Текст книги "Деяние XII"
Автор книги: Павел Виноградов
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Берегись, Дульси. Это не для тебя. Оно… знаешь, оно кушает маленьких девочек…
Он опять захихикал.
Из скрытых колонок предостерегающе доносилось:
2
Он мою защиту разрушает —
Старую индийскую – в момент, -
Это смутно мне напоминает
Индо-пакистанский инцидент.
Владимир Высоцкий «Игра»
СССР, Энск, 11 – 20 сентября 1981
После эмоционально перегруженной пятницы, суббота предстала бедной и тёмной. Утром Руслан, несмотря на запрет таинственного «майора Иванова», сходил в секцию. Там, неожиданно для себя, бросил на пол одного из самых сильных парней в своей категории, принудив его судорожно захлопать ладонью по плечу, признавая поражение. Но это нисколько не обрадовало его. После слов Палыча он внимательно присмотрелся к тренеру и нашел того заурядным и неинтересным. Он, кажется, озабочен был лишь отбором наиболее перспективных учеников для получения разрядов, а честолюбивые его мечты поднимались не выше, чем перспектива участия воспитанников в областных чемпионатах, и, может быть, если повезет – во всероссийском первенстве. Был невзрачен, редко стирал кимоно, допускал ошибки, демонстрируя приёмы. Оживлялся, лишь когда вёл занятия с женской частью секции. Тогда ходил гоголем, смотрел орлом и очень часто показывал девчонкам, как поставить блок или совершить захват. При этом ладони его, словно невзначай, надолго задерживались на их телах.
Похолодало, болезненно моросил обессиливающий дождь, но Руслан шел из секции длинной дорогой, чтобы позже оказаться дома. Он хотел идти под хлипким дождем и думать про губы Инги. И совсем не хотел домой. Суббота – отец снова будет пьян. Не то чтобы Руслан способен был возненавидеть папу по этой причине, просто ему тяжело и стыдно было смотреть на его мучения. Мама умерла два года назад, так, что они и опомниться не успели – саркома сожгла её за четыре месяца. Все это время в памяти Руслана было исполнено прерывистых маминых стонов.
Разумеется, на кухне уже позвякивало стекло, воняло "Беломором", доносился хриплый кашель.
– Папа, я пришел! – крикнул он и сразу скользнул в свою комнату, не слушая вопроса отца, заданного уже изрядно тягучим голосом:
– У-ужинать бу-удешь?
Он поужинает потом, когда, проигнорировав все громкие звуки – топот, пение, ругань – дождется, пока они стихнут, пройдет на кухню и поднимет с пола смертельно пьяного мужчину. Дотащит его, пытающегося что-то говорить, советовать, воспитывать, жаловаться, петь и читать стихи, до кровати, разденет, укроет одеялом и выключит свет. Потом, возможно, придется подтирать блевотину на полу. Как повезёт.
Мелькнула было мысль позвонить Инге, но говорить с ней в маленьком коридорчике, безо всякой двери переходящем в кухню, не хотелось. Потому он просто лежал на кушетке, закинув руки за голову. Из магнитофонных колонок доносилось:
Daddy's flown across the ocean
Leaving just a memory
A snapshot in the family album
Daddy what else did you leave for me
Daddy what d'ya leave behind for me
All in all it was just a brick in the wall!
All in all it was just bricks in the wall… [5]5
Папа полетел через океан
Отъезд просто памяти
Снимок в семейном альбоме
Папа, что еще сделало Вас, уезжает в меня
Папа, что дни оставляют позади для меня
В целом, это был просто кирпич в стене!
В целом, это были просто кирпичи в стене…
[Закрыть]
Он не очень увлекался роком, вообще музыкой, предпочитая книги. Но этот концерт чем-то цеплял его. Печалью обездоленности или бунтарской страстью, или колдовским психоделическим дурманом… А может быть, призрачной и бредовой, но надеждой на выход.
Отец уже орал что-то непотребное, Руслан не обращал на него внимания, протирая взглядом давно не белёный потолок. События недели не то, что проходили перед ним: память о них существовала одновременно, словно ряд раскаленных гвоздей, терзающих взбаламученный мозг.
