Текст книги "Деяние XII"

Автор книги: Павел Виноградов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Я опоздал… – в голосе Руслана было море раскаяния, но утешения он не получил.

– Да, ты опоздал, – кивнул Лысый.

Он ловкими пальцами освобождал Руслана от вязок и вытаскивал из вены иглу капельницы.

– Что ты делаешь, тебя же накажут, – проговорил Руслан, садясь на койке и растирая запястья. Но старик только покачал головой.

– Тебя этот прохвост Гестапо велел положить на вязки, пока я объяснялся с господином Бывалым. Хотел всё на тебя свалить, но я не дал. Сейчас санитары вяжут всю банду.

Со стороны "Блатной" доносились возня и ругань. Несмотря на глухую ночь, отделение гудело. Всюду сновали возбужденные пациенты, носились санитары из других отделений и милиционеры из внешней охраны больницы. На Руслана и деда никто не обращал внимание.

– Кто ты? – спросил его Руслан, почувствовав, что кровообращение в руках и ногах восстанавливается, а мысли немного проясняются.

– Ак Дервиш, – коротко ответил тот и произнес нелепую фразу:

– Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого.

Руслана словно со всей дури саданули поддых. Все сдерживаемые усилием воли воспоминания-бесы разом поднялись в нём жгучей волной ненависти. В центре этой смуты, как око бури, возник в упор глядящий на него мёртвый глаз, он не понимал, кому тот принадлежит – отцу или матери, да это было и неважно. С яростным воплем Руслан схватил старика за шею, ощутив под пальцами тугую сеть мышц. Давил, с шипением выталкивая из себя полные гнева и жажды убийства фразы. Ак Дервиш спокойно глядел на него, не делая попыток защититься.

– Я тебя не узнал без бороды, – выплевывал в него слова Руслан, не оставляя безуспешные попытки удушения, – ты тот дед, который следил… Ты из этих… Вы меня с детства пасли… Все из-за вас, гады! Ненавижу!

Старик без всякого труда освободился от захвата, прижав руки юноши к койке.

– Я надеюсь, ты не забыл, что надо ответить?

– Ненавижу!.. Ненавижу!.. – не слушал его Руслан, пытаясь вырваться.

– Отзыв! – рявкнул Ак Дервиш так, что юноша, растеряно глядя, замер.

Его вдруг окатило, словно водой из ведра, каким-то совсем уж неуместным весельем. Расширенными глазами он глядел на того, кого только что хотел убить.

– Отзыв! – повторил дед.

– У папы хватит денег только на турецкий…

Веселье ушло туда же, откуда явилось.

– Только у меня больше нет папы…

В глазах Руслана замельтешили золотистые блики и вновь увлекли во тьму.

Архив Артели

Только для членов Совета.

Единица хранения N 0095-812

Письмо Бодуэна IV Иерусалимского Тэмуджину Синеокому.

Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по воле Божьей, и по воле Божьей ныне его оставляющий, пишу тебе на другой край земли, в надежде, что слова мои достигнут тебя. О тебе же я знаю лишь то, что ты, как и я – Отрок, Божий оруженосец, избранный Провидением совершить некий великий подвиг. Господь не дал мне исполнить его, и я ныне горько раскаиваюсь, что осмелился принять царский венец в том благословенном месте, в каком Спаситель принял терновый. Отрекись я в тринадцать лет от короны, быть может, я сумел бы с помощью Божией, преодолеть свой недуг и исполнить предназначение. Но случилось, что я был единственным сыном своего отца и долг велел мне воссесть на престол.

С детства я был поражен тяжкой болезнью, как полагал, за грехи моих предков. Но посланники тайного братства, именуемого Орда (несомненно, это слово значит то же, что и орден у христиан), недавно достигшие пределов моего королевства, открыли мне, что я был злонамеренно поражён проказой некоторыми злодеями в моём окружении, которые исполняли волю другого тайного братства, именуемого Конгрегация.

Ныне я слеп и немощен. Не владеть конечностями – не самая лучшая подмога человеку, управляющему государством. Тем более верно это в отношении дела, о котором рассказали мне посланцы Орды, а ещё раньше Господь наш открыл видением, в котором явился мне сам Святой Архангел Михаил.

