об этом, Влад не заметил, как тысячная бумажка, которую он зажимал между двумя пальцами, исчезла, а вместо нее появился наполненный доверху бокал и бутылка. Что в них было налито, он не понял, да и не собирался понимать. Залпом проглотив содержимое бокала, Влад попытался сообразить, рядом ли бармен. Голова уже довольно сильно кружилась, нос не чувствовал ничего, кроме жуткого одеколона. Однако, судя по шипящему звуку наливающегося пива и еще какому-то невнятному шевелению, бармен был занят с другими клиентами в дальнем конце стойки.

Влад подозвал его жестом. Тот нехотя приблизился и, сохраняя дистанцию, будто Влад был заразен, снова наполнил его бокал из стоящей рядом бутылки.

* Скажите, а Галина Савина сегодня работает? – спросил Влад.

* Выходная, – неприветливо пробурчал бармен и быстро удалился в свой угол.

Странно, в кино бармены всегда общительные. Хотя Влад привык к тому, что люди часто вели себя с ним не так, как с другими. Большинство, правда, наоборот становились любезнее и услужливее, но попадались и те, кто внезапно делался замкнутым и жестким. То ли потому, что не хотели обижать инвалида и старались показать, что относятся к нему так же, как и к другим, то ли его вид напоминал им о том, что жизнь не так уж прекрасна, как кажется, и горе может подстерегать любого на каждом шагу. Этот парень, явно относился ко второму типу. А, может быть, у человека просто много работы, расстройство желудка или девушка бросила. Мало ли из-за чего он не захотел разговаривать. Почему он, Влад, всегда принимает все на свой счет? От этого постоянного самокопания можно легко свихнуться. Но нет, только не сегодня. Сегодня он не будет ни о чем думать и ни на что обращать внимания. И все же, ему постоянно казалось, что он чувствует на себе взгляд этого человека, любопытный и настороженный.

Наконец, бармен подошел чуть ближе и подозрительно спросил:

* А она тебе приглянулась, что ли, или у вас с ней дела?

* И то и другое, – усмехнулся Влад. Похоже, что Галина просто нравилась этому работнику кружки и бокала, и он немного приревновал ее к Владу, поэтому и был зол. Но любопытство все же взяло верх. Немыслимо, разве можно расценивать его, слепого калеку, как соперника? У мужчин, защищающих свою территорию, напрочь отключаются мозги. – А ты хорошо ее знаешь?

* Да куда уж лучше. Меня, кстати, Макс зовут.

* Владислав, – представился Лопатин.

Он решил, что парень сейчас начнет убеждать его, будто у них с Галиной любовь, будто они уже практически одной ногой в ЗАГСе, и ему, Владу, ничего не светит. Поэтому нечего мутить воду и мешать чужому семейному счастью. Но Макс неожиданно спросил:

* А что, получше никого не нашел?

Наговорить гадостей про девушку, чтобы отвадить от нее поклонника тоже было распространенным приемом, хотя и гораздо более подлым.

* А я и не искал, – ответил Влад и уткнулся в свой бокал, показывая, что не намерен продолжать этот разговор.

Но бармен, похоже, намека не понял.

* Ну ты нашел, брат, в кого втюриться. Неужели не понимаешь, куда попал? Хотя, конечно, тебе сложно, я понимаю. Но видел бы ты, что вокруг твориться, убежал бы отсюда вмиг. Это ночной курортный бар, здесь нормальных девчонок нет. Все в этом бизнесе, ну ты понимаешь... Только одни с головой в него ушли, а другие так, подрабатывают от случая к случаю. Когда денежный клиент подворачивается. Ты думаешь, порядочная женщина пойдет сюда работать? Не девяностые годы, в конце концов, безработицы нет. Поэтому идут сюда те, кто хочет хорошо устроиться, на тепленькое местечко, ну или в крайнем случае, деньжат подзаработать на "сверхурочных".