В прошлую пятницу шёл в школу, прислушиваясь к движениям за спиной – нападение, а особенно комментарий на него Палыча оставили резкое ощущение опасности. Впрочем, вскоре разозлился на себя и постарался игнорировать тревогу. Даже преуспел, напоминали о вчерашнем только ноющие бок и плечо, да пощипывание в разбитом носу.
Но лишь придя на урок истории и увидев там Зою Александровну – крашеную блондинку в возрасте, обозленную на весь свет, а больше всего на учеников, вспомнил слова Палыча. Все же поднял руку и спросил:
– А Пал Палыч где?
– А тебе, Загоровский, другие преподаватели не подходят? Обязательно столичные светила? – ехидно прощелкала Зоя, именуемая школьниками Швабра, изводя презрительным взглядом.
– Просто хотел узнать, – сдержавшись, ответил, глянув исподлобья.
– Он взял отпуск по семейным обстоятельствам, – снизошла училка, но тут же вытянула его к доске и, с удовольствием придравшись к какой-то мелочи в ответе, влепила "тройку".
Последующие дни добавили смуты. В воскресенье Руслан устал сидеть, исходя от тревоги, дома, и с готовностью вышел во двор, услышав в телефонной трубке полный ликующего ужаса голос соседского пацана Женьки:
– Русь, пошли на Базу, говорят, там парень разрезанный на рельсах лежит!
Руслан потащился за ним, к Базе – старому заводику по перегонке нефти. Прямо по жилым кварталам от него шла узкоколейка, по которой иногда влачился с частыми остановками длиннющий поезд бензиновых цистерн.
У перехода через рельсы толклась кучка любопытствующих. Там действительно лежал труп – вообще-то, не редкость в этом месте, где рельсы пересекала пешеходная дорожка, и многие нетерпеливые мужчины, выскочившие в ближайший гастроном за добавкой, не дожидаясь, пока стоящий поезд освободит проход, отчаянно ныряли под колеса.
Руслан уже не раз видел мертвых, и вид их не особенно его впечатлял. Правда, такого он ещё не видел: нижняя часть тела со странно перекрученными ногами лежала на дорожке, а торс с головой – на другой стороне поезда. Между ними на шпалах в беспорядке были разбросаны какие-то желтоватые органы. Крови, как ни странно, было не так уж много – кое-где, вязкими черными пятнами.
Руслан с отвращением поглядел на ноги покойного – в ношеных американских джинсах, перехваченных заляпанным кровью модным матерчатым поясом, перевел взгляд на стоптанные кроссовки, одна из которых лежала в стороне, открыв позорно грязный дырявый носок, и, словно что-то его тянуло, перешел с возбужденно сопящим приятелем на другую сторону – к торсу. Вот здесь его достало по-настоящему. Бескровное, припачканное белой пылью лицо с раззявленным ртом выглядело уже и не лицом, а воплощенным безмолвным воплем. Но не поэтому к горлу Руслана подступила смертельная тошнота. Просто он узнал его. Это был парень со скрипучим голосом, гопник, который пытался его убить.
– Пойдем-ка отсюда, – проговорил он и почти потащил жадно оглядывающегося Женьку.
Они пришли туда, где блок гаражей примыкал к глухой ограде детского сада, оставляя немного пространства. Воняло стылой мочой с сухими фекалиями, валялись бычки и бутылки из-под спиртного. "Сачкодром" был оборудован несколькими магазинными ящиками из тонких деревянных плашек. На них и уселись.
Руслан достал пачку "Опала", протянул сигарету Женьке, закурил сам. Приятель избегал смотреть ему в глаза. Подозрения Руслана переросли в уверенность.
– Слышь, Жэка, – произнес он лениво, словно чтобы заполнить затянувшуюся паузу, – тебе кто про этого жмура впарил?
Женька побледнел и опустил глаза.
– Да не помню я, пацан какой-то во дворе…
– Я-ясно, – протянул Руслан, пристально глядя на него. Занимаясь в школьном драмкружке, он открыл силу пристального взгляда в упор. Важно было лишь выдержать паузу, и тебе расскажут всё, что надо. Впрочем, наверное, было в его взгляде нечто, усиливающее эффект. Во всяком случае, метод этот он до сих пор применял успешно.