Моя слабость увеличивается, я чувствую, что скоро покину сей мир, или от своей болезни, или изведённый злодейством врагов христианской веры. Моя единственная рука уже не в силах сдерживать напор недругов, рвущихся к Священному Граду. А между тем они окружают меня и в его стенах. Недавно мне открылось прискорбное отступничество рыцарей Ордена Храма, отрекшихся от Христа и Его спасительной жертвы и посвятивших себя служению дьяволу. Я вынужден скрывать это знание даже от самых близких мне людей и втайне горько плакать о своём бессилии, ибо, как мне известно, даже при Святом Римском Престоле весьма усилились враги Христовы.

От всего этого я пребывал в унынии, ибо вижу, что свет истинной веры, столь ярко воссиявший некогда среди народов Запада, ныне едва мерцает. Но прибытие посланцев Орды возвратило мне надежду, что не всё потеряно и крестоносное дело будет продолжено с другого конца света.

Я знаю, брат мой, что ты не христианин, однако веришь во единого Бога, и Благая весть дошла и до тебя, поскольку живешь ты вблизи царства Пресвитера Иоанна. Посланцы Орды заверили меня, что ты можешь принять величайшую святыню нашей Церкви – Само Спасительное древо Креста Господа нашего Иисуса Христа, коего я как король Иерусалимский, выступаю охранителем. Как только это станет возможно, оно отправится к тебе, ибо, как заверили меня посланцы, вооружившись им, ты победоносно пройдешь по всему миру и уничтожишь окончательно нечестивый закон Магомета, навечно утвердив Иерусалим за христианами. Более мне надеяться не на что, ибо, как чувствую я, после скорой моей смерти Святой Град падет перед неверными.

Посему я поручил некоему верному рыцарю после того, как оставлю сию юдоль, передать Святой Крест посланцам Орды с тем, чтобы они доставили его тебе. Следует сказать, что рыцарь этот, хоть и почитается братом нечестивого Ордена Храма, однако на деле давно оставил его сатанинские дела и остаётся предан лишь Богу и мне. Он поклялся Именем Господа выполнить мою волю, и что ни он, ни его потомки не выдадут сию тайну, даже если к ним применят самую жестокую пытку.

Пока же я до последней своей минуты в этом мире буду оберегать Святое Древо, ибо именно мне Господь доверил хранить его.

Да будешь благословен ты Богом, Отрок Тэмуджин Синеокий, и да пребудет с тобой Пресвятая Дева и все воинство Божие во главе со Святым Архангелом Михаилом.

Попроси Пресвитера Иоанна и все священство его молиться, дабы не оставил Господь Своим попечением и не вверг за грехи в кромешную пустоту, которая есть прибежище и царство дьявола, меня, несчастного

Бодуэна IV, Божией милостью шестого короля латинян в Святом граде Иерусалиме.

Писано со слов владыки моего короля рыцарем Филиппом де Патте в Иерусалиме 1 марта 1185 года от Рождества Господа нашего.

Великобритания, Лондон, 8 декабря 1981

Рэчел была вовсе не Рэчел. Но не могла же она представляться клиентам настоящим именем – Цовинар. Они бы все равно звали яркую южную девушку, как им удобно: Энни, Кейт, а то и Мэри. Да и сама она давно уже не думала о себе, как о Цовинар.

Но и будучи Рэчел, не любила англичан. Конечно не так, как турок – к тем испытывала не рассуждающую ледяную ненависть, проникшую в неё с рассказами бабки, в двенадцать лет бежавшей из пылающей Смирны. Всю свою семью – отца, мать, пятерых братьев и сестер, Шушан оставила среди окровавленных тел, заваливших просторную набережную. Она тоже должна была там остаться – много раз изнасилованная аскерами, и, в конце концов, пропоротая штыком. Её и бросили, как мертвую. Но ночью ожила, выбралась из-под придавившего её трупа матери, тихо вошла в воду и поплыла к стоящим на рейде кораблям европейских держав. Почти утонув, схватилась за борт английского эсминца. Сверху на неё плеснули кипятком и велели уплывать. Через несколько минут девочку подобрала шлюпка с французского корабля, потому что интеллигентный отец Шушан заставил детей выучить несколько французских фраз и одну из них она, надоумленная свыше, из последних сил выкрикнула, уже погружаясь в тяжёлые тёмные воды.

