Текст книги "Деяние XII"
Автор книги: Павел Виноградов
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Когда вернулся, стопки были опять наполнены, а Рудик, развалясь в кресле, жевал яблоко. Вид его Руслану чем-то очень не понравился – тот всё время отводил взгляд. Повеяло чем-то нехорошим… Садясь, Руслан в первый раз по-настоящему задумался, кто этот человек, так ловко втёршийся в его жизнь.
Но виски действовало. В ушах приятно шумело, и, в общем, Рудик представал не таким уж одиозным персонажем. Ну, пидор, ну, стукач… А как же ему не быть стукачом, раз он пидор?.. И если стукач, значит, пидор и есть… Под эти успокоительные силлогизмы Руслан опрокинул последнюю стопку, в процессе поймав на себе колючий, но при этом почему-то испуганный взгляд Рудика.
Эффект ударил сразу – у Руслана появилось ощущение, что его стремительно раскручивают. Почувствовал жуткую тошноту и попытался выбросить из себя принятую стопку. Но тошнота никак не переходила во рвоту.
"Б…дь! Подсыпал! – хаотично вспыхивали мысли. – Сейчас отрублюсь, а он вы…т! Сука!"
Он хотел вскочить с кресла и ударить неподвижного Рудика, но понял, что тело ему не повинуется.
…Уже очень давно, от самого детства, не посещал его этот томительный кошмар. Среди ночи он вскакивал с постели от безликого ужаса с воплем, в котором не было ничего детского и вообще мало человеческого: "Не переворачивайте! Переверните назад! Пожалуйста!" Он знал, что висит вниз головой в пустоте, и что помимо этой пустоты нет ничего. Мог делать что угодно: вскочить с кровати, кричать, бегать, хвататься за людей и предметы, но всё это было бессмысленно – завис где-то, где отсутствовало время и пространство. Самое страшное, что сам состоял из пустоты. Более того – был ещё ничтожнее пустоты, всего лишь её безымянным видением, трижды несуществующим. Невозможность подвергнуть небытие хоть какому-то изменению была безнадежнее биения мошки о крепостную стену. Отчаяние накрывало его погибельной волной, в которой он мог лишь беспомощно вопить.
Но где-то рождался свет. Постепенно понимал, что свет идет сверху. Значит, есть верх. Сразу после этого ощущал под ногами твердь и осознавал, что уже не висит в нигде. Свет был спокойный и добрый, как у ночника, только куда сильнее. Значит, есть покой и добро. Это немного успокаивало, он даже вспоминал своё имя. И тогда рядом с ним оказывался некто, кого он называл Прекрасным человеком. Руслан никак не мог запомнить его беспредельно красивое лицо, помнил лишь одежды – длинные, трепещущие, яркие, как огонь. И зелёную ветку в руке. Человек поднимал её, и они оказывались в роскошном саду, среди цветов и добрых зверей, человек говорил что-то важное и приятное, но что – Руслан всегда забывал. Здесь засыпал, спокойно и крепко, как надлежит ребенку.
А сейчас от ласкового и печального взгляда Прекрасного человека проснулся.
Рот был сведен гнусной сладковатой сухостью, голова продолжала замедленно, но тошнотворно вращаться, тело было неподъемно. Не раскрывая глаз, попытался сообразить, каким образом достиг такого состояния. Вспомнил Рудика. "Нажрались", – простонал мысленно. Возникло отвращение от перспективы идти с такого бодуна в школу, но тут ударила жгучая мысль, что всё куда хуже, очень, очень плохо. Вспомнил, как отключился, в панике прислушался к своему телу, ища признаки насилия. Какие они должны быть, толком не знал. Единственное, что понял – полностью одет, что немного успокоило. Он всё ещё, похоже, был в кресле. Слегка пошевелился. Вспыхнувшая в голове боль расползлась по всему существу.
С трудом сглотнул, чтобы разлепить рот. Открыл глаза. Полутемная комната предстала в затейливом ракурсе – как-то наперекосяк. Привычный беспорядок при этом приобрел черты апокалиптически зловещие. В лиловых тенях пол почти сливался с потолком, из окна сочился гнойный свет уличного фонаря. Все ещё стояла ночь.