Женька робко поднял взгляд.
– Слушай, Русь, не пацан это был, – наконец, тихо произнес он.
– А кто? – все так же лениво спросил Руслан.
– Да мужик какой-то, – чуть не плача признался Женька. – Дяденька такой, знаешь, как учитель. А может, мент…я знаю?..
– Ну и что он?
– Да ничего. Подошел, назвал меня по фамилии и говорит…
– Что?
– "Загоровский, – говорит, – друг твой?" Я говорю: "Ага" "Позвони ему, – говорит, – и идите на Базу, там на рельсах труп разрезанный лежит" Посмотрите, мол, вам интересно будет…Русь…
– Что?
– Лажанулся я, – Женька от стыда весь извелся.
– Почему?
– Х… его знает… Чё-то не то там. Он мне чирик за это дал, просекаешь?..
– За то, что меня на трупака глядеть поведёшь?
– Ну, типа… Чё за дела тут вообще?..
– Сам не врубаюсь… А фигли ты башли-то взял, а?.. – Руслан поглядел на Женьку грозно.
– А ты бы не взял?.. – заменжевался тот.
Руслан пожал плечами.
– Ладно, проехали… Ты это…чирик у тебя?
– Ага.
– Ну и пошли за портвешком в аквариум. Я чё, зря вылез что ли?..
– Русь, я на вертак коплю…
– Не х… жабиться, за меня же забашляли… И вообще, у меня день рождения завтра.
– А, точно!.. Ну, это, поздравляю!
Два "огнетушителя" загасили тревогу, почти избавив память от кричащего лица.
Он давно знал, что за ним приглядывают, но гнал эту мысль, как упорную муху, раз от раза садящуюся на болячку. Уже несколько лет замечал заинтересованные взгляды незнакомцев, иногда вежливые и доброжелательные люди расспрашивали о всяких пустяках: как живёт, не болеет ли, слушается ли родителей, что читает. Потом они (для него это уже были "они") куда-то девались, он даже немного расстроился. Но вскоре понял, что "они" всё ещё рядом.
Лысый старик… Впрочем, это Руслану показалось, что старик, хотя тот был просто сед, как лунь – и остатки волос, и окладистая борода, но фигура была крепкой. Впервые он появился, когда мама еще была жива – на конкурсном спектакле школьного драмкружка в городском дворце пионеров. Конкурс был важным, среди зрителей, говорили, имелись какие-то большие начальники, то ли из обкома, то ли по комсомольской линии. Кружок Руслана представлял идеологически выдержанный спектакль по пьесе безымянного автора – о настоящем человеке летчике Алексее Мересьеве. Шеф особенно одобрил выбор произведения, подсказанный руководителю кружка – немного малохольному учителю пения – никем иным, как Русланом, который сыграл и главную роль.
Произведение было в стихах:
Товарищ Мересьев летел в самолете,
С подбитым мотором летел.
Задел за верхушки высоких деревьев,
И это спасло ему жизнь…
Руслан превзошел самого себя. При мрачном вступлении хора мальчиков:
Он скоро очнулся в глубоком сугробе,
Hо на ноги встать он не смог.
Он полз, весь истощий, он полз три недели, —
стеная и подтягиваясь на руках, он прополз поперек грязноватой сцены так убедительно, что зрители (в основном, родители актеров) замерли в скорбном молчании. Трагизм достигал апогея при замогильном речитативе девочек:
– Гангрена, гангрена! Ему отрежут ноги!..
На этих словах Руслан обессилено замирал. Бросив при этом взгляд в зрительский зал, среди печальных и напряженных лиц, уловил откровенную усмешку кряжистого седого старика в первых рядах. От него исходила такая удивительная волна весёлости, что сам Руслан едва не расхохотался, чем, несомненно, немало шокировал бы публику.