Тогда Шушан не могла и думать, что ее внук, полуфранцуз, женатый на армянке, через много лет оставит ласковое покровительство марсельского солнца и отправится с семьей искать успеха в мглистом Лондоне, который скоро расправится с ним посредством стремительного туберкулеза.

Рэчел не любила англичан и Англию, но жить ей приходилось здесь. И жила она в последнее время очень даже неплохо, притом, что пимп забирал львиную долю её недельного заработка. Но ведь и большая часть риска доставалась ему, поскольку по здешним законам сама Рэчел за свой промысел уголовной ответственности не несла. Так что, можно считать, устроилась неплохо: хватало и на хорошую еду, и на небольшую, но уютную квартирку в третьей зоне, и на рабочую комнату в Ист-Энде. Ещё хватало на косметику, тряпки и на походы с братишкой-тинейджером в кино по субботам. Что же касается морали, Рэчел она волновала мало: недоучившаяся студентка колледжа маялась множеством радикальных идей, среди которых свободная любовь была не последней.

Она фланировала по узким улочкам района, ставшего в последние годы престижным, но до сих пор не забывшем мрачной славы городской клоаки. Но Рэчел едва ли связывала жуткие давние истории со своими охотничьими угодьями. Старинные дома были красивы, мостовая ровна, а из украшенных цветами дверей пабов то и дело выходили подвыпившие мужчины, отлично понимавшие, что девица ждёт именно их. Говорить им почти ничего не нужно было – просто тихо назвать цену и вести в свою комнату, все дела с хозяйкой которой пимп уладил к обоюдному согласию. Романтические времена "героинь подворотен" давно миновали, хотя некоторые клиенты предпочитали пригласить даму в машину.

Этот тоже. Неброский, но явно дорогой автомобиль и добродушное выражение на забавно неправильном лице джентльмена её вполне устраивали. Да и надоело стоять на резком зимнем ветре, а салон авто манил теплом и податливостью кожаных сидений.

– Сколько же стоит цветочек бедной девушки? – благожелательно спросил джентльмен. На литературную аллюзию Рэчел не повелась, попросту её не заметив. Ей всё больше нравилась физиономия мужчины, которую совсем не портили оттопыренные уши и острый нос, делавший его похожим на мультяшного лиса. Только глаза были печальные, как у смертельно раненого животного. "Наверное, художник", – подумала она, не сознавая, что впечатление принадлежности к богеме тому придавали распущенные белокурые локоны и рыжеватая эспаньолка.

– Пятнадцать фунтов, сэр, – жеманно ответила она, сладко раздвинув толстые губы, яркие и без покрывавших их слоев помады.

– А как зовут вас, моя прелесть? – приятно улыбаясь, поинтересовался "художник".

– Рэчел, сэр.

– Рэ-эчел, Рэ-э-эчел, – слегка блея, пропел джентльмен и тут же завладел её рукой.

– Какие милые, – восхитился, рассматривая довольно короткие пухлые пальчики, грязноватые, но с блистающими алым лаком ногтями.

Рэчел стало приятно. Она снова улыбнулась: "Симпатичный…"

Джентльмен, не отпуская её руку, полез во внутренний карман твидового пиджака.

– Нет, нет, можно после, – запротестовала, было, девушка, но тут же смолкла, когда он достал…

Этого просто не могло быть! Только не с ней, не на этой знакомой улочке ранним вечером, среди красных телефонных будок и цветов на фонарных столбах, когда полно праздного народа, и горят огни, и осторожно лавируют двухэтажные громадины автобусов, а бобби важно вышагивают в дурацких своих шлемах…

Она не верила, глядя в улыбающееся лицо симпатичного джентльмена, который неуловимым движением вколол ей в запястье иглу шприца.

Не верила, когда сознание накрыл мрак.

Не верила, когда свет забрезжил перед ней вновь.