Голову чуть отпустило. Он схватился за край стола, попытался встать. Но тут же сел назад при виде темного липкого следа, оставленного ладонью на столешнице.
Глядел на него несколько минут, мыслей не было. Внизу в неверном свете блеснул предмет, который там быть не должен: старый топорик, обычно валявшийся в кладовке вместе с прочим инструментом. Свесился с кресла, поднял. Слегка поржавевшее лезвие и топорище тоже вымазаны были липким…
С хриплым воплем вскочил и, как был с топориком, бросился на кухню. Машинально включил свет, огляделся бешеным взглядом. Всё, вроде бы, в порядке. Повернувшись, дернул дверь в комнату отца. Та легко открылась. Не глядя, шлёпнул выключатель. Вспыхнувший свет отворил ужас.
Это красное, мокрое… Теперь он видел: оно везде – и на стенах, и по полу во все стороны расходились дорожки кровавых следов. Огромная, уже подсыхающая лужа обрамляла сползшие на пол с дивана ноги. Он зафиксировался на них, чтобы не смотреть на превращенную в кровавое месиво голову, откуда на него саркастически смотрел чудом сохранившийся голубой глаз.
…Он не знал, сколько простоял, глядя на труп отца. Наверное, немного, потому что всё это время фиксировал на уровне фона какую-то возню на лестничной клетке. Потом были стуки в дверь, потом в неё забарабанили и, наконец, со страшным грохотом она вылетела. А он продолжал смотреть, не веря глазам, даже когда милиционеры отобрали топорик и заломили ему за спину руки.
Судебная коллегия по уголовным делам верховного суда РСФСР.
Определение от 1 декабря 1981 года.
(извлечение)
Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда РСФСР 26 ноября 1981 г. Загоровский Руслан Евгеньевич признан совершившим в состоянии невменяемости общественно опасное деяние, предусмотренное ч. 4 ст. 102 УК РСФСР.
В соответствии со ст. 59 УК РСФСР Загоровский освобожден от уголовной ответственности с применением к нему принудительных мер медицинского характера: помещение в психиатрическую больницу со строгим наблюдением.
Франция, замок Брасье, 13 ноября 1981
– Таки убейте меня, мсье Сахиб, тольки я ничуточки не понимаю, на шо нам сдался этот кусок гнилого дерева…
– Зато, мсье Жан, это отлично понимали ваши предки. Если я не ошибаюсь, среди них числится некий Иуда Кириак…
– Ой вэй! Тот Иехуда был безумным, совсем безумным! Ви подумайте – этот поц всего-то неделю посидел в яме и таки предал ам Исраэль! Бенехэм бехеймес! Не нужно мне такого предка, лучше пусть он будет предком Арафата!
– Вряд ли раис этому обрадуется… Но мне удивительны ваши сомнения. Вы прекрасно знали, чем занимаетесь, когда собирали остальные части Артефакта. А теперь, когда дело лишь за тем, чтобы найти последнюю, самую важную, и сложить головоломку, которая приведет нас к победе…
– Вэйзмир! Я же не говорю: "Не стану этого делать". Старий Жан будет делать и это, и то, и другое, и всё, шо ни велит ему Сахиб, потому что Жан уже так влип в этот гешефт, шо его не вытащит и сам машиах. Я только чуточку хотел знать, шо нам отломится со всего этого?
– Если бы я сам это знал… Но скоро узнаю. Все почти готово, не так ли, мсье Жан?
– Таки да, если ви об том мусоре, какой я уж тринадцать лет собираю по всему миру. 115 чурок и щепок, да ещё три ржавих железяки! Сказать, как мы разнюхивали, где они лежат, как тащили их и заменяли копиями – ви будете много и весело смеяться. Да шо я говорю, ви без того знаете… Но, барух Ашем, все они тут, в Брасье.
– Позже мы их посмотрим. Вы уверены, что в мире не осталось других частиц?
– Разве я всезнающий Б-г? Я просто виживший с ума мсье Жан. И я говорю: мне кажется, не осталось. Кроме той самой…
– Я верю. Много утрачено, но это неважно. Будет неважно, когда мы найдем пропавшую часть. И ещё…
– Да, Копьё… И скажите мне пожалуйста, к чему нам ещё это самое Копьё?