Дважды за вечер Влада назвали "братом", но совершенно по-разному. На этот раз ему не хотелось пожимать руку собеседнику, скорее выдернуть ее заодно с грязным языком. Хотя, надо признать, что говорил этот Макс убедительно и логично. Влад всегда знал, что, благодаря маминому благородному воспитанию, часто бывает наивен и думает о людях лучше, чем они того заслуживают. Может быть, этот неприятный парень прав. Ведь он абсолютно ничего не знает о Галине, кроме того, что у нее легкая походка, приятный низкий голос и тонкие холодные пальцы. А еще она вызвалась им помогать в поисках убийцы и за это пострадала сама. И так трогательно смущалась, когда ей пришлось рассказывать об этом подполковнику Видному, и за поддержкой пришла к нему, к Владу. Нет, не клеилось все это с образом алчной прожженной золотоискательницы. А с другой стороны, что он в этом понимает? За всю жизнь он не был знаком ни с одной девушкой, кроме Веры. Она ему тоже казалась поначалу верхом совершенства и непорочности.

* Я тебе говорю, они все здесь такие, – продолжал тем временем Макс. – Взять хотя бы управляющую нашу, Илону. Она и управляющей-то стала через постель. Закрутила роман с хозяином, выбилась в начальницы, переехала в его модную квартирку из маминой хрущебы, а потом бац!

* Что "бац"? – не понял Влад.

* Смылась, предварительно обчистив дорогие апартаменты.

* Разве? А что украла?

* Да я откуда знаю, но наверняка было что. Просто слухи ходят. Как по мне, так проститутки даже лучше. Они, по крайней мере, не скрывают, кем являются, и честно цену называют.

Влад задумчиво долил себе из бутылки. К его удивлению, там оставалось совсем немного. Нет, не может это все относиться к Галине. Возможно, он и наивен, но не глуп, и людей чувствует прекрасно. Галя – чистый и светлый человек, а этого парня кто-то просто сильно обидел или отверг. Скорее всего, она и отвергла, вот он и берет реванш. Нужно будет спросить ее при случае.

Бармен обратил внимание на его опустевшую бутылку и принес ему еще одну:

* Вот, держи, оторвись как следует.

Влада стало немного подташнивать, но он все равно плеснул себе в бокал противной обжигающей жидкости и выпил. Музыка, казалось, стала еще громче, голова бешено кружилась. Он даже не представлял, как будет добираться домой, но сейчас его это не волновало. Его ничего на свете не волновало и это было прекрасно, здесь и сейчас.

* А как ты дочку назовешь? – спросил Пашка.

Его лица Соня не видела. Он лег спать на полу возле ее дивана в том самом спальном мешке, в котором она провела предыдущую ночь.

* Викторией, в честь Темкиной бабушки. Она его вырастила.

* А родители его где же?

* Умерли от рака уже давно.

* Как? И отец и мать?

* Да. Они тогда жили в Припяти, работали на Чернобыльской атомной станции. Молодые специалисты. Артем родился в январе восемьдесят шестого, за три месяца до аварии. Его маму вызвали из декретного отпуска. Уж не знаю, чем она таким там занималась, Тема об этом никогда не рассказывал. Да он, наверно, и сам не знал, откуда ему знать. Но без нее было не обойтись. Поэтому Темку решили отправить к бабушке, сюда, в Дивноморск. Она забрала его пятнадцатого апреля, а двадцать шестого прогремел взрыв. Отец его был одним из тех, кто тушил пожар. Он умер в тот же год. Мать эвакуировалась, потом переехала жить сюда, но через два года у нее обнаружили рак почки, и буквально в течение месяца ее не стало. А теперь вот и самого Темы.

На глаза наворачивались слезы, но Соне было приятно рассказывать о своем муже. Ей казалось, что в связи со всем произошедшим за последнее время: рождением дочери, угрозами, погромом в квартире, его смерть, как бы ушла на второй план, и она даже не смогла как следует вспомнить и оплакать его. Тело Артема не отдавали пока шло следствие, и это, несомненно, было к лучшему. Ведь сейчас она была совершенно не в состоянии заниматься похоронами. И все же, Соне казалось, что это как-то неправильно: ушел из жизни самый главный ее человек, а она даже не говорит о нем и думает о всякой ерунде, вроде перебитой посуды и пропавших денег. И еще этот парень, Павел Скворцов. Не будь Соня сейчас такой страшной, бледной и зареванной, она бы решила, что нравится ему. И хотя он вел себя безупречно, ее не покидало чувство, что оставляя его ночевать в своей квартире, она совершает что-то предосудительное, предает своего ненаглядного Темку. Поэтому ей хотелось рассказывать о нем, вспоминать, хвалить.