Яркие светильники, казалось, направлены были прямо на нее. Вообще, комната напоминала то ли фотостудию, то ли операционную – из-за границы обзора выступали столы, какое-то непонятное оборудование, фотографии в рамках. Полуослеплённая Рэчел не могла разглядеть, что изображено на них. Обзор у нее вообще был невелик: лежала на спине на чем-то твердом и холодном, руки, ноги, грудь и голова, похоже, были надежно закреплены. Ноги широко расставлены, прямо перед ней торчали воздетые колени. С содроганием поняла, что находится на гинекологическом кресле. И, судя по всему, на ней не было ни нитки. Во рту плотно засел кляп. Было холодно и тошно. Чувствовала себя лягушкой, распятой перед исследователем.

Который не замедлил явиться.

Теперь на симпатичном джентльмене был длинный синий халат, из-под которого торчали белые бахилы, локоны скрывала синяя шапочка, кисти обтягивали чёрные резиновые перчатки. Свет поплыл в глазах Рэчел, когда она увидела его широкую улыбку и услышала слегка блеющий голос, напевающий что-то доброе детское:

 
   – Из чего только сделаны девочки?..
 

Не прекращая пения, джентльмен сделал причудливый пируэт, сразу оказавшись рядом, и резко наклонился, так, что его шальные глаза оказались прямо напротив лица девушки.

 
  …Из конфет и пирожных
   И сластей всевозможных.
   Вот из этого сделаны девочки!
 

Она непроизвольно вдохнула запах дорогих духов, хорошего табака и виски, но за всем этим почудилось нечто зловонное, словно мужчина дня три пожирал какую-то тухлятину, в результате чего обрел сильнейшее несварение.

 
   – Из чего только сделаны барышни?..
 

Неожиданно он оскалился, дернулся вниз, и – она ощутила боль в левой груди. Он не сильно ухватил ее сосок зубами, и затряс головой, азартно рыча, как играющий пудель. Девушка жалобно заныла, трясясь мелкой дрожью больше от страха, чем от боли.

Джентльмен отпустил сосок, счастливо рассмеялся, и длинной рукой потрепал её по низу живота, от чего она сразу смолкла, закатив глаза в безмолвной истерике.

 
  …Из булавок, иголок,
   Из тесемок, наколок.
   Вот из этого сделаны барышни!
 

Напевая, он отвернулся к стоящему неподалеку столику, а когда повернулся, в руке его что-то поблескивало.

Безумный страх расслабил кишечник, но она того не заметила. Джентльмен слегка сморщил нос и укоризненно погрозил пальцем.

– Ну, ну, дорогая, ведите себя прилично.

Пританцовывая, вновь приблизился вплотную. Рэчел с ужасом разглядела торчащее лезвие скальпеля. Заметив это, джентльмен широко улыбнулся:

– Эта штучка, моя милая, понадобится нам только сначала. Что поделаешь, тружусь без ассистентов, все приходится самому…

Он потянулся назад и придвинул столик на колесах. В глаза Рэчел ударил блеск аккуратно разложенных скальпелей, ножей, сверл, пил… В панике уверилась, что уже умерла и попала в ад, которым её пугала в детстве бабка Шушан, побывавшая в аду на земле.

Джентльмен немного помедлил, и – умело всадил лезвие в покрытый липким потом живот. Её тело напряглось, выгнулось, разом расслабилось. Сознание вновь поглотил густой мрак.

Она не знала, что боль может быть ТАКОЙ.

С трудом разлепив глаза, в плывущей мути увидела объектив фотокамеры, нацеленный между ее ног.

– Скажи "сы-ыр", – глумливый голос уже не воспринимался погруженным в первобытный хаос боли и смертного ужаса сознанием.

Раздался щелчок затвора.

А вслед за ним – звук, которого здесь просто не могло быть: негромкий стук в дверь.

Джентльмен отпрянул от штатива и резко обернулся. Стук повторился. Он быстро сунул куда-то руку, вытащил её – уже вооруженную небольшим пистолетом, и бесшумно рванулся к двери. Но, заглянув в глазок, издал восклицание, в котором страха было, пожалуй, побольше, чем удивления. Пистолет сразу исчез в кармане халата, а джентльмен поспешно надавил на какую-то кнопку.