– Скажем так: существует некий ритуал, который, будучи выполненным мной, как главой Клаба, даст нам решающее преимущество в Игре… Но для этого необходимо иметь оба Артефакта.
– То Копьё…
– Да, то самое, которое так хотел иметь господин по имени Адольф.
– Он таки его поимел… Только это ему нисколечки не помогло.
– И не могло помочь, потому что он не представлял, как им пользоваться.
– А где, позвольте вас спросить, мсье Сахиб, был тогда Клаб, и с чего это тому поцу позволили завладеть такой важной вещью?
– Потому что для Деяния необходим главный Артефакт, а найти тогда основную его часть не было никакой возможности, ибо сделать это может один Отрок. Кроме того, мне самому тогда ещё было многое неизвестно, в частности, о роли Копья. Я ответил на ваши вопросы?
– Ой вэй, ваши ответы рожают новие вопросы. Таки Клаб танцевал с Гитлером?
– Таки да. И не вам об этом сокрушаться. Не ваш ли дедушка в сорок втором предложил генералу Роммелю помощь против англичан от имени "Борцов за свободу Израиля" – в обмен на обещание еврейского государства после оккупации Германией Ближнего Востока?.. И не через вашу ли семейную фирму гестапо договорилось с Сохнутом о переброске сионистов из Европы в Палестину?.. Я могу назвать ещё пару-тройку подобных акций.
– Это всё фаршлепте кренк. Ни дедушка, ни папа никак не думали, что фюрер и на самом деле такой сонэ Исраэль, каким представлялся. Да и потом дедушка говорил: "Из труб крематориев улетучатся последние остатки нашего галутного позора". Он ошибался, но кто же не ошибается в этом мире, скажите мне?..
– В денежном выражении, очень выгодно ошибался, насколько я знаю… Ну да ладно, меня ваши старые гешефты не интересуют. Так вот, Клаб использовал Адольфа, и использовал по полной программе. Одно время казалось, что он придет в регион Игры и мы будем вести раунд за его спиной.
– Значит, ви тоже в нём ошиблись…
Сахиб пожал плечами.
– Да, мы проиграли тот раунд. Но очень быстро восстановили преимущество. Не без помощи ваших дедушки и папы, надо сказать. А знаете, почему именно ваша фирма была выбрана для нужд Игры, а позже вас ввели в Клаб? Потому что некий Иуда имел непосредственное отношение к обретению Артефакта. За вашей семьей присматривали с тех самых пор, как его значение открылось нашим предшественникам. Все, кто имеет отношение к Артефактам – участники Игры. И только когда все они умрут…
– … таки тогда закончится Большая игра!
– В этом-то, мсье Жан, и весь цимес…
Юноша отвернулся к обрамлённому под готику окну. За ажурной балюстрадой открывался пейзаж, похожий на старинную открытку: в чистом осеннем зеркале мирной реки отражались аккуратные крыши деревни. Редкие люди на её улочках казались призраками. Неподвижные автомобили у домов были столь неуместны, что взгляд сразу отталкивался от них и устремлялся к белым стенам круглого форта. Основательно обглоданные временем, они упрямо хранили память о феодальной славе. В закатном солнце старым золотом сиял густой кустарник по берегам, кое-где проступала темная зелень сосен, среди которых уже висели первые лохмы вязкого вечернего тумана. Опустошённые пожухлые виноградники вдали смиренно ожидали зимнего сна, и продрогший художник у мольберта, безнадежно пытающийся выплеснуть вместе с красками свою тоску, похоже, уже наполовину растворился в гулкой ноябрьской пустоте.
Сахибу всё это было безразлично. Сидел, нахохлившись, как замёрзший воробей, не потрудившись сбросить короткую кожаную куртку. Грязноватые перепутанные кудри свешивались на светлые глаза, странные глаза, одновременно и бешеные, и холодные, и подернутые дымкой печали. Он казался безмерно далеким от этого изрядно ветхого охотничьего зала, чучел животных, оружия и старинных гобеленов, от милого старого замка в старой мирной стране.
