Текст книги "Знахарь IV (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Аскер не задал ни одного лишнего вопроса. Поставил лампу на перила, сошёл с крыльца и зашагал к южной стене, и я пошёл за ним, и Кирена за мной, и Горт, бросивший склянки, и ещё двое из зелёных, которые спали у костра и вскочили от крика.

У южного участка Аскер остановился и прижал ухо к бревну. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как замерла грудная клетка – он задержал дыхание, слушая.

Скрежет тихий, методичный, идущий из-под земли. Как будто кто-то водил ногтями по доске, только звук шёл снизу, из-под фундамента, и он был не одиночным, а множественным, ведь десятки пальцев скребли грунт одновременно, и этот сухой, шуршащий хор пробирался сквозь дерево и камень, как грунтовая вода просачивается сквозь стену подвала.

Аскер отстранился от бревна. Его лицо в свете далёких углей было спокойным.

– Бран! – позвал он, не повышая голоса, но так, что его услышали на другом конце двора.

Тяжёлые шаги. Кузнец возник из темноты, как появляется медведь из чащи – сначала силуэт, потом массив плеч, потом лицо, плоское и широкое, с глазами, которые не моргали.

– Слышу, – сказал Бран раньше, чем Аскер успел заговорить. – С вечера слышу. Думал, мерещится. Не мерещится.

– Южный участок, – сказал Аскер. – Гнилое бревно, через которое Элис ушла. Насколько глубоко оно сидит?

Бран подошёл к стене, присел на корточки и провёл рукой по нижнему бревну. Его пальцы нашли щель, из которой сыпалась земля – мелкая, сухая, как песок в часах. Он покопал ногтем, и кусок коры отвалился вместе с комком грунта.

– На ладонь ушло, – сказал он. – Может, на полторы. Земля рыхлая – ежели так дальше пойдёт, к утру нижнее бревно провиснет. Подпорка изнутри не поможет – они не давят, они вынимают. Основание уходит, стенка сядет сама.

Аскер повернулся ко мне.

– Сколько их? Точно двадцать четыре?

Я положил ладонь на ближайший корень, торчавший из фундамента. Контакт, быстрое сканирование – маячки вспыхнули на карте восприятия, как точки на радаре.

– Двадцать четыре. Распределены равномерно. Шесть у южной стены, пять у западной, пять у восточной, четыре у северной, четыре у ворот.

– У ворот тоже?

– Тоже. Копают под створку.

Аскер помолчал три секунды, пять. Потом повернулся к Брану.

– Ров, который ты вырыл сегодня, какой глубины?

– По колено. Успели полосу в двадцать шагов, перед южной и западной.

– Углубить вдвое прямо сейчас – факелы, лопаты, всех, кого можешь поднять. Землю из рва на стену, засыпать подкоп обратно. Если они вынимают, мы засыпаем. Посмотрим, кто быстрее.

Бран кивнул и ушёл, и через минуту двор ожил. Лопаты, факелы, сонные голоса, ругань, хриплые команды. Кирена раздавала инструменты, Горт тащил мешки с землёй, которые дневная бригада оставила у стены. Люди работали в темноте, освещённые факелами, и их тени метались по стенам домов, как тени в пещере, и скрежет лопат по каменистому грунту мешался со скрежетом из-за стены, и на несколько секунд мне показалось, что вся деревня превратилась в один гигантский муравейник, где внутренние муравьи засыпают то, что внешние выкапывают, и эта гонка не имеет конца, потому что муравьи не устают.

Но люди устают, а обращённые нет.

Я стоял у стены, слушая ритм сорока восьми рук.

Сеть не штурмовала. Она не бросала свои марионетки на частокол, не пыталась выломать ворота – она просачивалась через самое слабое место медленно, терпеливо, с точностью, которой не обладает ни один живой человек, но обладает организм, для которого время не ресурс, а среда обитания.

Дрен крикнул сверху:

– Ещё двое вышли с юго-востока! Двадцать шесть теперь!

– Аскер, – позвал я.

Он стоял у ворот, наблюдая, как Бран организует ночную смену. Повернулся.

– Их становится больше. Двое подошли только что. Будут ещё – сеть стягивает всех, кого может, к деревне. Засыпка рва – это временная мера. Нужно другое решение.

– Какое? – спросил он.

– Я пока не знаю. Дай мне ночь.

Аскер кивнул и вернулся к воротам.