Плавно разошлись тяжёлые бронированные створки.

Рэчел не видела всего этого, да ей было всё равно, для неё отныне существовала лишь гигантская боль внизу живота. Не вслушивалась и в рокочущие голоса. Отреагировала, лишь когда перед ней показалась фигура нового человека. Боль на секунды отступила, подавленная удивлением.

На вид парень был ровесником её брата. Скуластое лицо, распахнутая кожаная куртка, по плечам которой свободно рассыпались волосы. Он глядел на нее с каким-то странным выражением – в нём была жалость и в то же время надменная скука, и ещё что-то непонятное. А может быть, дело просто было в его глазах – не мальчишеских, глубоких, выцветших до белёсого мерцания.

Рэчел отчаянно глядела на него, ожидая, что сейчас он сотворит с ней нечто ещё ужаснее того, что уже произошло. Но вместо этого юноша тихо произнес:

– Бедная девочка.

Она жалобно всхлипнула.

– Милорд, к сожалению, я вынужден отнять у вас игрушку.

Мальчик полуобернулся к стоящему поодаль пытателю, потерявшему весь кураж.

Ликующее чувство освобождения затопило Рэчел, перекрыв боль. "Спасена!" Радость переполняла её, когда мальчик, не глядя, протянул руку к столику с инструментами, и даже тогда, когда сияющее лезвие большого хирургического ножа стремительно приблизилось к ней. Она просто ничего не успела понять до того, как огненная вспышка опалила горло и мрак обрушился на неё – в последний раз.

Сахиб грациозно отстранился от густой струи, хлынувшей из горла конвульсирующей жертвы, бросил окровавленный нож обратно на столик и повернулся к бледному Милорду, глаза которого при виде убийства азартно вспыхнули.

– Не стоит радоваться, сэр Уолтер, – покачав головой, насмешливо проговорил он в лицо лорду. – Лелеять этот нож в качестве компромата на меня бессмысленно. Видите ли, у меня уже давно нет отпечатков пальцев…

Он поднёс к самым глазам опешившего Милорда растопыренную кисть. На подушечках пальцев, действительно, была совершенно гладкая матовая кожа.

На Милорда было страшно смотреть: припачканное кровью лицо серело, волосы прилипли к мокрому лбу, перед халата залит кровью.

– А вот у вас они есть, – продолжал Сахиб неторопливо, почти лениво. Его ломающийся юношеский голос звучал в этой обстановке совершенно нереально. Да и вся его фигура была неуместна здесь, словно какая-то глупая девочка налепила героя комикса на репродукцию Босха.

– А ещё есть ваше семя, сэр Уолтер. На скомканном бумажном платочке. Очевидно, утихомиривая ту девицу в Сохо, вы перевозбудились… Кстати, как давно у вас появилось это маленькое хобби?

Милорд подавленно молчал.

– Скоро будет семь лет, – сам ответил Сахиб. – На самом деле, думаю, вы всё решили гораздо раньше, не зря же изучали в Кембридже хирургию, вопреки воле вашего отца.

Юноша неопределенно улыбнулся в лицо молодого аристократа. Тот с вялым удивлением отметил, что несколько зубов Сахиба явно поражено кариесом.

– Вы что же думали, – голос постепенно приобретал льдисто-металлические нотки, – если вы пользуетесь возможностями Клаба для обеспечения своих страстишек, мне об этом не станет сразу же известно?

Слова президента Клаба гвоздями вбивались в мозг милорда, но он продолжал упорно молчать, глядя в выложенный зеленоватым кафелем пол.

– Сэр Уолтер, вы были правы в одном: Клаб не интересует ваша личная жизнь во всех ее аспектах… – Сахиб сделал многозначительную паузу. – Но! Лишь до тех пор, пока она не входит в противоречие с интересами Клаба. И я вас поздравляю…

Милорд встревожено поднял голову.

– Она вошла в такое противоречие.

Сахиб слегка присел на столик. Тихо звякнули хирургические инструменты.

– Полиция кое-что раскопала, – кивнул он на невысказанный вопрос собеседника. – Она идет по вашим следам.

Взяв блестящие изогнутые ножницы, стал рассеянно ими пощёлкивать.