Спектакль не победил по одной причине: кто-то выяснил, что никакой такой пьесы никогда официально напечатано не было, а текст актёры разучивали с машинописных листов, принесенных Русланом. Был скандал. Шеф рвал и метал, требуя выдать источник крамолы. Руслан стоял намертво, утверждая, что листочки нашел в макулатуре и решил, что это хорошая пьеса о герое, а не какое-то антисоветское издевательство. Другого сказать не мог: листки получил от мамы… Тогда Шеф ему поверил, потому из школы он не вылетел. Должен был вылететь из драмкружка, но тут неожиданно возвысил голос учитель пения: он (и не только) считал, что без талантов Руслана кружок не имеет смысла. Поскольку драмкружок был весомой частью ежеквартальной отчетности в районо, Шеф махнул рукой и оставил Загоровского в покое. Тем более что так и не понял, какая именно крамола заключалась в трагических стихах про советского лётчика…
Второй раз он увидел старика уже на промокшем под осенним дождем татарском кладбище – на похоронах матери. Тот стоял поодаль, будто просто пришел к кому-то из своих. Но глядел при этом на Руслана. Которому, впрочем, он тогда был настолько безразличен, что тут же забылся. А вспомнился только через несколько месяцев.
Пока мама была жива, Руслан, до безумия любивший читать, жил, как в сказке. Ему стоило лишь сказать Асие, что он почитал бы такую вот книгу, как вскоре она её доставала. Даже каких в библиотеке быть не могло. Может быть, изо всех энских мальчишек он был единственным, читавшим, например, литературный источник бешено популярных гэдээровских фильмов про вождя Виннету – романы Карла Мая, наглухо запрещенного за то, что имел несчастье быть любимым писателем Гитлера. Но мама неизвестно где достала пару ветхих дореволюционных брошюр издательства Сытина.
По мере взросления книги становились серьезнее, иной раз и опаснее. Как-то мама извлекла с нижней полки кладовки книжку, при этом строго сказала, что говорить про неё никому нельзя, потому что из библиотек она изъята, но она, мама, умудрилась припрятать один экземпляр. Заинтригованный Руслан прочитал довольно занудную звёздную фантастику, не очень понял, в чём там крамола, и положил назад в кладовку. Немного позже до него, конечно, дошло, что писатель в виде жуткого инопланетного режима рисует советское общество, но, на вкус Руслана, делал он это не интересно.
Были и другие такие книги, и даже машинописные листочки с действительно полноценной антисоветчиной. Отец часто приглушенно ругался с матерью из-за этих идеологических диверсий, но чуть взбалмошная и романтичная Асия упрямо твердила, что сын должен развиваться, а чтобы развиваться, надо читать всякие книги, в том числе и запрещенные. Все эти скандалы заканчивались тяжелым вздохом отца: "Ну ты, кня-яжна…", – и родители мирились.
Месяца через два после её смерти Руслан записался в другую библиотеку – в материнскую, конечно, ходить не мог. Брал книжки, иногда интересные, но так, ничего сенсационного. Одна пожилая библиотекарша почему-то часто заговаривала, советовала то да сё, что-то приносила из загашников. Наконец, стала таскать ему книги из взрослого отдела. И он читал этих писателей, которых не проходили в школе – Кафку, Сэлинджера, Камю, Сартра – увлечённо, но не особо заморачиваясь их мрачными взглядами. Ему больше нравились Бабель и Зощенко, или жутковатые рассказы Грина, так не похожие на приторные "Алые паруса". А от "Мастера и Маргариты" просто пришел в многодневный восторг.
Руслан и не думал, с чего это он впал у тетки в такой фавор, пока не увидел выходящего из библиотеки знакомого белобородого старика. Тогда ему всё стало ясно. Постоял немного, насвистывая, а потом нырнул в библиотеку – за новой порцией корма для непрестанно требующего жрать мозга.
…Он прислушался. Отец на кухне уже мычал что-то невнятно. Скоро его можно будет забрать. Поморщившись от боли в боку, снял с полку последнюю книгу, взятую у доброй тётки, и попытался читать. Он уже знал один роман этого автора – о беспросветной жизни некого старпёра, которого посредством какой-то дури учат уму-разуму две угоревшие вешалки. Но это было что-то другое – сложное, многозначительное, приправленное странными виршами.
Руслан никак не мог принять рассуждения автора по поводу долга. Само это слово было ему неприятно. Он совсем не чувствовал, что должен кому-то или чему-то. Наоборот, полагал, что мир должен ему – свободу, которой он никогда не знал, но стремился к ней изо всех сил.