Мсье Жан встревожено взглянул на него. Его угловатое, словно написанное кубистом, лицо отягощено было заботой, а иногда по нему проскальзывала гримаса, очень напоминающая страх. Нервно ткнул длинным кривоватым пальцем в кнопку пульта. Почти сразу двери бесшумно распахнулись, вышколенный слуга в расшитой ливрее внес старинный резной графин и два бокала, с изящным поклоном поставил поднос на стол. Сахиб, не глядя, мотнул головой, но мсье Жан всё же наполнил оба бокала золотистым местным вином.
Как и его гость, он чуял приближение великой развязки и никак не мог понять, что она принесет ему лично, от чего пребывал в легкой прострации. Истоки его частной разведки уходили глубоко в прошлое, может быть, ещё в наивное средневековье, когда между европейскими гетто и общинами Азии свободно циркулировали путники и их единоверцы всегда знали последние новости английского двора, секреты Святого престола и цены на шёлк в Кайфэне. Окончательно всё оформил дед мсье Жана, выдающийся человек, оставивший разветвлённую структуру, способную в кратчайшие сроки добыть любые сведения, и при этом ни от кого, кроме собственной семьи, не зависящую. Но что будет с этим семейным делом…да что там делом, вообще что будет с ам Исраэль в новом мире, наступление которого сулил успех Клаба?.. Мсье Жан не знал и не мог знать этого.
"Лоймир азой дер лебен мешиях", – пожав плечами, философски подумал он, обороняясь от тревожных предчувствий, и утешился глотком своего любимого вина.
Казалось, они так и будут вечно спускаться по длиннейшим лестницам. Сперва спуск радовал глаз чинной роскошью мрамора и изразцовых плиток, но чем ниже, тем темнее и уже становились переходы и лестницы. Фактически, они проникли во второй замок, выдолбленный под землей в известняке. Он углублялся в недра настолько же, насколько внешний устремлялся к небу. Сахибу пришла в голову аналогия с игральной картой. "Скорее, валет, чем король", – мелькнула у него мысль, когда они шли анфиладами переходов и галерей, под нависшими сводами, кое-где украшенными полуосыпавшейся прихотливой лепниной, мимо стеллажей с невзрачными, покрытыми клочьями пыли бутылками, содержащими пенистый напиток.
Дальше тянулись уже совсем узкие и грязные лазы. Электричество сюда проведено не было, пришлось включить фонарики. Их нервный свет периодически вырывал из темноты особо неприглядный кусок подземелья, с какой-нибудь кучей мусора, а может быть, и костей, или целую банду вниз головами почивающих летучих мышей, которые сразу начинали тревожно шебуршиться.
Наконец, остановились перед тяжелыми дверями, в световых пятнах фонариков выпукло выступила оковка – могучие полосы ржавого железа.
– Вот тут уже красивый король сам тамплиеров мучил, – нервно хихикнул мсье Жан и засунул в проем замка массивный старинный ключ, удивительно легко провернувшийся несколько раз. Дубовые створки, скрипя, подались. С трудом разбирая узор старофранцузской надписи над дверью, Сахиб прочитал: "Входите, господа, к королю, нашему властелину", – хмыкнул и переступил порог.
Обширное низкое помещение, как ни странно, было освещено электричеством из каких-то скрытых источников. Свет был тусклым, но открывал достаточно. Это действительно была камера пыток. Внушительная коллекция изощренных станков – всех этих потемневших, но от того ещё более жутких "ведьминых тронов", "сторожей колыбели", "скрипок сплетниц" и "железных дев", сама по себе способна была вызвать пароксизм ужаса у впечатлительного человека. Впрочем, клаберы к таковым никак не относились.
Однако с Сахибом случилось нечто странное. Внезапно он оказался… не в другом месте, просто это место стало другим. Тот же низкий зал, но освещал его теперь рваный свет факелов в железных зажимах на известковых стенах, которые выглядели куда белее, словно камни обтесывали совсем недавно. Чад был невыносим – к вони жжёной пакли обильно примешивались смрады крови и человеческих испражнений. Миазмов добавляла пылающая жаровня. На стенах и маленьких столиках были заботливо развешаны и разложены разнообразные щипцы, клещи, заточки, ножи и ножницы. Голоса звучали отрывисто и гулко, как лай возбужденных псов.