– А что вы хотите, – пожал плечами после короткой паузы, за которую Милорд пытался уяснить услышанное. – Больше двухсот бесследно пропавших за семь лет проституток. Эта, – он положил узкую ладонь на белый лоб Рэчел, одновременно закрывая вытаращенные в агонии глаза, – двести четвёртая. Хорошо хоть, охотились вы не только в Лондоне…

Он ещё пощёлкал ножницами, о чем-то мимолетно задумавшись, потом продолжил отчитывать аристократа, как проштрафившегося школьника:

– Это недомыслие: думать, что если вы растворили тело при помощи оборудования, которого не может быть у простых маньяков, и слили останки в канализацию, дело завершено. Скотланд-Ярд славится упрямством и дотошностью. У них уже есть группа вашей крови, они знают… да, сэр Уолтер, знают… что, по крайней мере, трое из пропавших девиц мертвы. У них есть даже пара свидетелей, один из которых точно видел вас и дал внятное описание. Они очень близко подошли к вам, сэр.

При очередном щелчке ножниц неправильное лицо Милорда на мгновение отразило панику. Но тут же вновь приобрело невозмутимое выражение вельможи, исполняющего докучливую, но неизбежную обязанность.

Сахиб внимательно посмотрел на него.

– Милорд, – вновь заговорил он и стальные нотки в его голосе немного смягчились, – будь вы обычным скотоподобным маньяком, вы бы близко не подошли к Клабу. Однако мне известно, что ваши… э-э… увлечения не только патология, но и благородная дань традициям. Потому я счел возможным ввести вас в правление. Но, теперь, повторяю, вам придётся с этим покончить. Мы не имеем права рисковать.

Милорд упрямо вскинул голову. Его звериные глаза блеснули.

– Поскольку вы сами признали, сэр, что моя личная жизнь…

– Бросьте, – устало прервал Сахиб, швыряя ножницы обратно на столик. – Мы, разумеется, прикроем вас: уберем свидетеля, удалим улики, организуем несколько ложных следов. Но вы дей-стви-тель-но перестанете убивать шлюх. До тех пор, по крайней мере, пока не будет совершено Деяние. А дальше… дальше никто не знает, что произойдет. Возможно, вам самому не захочется продолжать свой промысел…

При слове "Деяние" Милорд слегка передернул плечами, что не укрылось от Сахиба, но заговорил о другом:

– Вы прикроете меня, как прикрывали моего предка…

Сейчас смех Сахиба был невесел и сух, как шуршание мышей в соломе.

– Я так и знал, что вы на это надеетесь… Ваш предок… Сэр Уолтер, вы же не знаете об этой истории почти ничего.

– Я знаю гораздо больше, чем многие её исследователи, – надменно обронил Милорд.

Сахиб вновь рассмеялся, вставая со столика:

– Вот поэтому я и сказал "почти ничего", а те не знают ничего вообще…

Он чуть помолчал, словно решая, что говорить.

– Правда в том, сэр Уолтер, что столетней давности убийства проституток в Уайтчепеле были лишь публичной частью многоходовой разработки Клаба. Они имели целью оттянуть на себя общественный интерес, дабы в газеты не попала информация о… неких иных событиях… И ваш прадед, Джек Арнольд Александр Танкред, отлично справился с этой задачей.

Милорд был уже не в силах скрывать изумление.

– Да-да, – подтвердил Сахиб, глядя на него в упор, – я знаю, что правда передается в вашем роду, как величайшая тайна, от отца к старшему сыну. Знаю и то, что, кроме вас, ещё двое из ваших родственников решали поддержать эту традицию, правда, успехи их были куда как скромны. Ещё бы – они ведь не были клаберами…

– Вы хотите сказать, что Джек… Что он не был безумцем?

Президент пожал плечами.

– Думаю, был. Тогдашнее правление Клаба выбрало его исполнителем не просто так – было известно, что склонность к подобного рода эксцессам у него есть. Ведь и вам, сэр Уолтер, нравится то, что вы делаете, это увлекает вас, как любая страсть… Но ваш прадед, сделав своё дело, дальше жил тихо и смиренно, и никто его не заподозрил до самой смерти в весьма преклонном возрасте.