В четверг, задумавшись об этой фигне на уроке, по привычке вытянул руку, а когда вспомнил, что вместо Палыча Швабра, было уже поздно. Пришлось спрашивать эту козу:
– Зоя Александровна, что такое долг?
Историчка, решившая, что паршивец над ней издевается, пошла красными пятнами. Класс с интересом замер, в надежде, что Русь решил опасно приколоться – периодически с ним такое случалось, всегда неожиданно и интересно. Однако Руслан, поняв по дрожащей шее и бешеным глазенкам, что вот-вот раздастся пронзительный вопль, поспешил предварить бедствие:
– Мне действительно это непонятно, – заверил он смиренно, – почему люди поступают так, а не иначе? Пал Палыч говорил про Наполеона, который пошёл на мост, где бы его точно убили. Но он взял знамя и пошёл, а солдаты за ним. Он выполнял свой долг, да? И они тоже? А что их заставило это сделать? Они же просто могли разойтись и не умирать…
Класс разочарованно стух – кина не будет, Руся понесло… Сникла и Швабра, до которой дошло, что её призывают исполнить педагогический долг, и от того, что она ответит, зависит, быть может, вся дальнейшая жизнь этого паршивца – так её, вроде бы, учили в институте. Но в голове у неё всё смешалось, и она решительно не могла найти походящих слов, всё больше злясь на выскочку.
– Ну, видишь ли… Странно, что Пал Палыч не рассказал вам, что у Наполеона были классовые интересы… и у его генералов тоже… – она понимала, что несет чушь. – Но, кроме этого, они ещё помнили революционные идеалы и думали, что сражаются за них… – ей показалось, что она нащупала твердую почву. – Революция раскрепощает человека и он радостно выполняет долг перед трудовым народом… Вот мы, мы все, если социалистическая родина будет в опасности, пойдем её защищать… Это и есть наш долг…
Она уже думала, что выкрутилась из трудного положения. Но Руслан спросил:
– А кто не захочет его выполнять?..
Швабра вновь впала в неистовство:
– Значит, он враг и его рас-стреляют, – почти прокричала она и так зыркнула на ученика, будто и впрямь намеревалась пустить ему пулю в лоб.
Руслан молча сел. Ему только что открылась истина: те, кто выполняет долг под дулом пистолета или под любым другим принуждением – никакие не герои. Они рабы. Они лишены свободы. А значит – понимание этого ослепило его – те, кто добровольно исполняет долг… свободны!
Есть люди, у которых долг в крови и их невозможно принудить к его исполнению, потому что они принуждают себя сами. И сами решают, что такое их долг.
Это было так просто… Он не мог понять, почему не знал этого раньше. Именно это и имела в виду лежащая дома книга про игру в бисер.
Ассоциации сделали свое дело: его долгом была Игра. Осознание это словно кто-то вдул в его мозг. Но на самом деле он дошел до него сам, сейчас, здесь, в этом ветхом унылом классе.
И он понял, что исполнит долг, чего бы ему это ни стоило.
До конца урока просидел за партой с отсутствующей улыбкой. Лицо его было так странно, что даже Швабра не решалась прикрикнуть на него, хотя ей очень хотелось.
Вчера же, в пятницу, окончательно осознал, что для него Игра началась.
Палыч никак не проявлялся. И не было Инги. В классе шептались, что из Афганистана пришла похоронка на её брата. На самом деле командир погибшего Юрия – старый друг его отставника-отца – дал телеграмму родителям. Руслану было тоскливо и тошно, но на время перестал думать об Инге и её брате, когда его вызывал в кабинет Шеф. Гадая, что за взбучка предстоит (за другим учеников сюда не вызывали), Руслан с удивлением увидел сидящего рядом с директором мужчину средних лет, чисто выбритого, в неброском костюме и с внимательными глазами.
– Михаил Андреевич, – обратился он к Шефу, – нельзя ли нам с мальчиком поговорить наедине?
Шеф моментально вскочил и, угодливо изогнувшись, выскочил из кабинета.
– Садись, Руслан, – пригласил мужчина. – Ты догадываешься, кто я?