* Он, наверное, был хорошим человеком, твой муж? – будто прочитав ее мысли, спросил Скворцов.

* Да, очень. Мы с ним в Белореченске познакомились. Я там в ветеринарной клинике работала, а он туда сокола привез. Сбил на дороге в темноте и привез. Правда сокол уже мертвый был к тому времени, но Темка все равно просил: "Вы попробуйте, пожалуйста". А потом мы его вместе хоронить поехали в лес. И плакали оба. Зима была, мороз, земля твердая. У Артема, пока он копал, кожа на тыльной стороне ладоней до крови полопалась. А он не хотел, чтобы я видела, что он плачет, и глаза руками вытирал. Когда он повернулся, я чуть от страха в обморок не упала. Пришлось ехать ко мне домой, умываться. Он ведь здесь тогда жил, в Дивноморске, в этой самой квартире. А через две недели и я сюда переехала. Не знаю даже, как все произошло так быстро. Просто поняла, что это мой человек, и думать здесь нечего.

Пашка решил, что печальных воспоминаний пока достаточно. Не хватало только довести девушку до нервного срыва. Да и слушать об их счастье ему, положа руку на сердце, было неприятно. Безусловно, Скворцов понимал, что он чужак, и не имеет никаких прав на эту женщину. К тому же, нужно проявить уважение, не по-человечески как-то ухаживать за вдовой, когда ее мужа еще даже не похоронили. Но внутри предательски скреблась ревность, и усмирить ее никак не получалось. Соня чем-то его зацепила. Может быть, крупными веснушками на бледном лице. Со своими рыжими волосами и молочно-белой кожей она была похожа на кельтскую богиню Дану. В детстве у него была поразительной красоты книжка "Мифы и сказания старой Ирландии". Прочитать ее маленький Пашка так и не сумел. Легенды были очень сложными, изобиловали длинными непонятными именами и терминами. Но картинки были почти на каждой странице. На них изображались туманные леса, отвесные скалы над бушующим морем, рогатые демоны и, конечно же, красавицы. Ну куда без них? Все они были бледными и рыжеволосыми, но больше всех ему нравилась та, что на развороте. Она стояла босиком у кромки воды, подняв к солнцу руки, а рыжие волосы доставали до земли и почти закрывали широкое зеленое платье. В углу мелким шрифтом было подписано: "Богиня Дану, прародительница туатов". Кто такие туаты Скворцов не знал, и что значит "прародительница" тоже, но часто представлял себе, как спасает ее из какой-нибудь беды, и она, естественно, тут же в него влюбляется до потери сознания.

Потом мама эту книжку кому-то отдала, и он про нее забыл, забыл на много лет, а сегодня, увидев Соню на Тамариной кухне, вдруг вспомнил. Он смотрел, как пробивающееся сквозь темные шторы солнце играет в ее волосах, и в памяти тут же всплыла старинная книга, и богиня Дану, и загадочные туаты. Но было что-то еще, что не позволяло Пашке оторваться от этой женщины, вынуждало навязывать ей свою помощь и молча бесится от ревности к ее несчастному мужу. Чувствовалась в ней какая-то внутренняя стойкость. Упрямство, с которым она боролась с навалившимися на нее бедами, стискивая тонкие губы и сжимая кулаки, вызывало у него уважение и трепет. Мать всегда говорила ему: "Нужно помогать людям, но только тем, кто этого заслуживает". Соня, безусловно, заслуживала.

* А родители твои живы? – спросил он, чтобы сменить тему.

* Да, с ними все в порядке.

* Почему же они не приехали тебя поддержать?

* Ну, с отцом я не общаюсь, у него другая семья, а мама у меня замечательная: добрая, веселая, всегда на позитиве. Только она в Бурунди, в Африке.

* Где? – от удивления Пашка даже привстал в своем спальнике.

* В Бурунди, в Африке, – как ни в чем не бывало повторила Соня. – Она там с миссией.