Милорд кивнул:

– Отец рассказывал мне про это. Еще тогда я подумал, что прадед не довёл дело до конца…

– Довел, довел, – с тем же неприятным смешком заверил Сахиб, – и вы тоже прикроете свою мясную лавочку. И хватит об этом.

Сахиб слегка потянулся, словно радуясь, что окончилась скучная работа и можно, наконец, приступить к игре.

– Вообще-то, я прибыл сюда не затем, чтобы улаживать всякую криминальную рутину… – широко улыбнулся он.

– Зачем же тогда, сэр? – было видно, что Милорд уже успокоился и мозг его работает с прежней эффективностью.

Они стояли в залитой светом и кровью комнате, у гинекологического кресла с раскромсанной девушкой, чьи ещё тёплые органы лежали в эмалированном лотке. Они вдыхали густой смрад бойни, но вели беседу спокойно, словно развалились в креслах библиотеки фамильного замка Милорда.

– Я прибыл ради другого вашего предка, память о котором также передается.

Лицо Милорда выразило искреннее недоумение.

– Что-то не припомню…

– Припомните, припомните… – заверил президент. – Речь об известном церемониале, который выполняет каждый мужчина вашего дома, достигнув совершеннолетия.

– О Господи! – воскликнул Милорд, энергически пожимая плечами. – Но ведь это чистейший вздор, и древность – единственное, что его оправдывает.

Сахиб покачал головой и медленно продолжил:

– Я заинтересовался им совсем недавно. Скажем…получив некую информацию. И потом – не сразу – вспомнил, что нечто подобное знаю из вашего досье. Я не настолько углублялся в вашу жизнь, чтобы помнить подробности. Слышал лишь, что речь идет о некоем старинном стихотворении, которое молодому представителю рода следует заучить наизусть и продекламировать в присутствии старейшин?

Милорд кивнул.

– Так вот, я должен его услышать. Все это основано на чистой интуиции. И я должен проверить её, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку. Прямо сейчас.

Теперь лицо Сахиба выражало азарт охотника, завидевшего, наконец, вожделенную лисицу.

Но Милорд вскинулся.

– Сэр, именно это я называю недопустимым вмешательством в личную жизнь! Тайны моего дома принадлежат моему дому!

Лицо президента Клаба неуловимо, но разительно изменилось – как-то потухло, подтянулось, осунулось, сквозь вечный загар проступила мертвенная бледность. Он поднял взгляд на Милорда. Из глаз дохнула страшная пустота, которую он всегда носил в себе. Взгляд этот был слишком знаком Милорду.

– Нет, нет, не надо!.. – почти закричал он.

– Тайны вашего дома, как и любого другого, принадлежат Клабу. И ваша никчемная жизнь, и невеликие способности, и позорная смерть – все это принадлежит Клабу. А значит, мне.

Голос оставался по-прежнему высоким, юношеским, но звучала в нем неодолимая ледяная сила, словно вещал с иной стороны бытия, где отменялись законы, логика и чувства мира людей. Милорд с тоскливым ужасом понял, что никогда ничего не сможет противопоставить этой силе.

Покорно склонил голову.

– Ну же, сэр, я жду, – Сахиб опять был обманчиво мягок.

Милорд, казалось, мучительно вспоминает полузабытые слова.

– И повелел коронованный мученик…

Милорд запнулся.

– Позвольте дать совет, сэр, – заговорил Сахиб, – вспомните всё, и прочитайте разом. Так будет гораздо легче и вам, и мне. Я, все-таки, тоже не великий знаток старофранцузского…

Милорд утвердительно кивнул. Помолчав еще немного, он набрал воздуха и разом произнес первую строфу:

 
   И повелел коронованный мученик,
   Не полагаясь на прихоти случая,
   Посланцам усердным могучего ордена,
   Которыми тысячи лье были пройдены,
   Древо доставить в десницу далёкого
   Князя юного синеокого…
 

Странные слова звучали в этой нечестивой студии, как тёмное заклинание под сводами осквернённой часовни. Яркий свет будто померк, сменившись тревожным мерцанием свечей, неустойчивому сознанию Милорда почудился отдаленный рёв тысяч воинов и адский перезвон сражения. Неподвижная фигура Сахиба как будто выросла, её тень накрыла всё, как тень херувима на страже у врат, которые не были вратами рая.