– Милиция? – неуверенно предположил мальчик.
– КГБ, – коротко сообщил пришелец. – Майор Иванов.
"Никакой он не майор, и никакой не Иванов", – мелькнуло, будто само собой, в голове у Руслана, но он не выпустил эту мысль на лицо и доверчиво кивнул.
– Я тут по поводу твоего учителя истории.
– Пал Палыча?
– Да. Видишь ли, он исчез, и мы подозреваем, что его могли похитить враги.
– Какие?
– Ты не спрашиваешь, почему, и чем их так заинтересовал школьный учитель, – глядя в упор, проговорил чекист. – На твоем месте я бы думал, прежде чем отвечать на вопросы…
Руслан удивленно вскинул голову. Майор продолжал пристально его разглядывать.
– Скажи-ка, – спросил он, наконец, – в последнее время ты не замечал каких-либо странностей, связанных с Пал Палычем? Может быть, какая-нибудь история или ещё что?..
– Нет, ничего не было, – сразу ответил Руслан.
– Вот теперь молодец, – одобрительно кивнул майор. – Вообще, очень советую тебе меньше говорить в ближайшие дни и поменьше встречаться с людьми.
Чекист глядел с возрастающим интересом.
– А что с носом? – спросил вдруг быстро.
– Упал на лестнице, – так же быстро ответил Руслан.
– Молодец… Молодец… Теперь вот что. Могут ещё прийти, может быть, и из моего ведомства. Не имеет значения – молчи. Противник везде, и ты ещё не способен его идентифицировать.
Юноша кивнул.
– Сейчас сразу иди домой, но незаметно. Я договорюсь с директором, чтобы тебя освободили от уроков. Сиди дома выходные и следующую неделю, пока не появится человек, который скажет: "Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого". Повтори.
– Есть возможность устроить тебя на курсы арабского языка. Недорого.
– Запомни. Ты ответишь: "У папы хватит денег только на турецкий". Повтори.
– У папы хватит денег только на турецкий.
– Зазубри это. Фразы должны быть точно такие, без малейших изменений. Это будет наш человек, он скажет, что делать дальше.
Руслан снова кивнул. Ему всё было ясно. Майор смотрел уже с удивлением, но высказываться не стал, лишь крепко пожал юноше руку и подтолкнул к двери.
– Позови там вашего директора – ходит взад-вперед мимо двери, а подслушать никак не решается… Да, ещё – тебе привет от Палыча…
Руслан в первый и последний раз увидел, как улыбается "майор Иванов".
Но сразу уйти не удалось. В рекреации его поймала Ирка Гинзбург, про которую все знали, что она бегает с доносами в кабинет Шефа. Уныло шмыгая носом, пыталась навязать своё общество. Он спасся от неё в туалете для мальчиков, стены которого были расписаны наивными непристойностями, львиная доля которых касалась любимого директора. Самой популярной была надпись, возвещавшая граду и миру, что Шеф предпочитает содомический оральный секс пассивного характера. Графитти регулярно стирались подневольными младшеклассниками, но вскоре в изобилии возникали вновь.
Из окна туалета очень удобно было сигануть на зады школы, в густо заросший дворик. Что Руслан и сделал.
За глухим торцом школы стояла Инга – там, где над узкой асфальтовой дорожкой нависали большие тополя, покрытые редеющей ярко-желтой листвой. Девушка беззвучно рыдала. Наверное, мелькнуло у него, шла в школу, да завернула сюда, не может сейчас встречаться с одноклассниками.
Он нерешительно остановился. Но сила, которая уже проявилась в нём и повела по тропе Игры, заставила сделать шаг…другой… Он стоял за её вздрагивающими плечами, почти вплотную, сознание её близости уносило куда-то… совсем в другую сторону, чем указал строгий майор. Она почувствовала его дыхание, обернулась и его взгляд заворожил её. А он с восторгом разглядывал лицо, впервые столь близкое – заплаканные карие глаза, дорожки слез и потёкшей туши на сияющей юной коже, несколько неумело скрытых прыщиков, припухшие пунцовые губы.