– Брат Филипп, вам надлежит, по доброй ли воле или по принуждению, ответить на наши вопросы.
Высокий человек во главе длинного стола был роскошно одет, но унизанная жемчугами сорочка и великолепная розовая котта казались мятыми и несвежими. Кое-где драгоценную ткань оскверняли тёмные пятна. Красивое бритое лицо в обрамлении кокетливо вышитого шёлком чепчика-кале, из-под которого выбивались некогда тщательно завитые локоны, выражало одновременно гнев и смертельную усталость.
– Что я должен ещё ответить? – речь еле теплилась.
Нагой, покрытый страшными ранами, человек лежал на грубом деревянном ложе, оснащенным с обоих концов валиками, к которым был крепко привязан за запястья и щиколотки, так, что не мог пошевелиться. Валики снабжены были большими воротами, у одного из которых стоял крепкий парень, одетый только в кожаный передник. Он ловил взгляд сутулого типа в алом балахоне, который, в свою очередь, ел глазами высокого вельможу.
– Сир, – распятый на столе пытался вложить в свои слова все жалобу, которая накопилась в нем за бесконечные дни истязаний, – я всё рассказал… Как плевал на Распятие, как отрекался от Христа, как услуживал телом своим похоти старших братьев… Что вам ещё нужно?.. Сир, умоляю, велите меня убить, я не смогу больше…
– Ты должен сказать… – вопрошающий порывисто встал, в его голосе чувствовалось огромное напряжение, – куда твой нечестивый прадед девал попавший в его руки после великого поражения…
– …Крест! – словно помимо воли разбитый рот вытолкнул это слово, и звучали в нем горечь и страх. – Это же всем известно… мне говорил это дед… а ему сам рыцарь Филипп де Патте… Было жарко, невозможно везти тяжесть по пустыне… Воды не было… Войска сделали привал и он…закопал его в песке. А потом неверные пошли в атаку… Граф де Шапмань…
– Твой злосчастный предок обманул его, за что теперь, без сомнения, горит в геенне огненной! – встрял изможденный священник в фиолетовой сутане. – В том месте, которое он показал, ничего не нашли!
– Монсеньор, пощадите! Я…я не знаю, куда он девался! Дед ничего не сказал мне об этом! – почти взвыл допрашиваемый в предчувствии неминуемой муки.
– Мэтр Жан, – вельможа глянул на мрачного человека, тот подал знак подручному, который изо всех сил навалился на ворот. Сам палач взялся за другой.
С отвратительным скрежетом валики пошли в разные стороны. Нечеловеческий вопль раздался под сводами. Тело жертвы неодолимо растягивалось, выгибалось посередине. При этом открылся ещё один источник мучений: ряд усеянных острыми шипами валиков под спиной. Они тоже проворачивались, глубоко пропахивая спину кровавыми бороздами.
Вопль был уже невыносим, но допрашивающие напряжённо слушали его, словно силились обнаружить в этих безумных звуках крупицу столь необходимой им информации.
Однако её там не было. Был отвратительный треск и много мочи, рванувшей из вялого бледного уда пытаемого в тот момент, когда кожа на его сочленениях одновременно хрустнула и суставы раскрылись, как плоды граната. Из расширяющихся алых трещин вывернулись белые бабки. Брызнувшая кровь смешалась с мочой, и смрад загустел так, что, казалось, его можно было месить руками. Человек взвыл в последний раз и обмер.
Вельможа дал знак палачу прервать пытку.
– Сир, – почтительно проговорил священник, – похоже, этот де Патте действительно не знает, куда девалась Реликвия. Невозможно поверить, что он сохранил под такими пытками тайну, буде его дед ему её доверил… Нам придётся убить его и продолжать поиски силами Конгрегации.
Король пожал плечами:
– Его сожгут вместе с остальными тамплиерами. Но я хочу быть доподлинно уверенным, что этот червяк говорит правду. Мэтр Жан, приготовьте раскаленное железо… И пусть он очнётся.