Видение миновало, лишь мелькнув в сознании. Милорд судорожно вздохнул и продолжил слегка дрогнувшим голосом.

 
  …Он «Сим победиши» напишет на знамени,
   К небу возденет меч свой прославленный,
   И двинет от края земного дальнего,
   От брега морского последнего, тайного,
   Крестную силу на рати неверные,
   Чем возвратит Божий Град несомненно…
 

Здесь Милорд запнулся уже не потому, что забыл текст. Неправильное лицо отобразило изумлённое понимание. Он пристально посмотрел на Сахиба, тот, холодно улыбаясь, кивнул.

 
  …Оммаж и фуа принеся победителю,
   Потомок обрящет удел прародителя.
 

Милорд взволнованно произнес последнее двустишие. Казалось, он был потрясен открывшимся смыслом того, что до сей поры считал ненужным хламом.

Обычно по лицу Сахиба сложно было установить его эмоции, но теперь было очевидно, что тот полностью удовлетворен. Да что там, оно просто сияло, как у мальчика, только что потерявшего постылую девственность.

– Да что же это?! – вскричал Милорд.

– Вот так, Уолтер, – засмеялся Сахиб, – оказывается, предок ваш имел прямое отношение к Игре и Деянию.

– Я забыл, с кого начался наш обряд, – признался Милорд.

– Очевидно, потому что Джек Потрошитель был вам куда интереснее Филиппа де Патте, – насмешливо предположил президент Клаба.

– Де Патте…Да, помню…

– Доверенный рыцарь короля Бодуэна Прокаженного. Де Патте нёс Артефакт в битве при Хоттине, убедив патриарха доверить его ему

– И спрятал…

– Ничего подобного, что засвидетельствовала ваша декламация этих довольно скверных стихов… Да, сэр Филипп был неважным стихотворцем. Но он знал, что в рифмованных строках устная информация живёт очень долго. Вот и пришлось мучиться бедному старому воину, исторгая из себя вирши.

– Но зачем?

– Затем, что король Бодуэн был Отрок и знал это.

– Откуда?

– Надо думать, просветили наши тогдашние партнёры по Игре. "Посланцы усердные могучего ордена".

– А князь синеокий?..

Сахиб недобро усмехнулся, став похожим на ощерившегося кота, и медленно произнес:

– Род Борджигинов… Это можно перевести как "синеокие"… Среди предков Тэмуджина всегда были блондины с синими глазами, что для тех краёв нетипично.

– Да-да, конечно, Чингисхан… – задумчиво проронил Милорд.

– Именно! – подтвердил Сахиб. – Больной Бодуэн не в силах был совершить Деяние, здесь успешно поработала Конгрегация. Но предшественники Artel`и успели до него добраться и убедить отослать Артефакт другому Отроку, о котором на Западе ничего не знали. Остается только догадываться, каким образом они смогли уговорить фанатичного христианина передать Крест язычнику…

– Пресвитер Иоанн… – осенило Милорда.

– Да, – кивнул Сахиб, – не сомневаюсь, что они использовали эту легенду, которую, возможно, сами и запустили в Европу.

– Факт остается фактом: Бодуэн решил удержать Крест при себе до смерти, но поручил Филипу де Патте после неё передать Артефакт агентам противника. Что тот и сделал, и хранил эту тайну, доверив её только стихам, переданным даже не сыну – кажется, он ему не слишком доверял – а внуку. Того даже звали…

– Бодуэн, – припомнил Милорд свое генеалогическое древо.

– Да, думаю, он был назван так по настоянию деда. И Бодуэн тоже передал тайну внуку.

– Филиппу, – вновь встрял сэр Уолтер.

– А этот Филипп каким-то неясным образом стал тамплиером, был арестован во время разгрома ордена и сожжен в 1310 году. Но до этого успел заставить своего единственного сына, рожденного ещё до вступления в орден…

– Да, я помню, кажется, Филипп был вдовцом…