– Инга…
Он тут же понял, что говорить не может. Какая-то сила бросила его лицо вперед. Он почувствовал мокрую мякоть и твердь зубов, и что-то двигающееся в такт его поцелуям, в чём ликующе опознал язык. В ноздри его ударил незнакомый упоительный запах, он не знал ещё, что так пахнет любящая женщина. Но запах добавлял восторга в копилку его безумия.
Им казалось, что прошло очень много времени, хотя неуклюжие подростковые поцелуи заняли всего минуты три. Когда его освобожденная ото всех табу рука прошлась по её плечу и сжала тугую грудь, она опомнилась, отстранила.
– Русь, ты чё, с дуба рухнул? – голосок был слаб, а глаза все ещё подергивала теплая поволока.
Он попытался снова обнять её, но она отстранилась уже тверже – приходила в себя, хотя ничего ещё не понимала. Его новая сила тоже была при нём и настойчиво требовала уходить.
– Инга, – сказал он прерывающимся голосом, – мне очень жалко Юрку.
Она опустила голову – действительность вновь вошла в неё. Он понял, что допустил ошибку.
– Послушай, – сказал торопливо, – мне сейчас надо уйти. Ты слушай… ты меня дождись, ладно?.. Я буду про тебя думать и скоро приду. Только дождись меня, пожалуйста, Инга!
– Русь, ты о чём? – она резко вскинула голову, в глазах плескалася страх.
– Ни о чём. Просто дождись.
Он оторвался от неё и быстро пошел к проломленной ограде – самому короткому пути со школьной территории. Перед дырой оглянулся. Она беспомощно смотрела ему вслед.
– Дождись, – повторил он шёпотом, но она поняла движения губ.
– Русь! – крикнула, но он уже бегом бежал по тропинке, ведущей к дому.
We don't need no education
We don't need no thought control
No dark sarcasm in the classroom
Teacher leave them kids alone
Hey teacher, leave the kids alone
All in all it's just another brick in the wall!
All in all you're just another brick… [6]6
Мы не нуждаемся ни в каком образовании
Мы не нуждаемся ни в каком контроле за мыслью
Никакой темный сарказм в классной комнате
Учитель оставляет их детьми один
Эй учитель, оставьте детей в покое
В целом, это – просто другой кирпич в стене!
В целом, Вы – просто другой кирпич…
[Закрыть]
Отец давно затих. Руслан, не глядя, отключил взволнованный детский хор, прерываемый злобным речитативом учителя, и отправился на кухню.
Воскресным вечером объявился Рудик. Руслан едва не сел на пол от удивления, увидев его за дверью. Рудик Бородавкин был тот ещё мен. С мамой он познакомился в библиотеке – почитал себя интеллектуалом и регулярно посещал такого рода заведения. Общительная и склонная к богеме Асия заинтересовалась неприкаянным парнем, выглядевшим гораздо младше своего возраста. Её образование зиждилось на идеях перевоспитания, и в лице Рудика, она, похоже, нашла подходящий объект приложения невостребованных педагогических талантов.
Но этот почти тридцатилетний длинноволосый оболтус напоминал макаренковского беспризорника только разногласиями с законом. Отсидев три года по хулиганке, считал себя жертвой режима и всячески его поносил, что, честно говоря, Асие тоже нравилось. Кроме того, занимался фарцовкой в классическом варианте – всем западным, от жвачки до тряпок, и от ярких полиэтиленовых пакетов до дисков. Между прочим, запись "The Wall" Руслан получил от него, и одно время рассчитывал приобрести со скидкой настоящие штатовские штаны, привезенные Рудиком из Прибалтики, куда он регулярно мотался за товаром. Но вожделенные джинсы Руслану оказались не суждены, он так и остался жертвой советского легпрома. Потому что вскоре Рудик был изгнан с позором.
Руслан, вообще-то, с самого начала удивлялся, как мать не видит, что этого чувака, который был на десять лет её младше, привлекают вовсе не интеллектуальные беседы, а она сама. Но это сразу почуял отец, который раз навсегда велел жене отлучить подозрительного типа от дома. Однако та не послушала и продолжала принимать и кормить его, пока муж был на работе. Не сказать, что Руслан это одобрял, но язвительный и начитанный Рудик ему тоже нравился. На фоне простоватых ровесников выглядел вообще неким графом Монте-Кристо, мстящим коммунистам за загубленную жизнь. Он вёл революционные разговоры, все время западая, правда, на революцию сексуальную, и почти не скрывал "голубизну". К этой теме Руслан испытывал лёгкое отвращение, но одновременно какое-то болезненное любопытство. Конечно, понимал, что является для приятеля "объектом", но с юношеской самоуверенностью считал, что всегда может окоротить его.