Низенький палач угодливо поклонился. Ведро воды частично смыло с узника нечистоты. Он застонал и пошевелился. Мэтр Жан отошел к жаровне и рукой в грубой перчатке взялся за вишнёвые от жара клещи…
Видение ушло так же нежданно, как и явилось. Судя по всему, в реальном мире прошли доли секунды. Во всяком случае, когда Сахиб осознал себя в современности, они всё ещё стояли у порога старинной камеры пыток. Мсье Жан, похоже, так и не понял, что президент Клаба только что совершил путешествие в прошлое. Но тот привык к творящимся вокруг него удивительным вещам, потому отложил происшествие в запасники сознания и внимательным взглядом скользнул по залу.
У дальней стены в окружении густых теней стоял один из атрибутов его видения – широкий стол-дыба. Хоть и побитое временем, орудие пыток пребывало, судя по всему, во вполне рабочем состоянии – даже веревки на вороты были намотаны новые и крепкие. Но сегодня оно служило иной цели.
Сахиб быстро осмотрел разложенные на нем предметы.
– Он что, так здесь и хранится? – не оборачиваясь, бросил мсье Жану.
– Что ви, что ви! – замахал тот руками. – Эдакая ценность! Тольки в сейфе, в сокровищнице, на уровень ниже. Там стальные двери аж на восемь тонн весом! Туда и уж не проскользнет, ви можете мне поверить. А сейчас я всё здесь разложил вам показать – тут спокойно, пока клиентов нету, – мсье Жан опять хихикнул.
Сахиб кивнул, рассматривая разложенные на алом шёлке куски и кусочки очень старого дерева. Их было много и лежали они в определенном порядке, составляя нечто вроде длинного бруса, причем, сразу было видно, что отсутствуют значительные его фрагменты. Но, в общем, форма предмета была ясна. Рядком были разложены три длинных – больше десяти сантиметров – искривленных гвоздя грубой ковки.
В голове Сахиба билось настырно и отчаянно:
Он не мог понять, почему, когда он стоит на пороге великой власти, душа его способна откликнуться на это лишь чужим жалобным пением. Попытался усилием воли остановить навязчивый куплет, но когда ему это удалось, грянула беспредельная тишина. Словно бы он вновь исчез из этого мира, вернее, мановением могущественной воли вышвырнут из него. Но на сей раз не попал ни в какой другой, завис где-то в беспредельном, не поддающемся описанию и определению, но убийственно реальном. Все маски его неестественно протяженной жизни осыпались жалкой трухой, он не имел больше имен и званий. И лишь эти кусочки дерева предстояли перед ним, словно были единым величавым существом, взирающем и ВИДЯЩИМ его так, как никто никогда не видел, и даже мысль о столь полном видении невыносима. Если бы стоящий позади мсье Жан посмотрел сейчас в его глаза, наверное, убежал бы отсюда, из своего замка, из этой страны вообще, и забился бы в самую неприметную щель мира, – лишь бы не нашёл его этот взгляд ожившего мертвеца, несущий ужас, какой неспособна вместить человеческая душа.
Впрочем, и это озарение заняло лишь доли секунды, Сахиб вновь осознал себя, когда в него вернулось тягучее пение:
– Crazy, over the rainbow, he is crazy.
США, Калифорния, кампус Строссовского университета, 23 ноября 1981
– Только не говори, что прилетел, чтобы заняться се-ексом со старой негритянской мамашей, всё равно не поверю.
– С чего ты взяла, что я хочу это сказать? Конечно нет… Ну-ну, не обижайся!
– С чего ты взял, что я обиделась?
– Бэби, у меня была довольно долгая жизнь, за которую я кое-чему научился. В том числе и читать лица. Я всю дорогу думал, как буду спать с тобой. Это правда.
– Я знаю… А теперь к делу. Только прекрати курить свою дурь.
– Она помогает мне сосредоточиться – твоя жопа меня слегка взволновала.
– Да по-ошёл ты…
– Бэби, ты хочешь завести меня снова?
– Да.