Я стоял у стены, прислонившись спиной к шершавому бревну, и чувствовал сквозь рубашку вибрацию, и тогда из-за стены, из карантинного лагеря, донёсся голос.

«Шестьдесят два!»

Я рванулся к щели в стене. По ту сторону, в лагере, у навеса красной зоны, горел единственный факел, и в его свете я увидел девочку – она сидела на шкуре, и её правый глаз был зажмурен, ведь ребёнок спал, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях. Но левый глаз открыт – чёрный, с серебристыми прожилками, и он смотрел на восток, сквозь стены, сквозь лес, сквозь темноту.

«С юго-востока», – произнесла девочка, её губы двигались так, как будто половину лица парализовало, – «Три дня».

Дагон стоял рядом, не двигаясь. Ормен сидел у костра, обхватив колени, и его лицо было пустым, выгоревшим – лицом человека, который услышал сегодня слишком много.

Через три дня у стен Пепельного Корня будет не двадцать шесть, а почти девяносто.

Сто восемьдесят рук, скребущих землю в одном ритме без устали, без сна, без боли.

Я стоял у щели в стене и слушал, как Бран кричит на ночную смену, как лопаты вгрызаются в грунт, как Кирена тащит мешок с землёй, как младенец снова заплакал на чьих-то чужих руках. И под всеми этими звуками, под криками и скрежетом и плачем, я слышал его – ровный, механический, нечеловечески точный ритм сорока восьми рук, скребущих землю под стеной.

Глава 7

Я не спал.

За стеной скребли сорок восемь рук, и этот звук за ночь стал таким же привычным, как тиканье часов в ординаторской.

Факел в углу догорел до основания, и дом Наро был освещён только кристаллом, висящим на вбитом в стену колышке. Синий свет падал на стол, на склянки, на три ветки красножильника, отложенные вчера на верхнюю полку, и на два черепка, стоящие бок о бок у края стола.

Я встал с кровати, стараясь не разбудить Горта, который спал на полу, свернувшись калачиком на оленьей шкуре. Парень заснул три часа назад прямо за работой, и я не стал его будить, а просто накинул на плечи вторую шкуру и оставил. Его дыхание было ровным, глубоким, и в синем свете кристалла его лицо казалось моложе, чем есть.

Черепки ждали двенадцать часов. Я взял оба и поднёс к кристаллу.

Контрольный образец выглядел нормально: ризоиды тянулись к краям черепка, ища питание, бурые нити ветвились веером, как и положено. Но при более пристальном взгляде я заметил то, что не увидел бы вчера: на южном краю, ближнем к стене, к земле, несколько ризоидов потемнели, будто кто-то провёл по ним кистью, обмакнутой в разведённую сепию. Мор добирался даже сюда, через доски пола, через фундамент, через грунт, который мы считали безопасным.

Второй черепок я поднёс ближе к свету и задержал дыхание.

Мох не погиб. Он изменил форму роста.

Ризоиды, которые обычно тянулись к ближайшему источнику питания радиально, равномерно, как спицы колеса, развернулись от места, где засохла янтарная капля. Вокруг неё образовался правильный круг пустого пространства, а за его пределами мох рос нормально, здоровый, с хорошим тургором, с тем землистым запахом, который Горт научился отличать от кислого запаха умирающего образца.

Мох избегал красножильника.

Опустился на колени рядом со столом, положил левую ладонь на пол. Под досками, в полуметре, проходил корень – тот самый, через который я подключался к витальной сети. Контур замкнулся на втором выдохе привычно, почти рефлекторно, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился, выбрасывая восприятие за пределы тела.

Витальное зрение показало то, от чего у меня перехватило дыхание.

На контрольном черепке тонкие бурые нити уже тянулись к мху снизу, из грунта, через щель между досками. Мицелий Мора, невидимый обычному глазу, полз вверх, как корни плюща ползут по стене, и кончики его нитей уже касались нижней поверхности черепка, ища способ проникнуть внутрь, добраться до живого мха и колонизировать его.

Обработанный черепок был чист. Нити обходили его стороной. Я видел это отчётливо: бурая паутина мицелия, расползавшаяся по полу от щели к щели, огибала обработанный черепок, как река огибает камень. Не упираясь, не пытаясь пробить, а просто не замечая. Для мицелия этот участок не существовал – он пуст, стерилен, невидим.

Это… Это же! Репеллент!