В общем, несчастный Рудик (в зоне-малолетке – "петух" по кличке Агафья) в поте лица старался соблазнить одновременно маму и сына, наполняя свои ночи умопомрачительными картинами свального греха, а те эту тему просто игнорировали. Наконец, отчаявшись, как-то вечером впился в Асию губами и руками, получил по морде и был выставлен без права возвращения.
С Русланом какое-то время ещё поддерживал отношения – встречался в городе и водил во всякие интересные места: окраинные кинотеатры на полузапретные фильмы, ночное кладбище, где они пили водку на чьей-то могиле, или на пасхальный крестный ход в единственную в городе действующую церквушку. Но Руслану, наконец, наскучило отбиваться от суетливых лап, тем более, это приходилось делать всё чаще. Он назвал приятеля правильным словом и тоже прекратил отношения. Хотя иногда и скучал по их разговорам.
– Привет, – растерянно сказал он Рудику, как всегда, с ног до головы облаченному в "фирму" – немецкая кожаная куртка и кожаная же венгерская кепочка, кокетливо сдвинутая на лоб, штаны "Ли", жилетка "Левис", батник "Вранглер", "адидасы" на копытах… Рудик любил повторять, что, за исключением трусов и носков, на нем нет ничего советского.
– Привет, Русик, – блеснул он тремя золотыми фиксами, улыбаясь, как сам считал, обворожительно, на самом же деле довольно ехидно. – Пустишь?
– Заходи, – вяло пригласил Руслан.
Он не был в восторге от визита, но тот обещал несколько развеять неприятные мысли. Конечно, не пустил бы гостя, будь отец на ногах, но тот чересчур усердно налегал целый день на пиво, к вечеру вонзил в него "чекушку" и теперь в бессознательном состоянии пребывал в своей комнате, что сулило крайне неприятное понедельничное утро.
– А ты всё такой же засранец, – констатировал Рудик, оглядывая беспорядок в комнате Руслана: наваленные горой на полу книги и журналы, грязная посуда на письменном столе, смятая постель.
– Неси закусь, – он привычно устроился в старом кресле и поставил на стол пузатую бутылку виски "Белая лошадь", почитая его верхом изысканной роскоши.
– У тебя же день рождения недавно был, да?
– Ага, в понедельник.
– И как отметил?
– Да никак, – отмахнулся Руслан. – Что там отмечать…
– Ну, вот сейчас и отметим!
Руслан принес из холодильника сморщенные яблоки, несколько варёных яиц и плавленый сырок. Возвращаясь, заметил, что Рудик внимательно разглядывает книжную полку, и вспомнил, что тот всегда так делал, когда приходил к нему.
– Помянем твою мамку сначала…
Молча выпили по стопке, закусили. Разговор Руслану начинать не хотелось.
– Ну, как жизнь? – закуривая, спросил снисходительно Рудик. Тон его подразумевал, что ничего интересного за это время с Русланом произойти не могло. Пачку "Кента" бросил на стол, небрежным жестом предложив угощаться.
– Так. Всяко, – выдавил Руслан и взял сигарету.
– Неприятности? – быстро спросил Рудик.
Руслан вздрогнул – приятель этот никогда не отличался особым чутьем на его состояния. Тут было другое: он что-то знал. Хотя… Откуда бы?..
Рудик вновь наполнил стопки.
– Теперь – за тебя! Расти красивый и с большим!
Руслан несколько раз заметил, как Рудик бросал взгляд на портрет матери над письменным столом. Отец сфотографировал смеющуюся Асию где-то на летней природе, босой, в легком платьице повыше круглых коленей. Глаза Рудика при взгляде на неё маслились, мягкие губы увлажнялись. Руслана передергивало от отвращения. Не выдержав, ушёл в туалет.