– Поздравляю, тебе это удалось…
Она не понимала его и это иногда злило. Вернее, вызывало чувство неполноценности, что просто выводило её из себя, поскольку было ахиллесовой пятой целеустремленной Дульси. Сколько себя помнила, всегда боялась быть хуже, чем другие. Главной причиной, конечно, был цвет кожи. Боль от множества детских унижений на расовой почве трансформировалась в настойчивое желание стать лучше, умнее и красивее (да, именно так!) злых белых, которые не пускали её в детстве в цирк и библиотеку, а потом гнали из мотелей и подавали в ресторанах под видом еды всякую дрянь. Тогда она ненавидела этих людей, и не была уверена, что сейчас полностью преодолела это. Слово "белый" оставалось для нее не то чтобы ругательством, а знаком чего-то неприятного, бледного, покрытого красными бугорками прыщей, испускающего кисловатый душок. Она ощущала себя выше их, особенно с тех пор, как окончила университет и доказала всем, а, главное, себе… Что доказала, точно сформулировать было трудно, но с тех пор ненависть стала чуть притуплённой. Впрочем, во время пары фотосессий для порножурнала, в которых она участвовала, скорее, от юношеского максимализма, она наотрез отказалась сниматься с белым партнером. Её немногочисленные любовники всегда были из братьев. До Сахиба.
Когда этот белый мальчик, который, как она очень скоро поняла, вовсе не дитя, а некое непонятное существо, вдруг стал подавать ей традиционные сексуальные сигналы, первое, что она почувствовала – испуг. Решила, что он добивается её с какими-то тёмными целями. Позже, когда уверилась, что это обычная мужская похоть, почувствовала жгучее любопытство, и – тоже жгучую и тоже похоть. Тело Сахиба, его голос, руки, а, главное, странные светлые глаза возбуждали, как ничто и никогда.
Но и спустя несколько лет близости она не понимала того, чьё тело лежит рядом с ней. Когда он бывал насмешлив или разозлен чем-нибудь незначительным, казался ей ребенком, неумело играющим во взрослого. Но когда видела его в работе или в настоящем гневе, внутри её все сжималось от ощущения неодолимой грозной силы.
Она пыталась узнать о нем хоть что-нибудь и кое-что даже узнала. Могла бы покопаться и дальше, но неосознанный страх, что он проведает об этих расследованиях, остановил.
А ещё – ещё она хотела его так же, как и раньше.
Развесёлая калифорнийская луна заглядывала в окно комнаты на втором этаже домика для преподавателей в центре кампуса. В её свете желтоватые стены под красной черепицей крыш выглядели ещё невесомее, чем днем. Впечатление легкости бытия усиливали вверх устремленные стволы пальм. Улочку перед домом неторопливо пересекла страдающая бессонницей белка.
Несмотря на то, что бешеное солнце палило весь день, ночью стало довольно холодно. В эту пору дома тут не отапливались. "Надо бы разжечь камин", – смутно подумала Мэм, но сама мысль заставила её передёрнуться. Она и так озябла, когда оказалась под одеялом одна: Сахиб встал и, как был обнаженный, опустился в широкое кожаное кресло. На него холод, похоже, никак не действовал, и, конечно, пылающий камин ему был не нужен.
– Боишься, чу-увак? – губы Мэм раздвинулись, явив блудливую дырочку между передних зубов.
– Опасаюсь, что пойдем по новому кругу, – проговорил Сахиб. Несмотря на неглиже, внутренне он был уже собран. – А время не ждёт.
Улыбка Мэм пожухла.
– Итак, – продолжал президент Клаба, сделав вид, что не заметил обиды любовницы, – проект "Центурион".
Приподнявшись на локте, Мэм кивнула. В ней промелькнуло ощущение нелепости ситуации: из постели отчитывается перед голым мальчишкой. Но неловкость быстро исчезла. В комнате повисло напряженное ожидание.
– Увы, не могу порадовать вас, сэ-эр. Я так и не представляю, каким образом завладеть артефактом, называемым Копьё центуриона Лонгина, – всё же, в её ставшим сухим голосе пряталась обида.
– Я сразу понял, – кивнул Сахиб, – оттягивал момент, когда ты скажешь…
Забыв обидеться в очередной раз, она удивленно посмотрела на него: этот непостижимый человек так простодушно признавался в инфантильном нежелании слышать плохие известия… Её широко распахнутые глаза и чуть оттопыренная губа над тяжеловатым подбородком производили впечатление умилительное и слегка комичное, как от симпатичной мартышки в зоопарке. Сахиб слегка ухмыльнулся и продолжил, будто вслух договаривал начатое мысленно:
– Тебе не по душе это задание, Дульси.
– Я бы сказала, оно мне непонятно… – проговорила Мэм, – до сих пор не могу представить, зачем тебе эта железка.
– А зачем она была нужна другим?.. Ты знаешь, Гитлер умер через час после того, как Копьё нашли твои янки…
– Да, это написано у Паттона. Совпадение, я думаю… И вообще, это неважно.
– Правильно. Важно, где оно находится сейчас.
– Это я узнала. Хотя сначала была уверена, что проблемы нет – оно в Венском дворце с тех пор, как мы возвратили его Австрии…
– Но потом выяснила то, что я и так давно знаю: ваш бравый генерал подсунул австрийцам подделку?..
– Не совсем подделку, это тоже старинное копье, которое только немножко подработали – люди Паттона раскопали его в другом музее, кажется, во Франции.
– В Бельгии.
– Да, в Бельгии. Не представляю, как он на это решился.
– Очевидно, настояли братья.
– Да, Орден Саркофага. Тогда в него входил и президент.
– Нынешний тоже входит.
Мэм кивнула:
– Самая тайная организация в моей стране. Я сначала думала, что это масоны…
– К масонам она имеет только то отношение, что высшие иерархи почти всех ваших лож входят в Саркофаг… – пожал плечами Сахиб.
Пошарив в беспорядочно сваленной на полу одежде, извлек свою вечную игрушку. Похоже, в этом деле он действительно был мастером – умудрялся вертеть йо-йо даже развалясь в кресле. Диски резво летали, а он глядел в лицо Мэм, ожидая продолжение отчета. Она опять зябко поежилась.
– Я узнала это совсем недавно, пришлось задействовать связи в Белом доме, и то просто повезло, нашелся один живой человек в курсе той истории.
Сахиб кивнул одновременно с замысловатым движением кисти.
– Паттону приказали подменить Копьё и передать его совету ордена, что он и сделал. После чего ему устроили автокатастрофу. Копьё использовалось в нескольких ритуалах, а после войны распоряжением секретаря казначейства отправлено в…
– …Форт Нокс, – закончил Сахиб, ловко поймав йо-йо в раскрытую ладонь.
– Ты знал?.. – вскинулась Мэм.
Ладонь выпустила диск и он вновь запрыгал у неё перед глазами.
– Дульси, за кого ты меня принимаешь? Я это знал, когда ты ещё играла со своей любимой плюшевой обезьянкой… Неужели ты думаешь, что Клаб не следит за перемещением артефактов?
– Тогда зачем же, чёрт тебя дери, ты заставлял меня вынюхивать все это?!
Сахиб лениво улыбнулся ей сквозь почти сплошной барьер бешено вращающегося йо-йо.
– Затем, например, чтобы щёлкнуть тебя по твоему негритянскому носику…
– Ах ты!..
Со своей бесшабашной юности госпожа профессор не употребляла столь смачных выражений, самым незатейливым из которых было: "Полжопы грёбаной дохлой летучей крысы!" Сахиб даже вновь пригасил вращение игрушки, слушая с нескрываемым восторгом.
– Ну, ты даёшь, сестрёнка, – рассмеялся он весело.
Она выдохлась и только бешено вращала глазами, возмущенно раскрывая рот, как извлеченная на воздух рыба.
– Послушай меня, – Сахиб стал строг, но глубоко в глазах мельтешили лукавые искорки, – я ничего не делаю просто так, ты знаешь. Конечно, мне забавно было сейчас тебя слушать, и только ради этого стоило отколоть такую шутку. Но дело есть дело. Ты что думаешь, я из-за твоей сладкой шоколадной жопы ввел тебя в Клаб?..