Я разорвал контакт с корнем и сел на пол, уставившись на два черепка.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

Идентифицирован новый реагент: «Красножильник обыкновенный»

Класс: Модификатор (подкласс: Маскировка)

Свойство: Сок блокирует хеморецепцию мицелия в радиусе прямого контакта

Совместимость: Нейтральная с жировыми основами. Тест на конфликт с серебряным экстрактом не проведён

Я перечитал дважды. Потом встал, и колени хрустнули от долгого сидения на полу, но я не обратил внимания, потому что в голове уже выстраивалась цепочка: сок на стену, значит обращённые перестают копать, а это в свою очередь означает, что стена стоит и мы выигрываем самый ценный ресурс – время.

Я схватил одну ветку с полки, надломил стебель, и густой янтарный сок выступил на срезе медленный, тягучий, с тем горько-смолистым запахом, который вчера показался мне незнакомым, а сегодня пах надеждой.

Выдавил сок в глиняную плошку. Набралось немного – может, столовая ложка с одного стебля. Взял тряпку, обмакнул, и рванул к двери.

Утро только начиналось. Серый свет сочился сквозь кроны, и двор Пепельного Корня лежал в той предрассветной мути, когда тени ещё не отделились от предметов. У южной стены работала ночная смена – четверо из зелёных, с лопатами и мешками, засыпали подкоп, который обращённые выгребли за ночь. Земля под стеной была перекопана так, что напоминала поле после артобстрела: рыхлая, мокрая, с комьями глины и обрывками корней.

Горт догнал меня на полпути. Он проснулся от хлопка двери и выскочил, как был – босой, со шкурой на плечах, с тем ошалелым выражением лица, какое бывает у людей, вырванных из глубокого сна.

– Лекарь, чего стряслось?

– Ничего не стряслось. Наоборот.

Я подошёл к южному участку стены, где гнилое бревно подпиралось свежими стволами и держалось на честном слове. Нижнее бревно просело на полторы ладони за ночь; земля под ним была выскоблена так чисто, будто кто-то работал совком, а не голыми руками. Скрежет из-за стены шёл ровный, методичный, ведь шестеро обращённых продолжали рыть, и каждый гребок отзывался в подошвах мелкой вибрацией.

Обмакнул тряпку в плошку и провёл по нижнему бревну. Янтарный сок лёг на дерево блестящей плёнкой, густой и липкой, как свежий лак. Провёл ещё раз, и ещё, покрывая участок длиной в два шага. Сок быстро впитывался в рыхлую, подгнившую древесину, и бревно потемнело, будто его пропитали олифой.

Потом опустился на колени, положил ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и замкнул контур.

Витальное зрение вспыхнуло. Стена стала полупрозрачной.

Десять секунд. Ничего не изменилось.

Двадцать.

На двадцать третьей секунде ближайший маячок замер. Руки, скребшие землю прямо под обработанным бревном, зависли в воздухе. Пальцы раскрылись, будто мицелий, управлявший мышцами, потерял сигнал. Секунда, две, три и тело начало разворачиваться медленно, нехотя. Обращённый отполз на метр левее, потом ещё на метр. Добрался до необработанного бревна и снова начал рыть.

Второй маячок сдвинулся через пять секунд после первого. Третий почти одновременно со вторым. К сороковой секунде все шестеро переместились, освободив участок стены длиной в два с половиной метра. Обработанное бревно осталось пустым – ни одной пары рук, ни единого скребка.

Я разорвал контакт и выдохнул.

Работает.

Не убивает и не лечит, но ослепляет мицелий на участке контакта.

Горт стоял за моей спиной и смотрел на стену с выражением человека, который только что увидел, как вода потекла вверх по склону.

– Лекарь, – его голос был тихим, почти шёпотом, – чё ты намазал?

Я посмотрел на плошку. Сока осталось на донышке – хватит ещё на метр, может, на полтора.

– Будущее, Горт, – сказал я. – Может быть.

Он не стал переспрашивать. Просто кивнул и подобрал плошку, когда я протянул её ему, держа обеими руками, как держат что-то хрупкое и дорогое.

Три ветки. Сока с каждой на два-три метра стены. Итого мы имеем максимум десять метров, если выжать до последней капли. Периметр частокола Пепельного Корня – сто двадцать метров по внешнему контуру. Мне нужно в двенадцать раз больше, и это по минимуму, без запаса, без повторного нанесения, без учёта того, что дождь или просто время могут смыть защиту.

Собиратели нашли три куста на восточном склоне, у жёлтых камней, в трещине между корнями, где-то на границе здоровой и больной зоны. Чтобы собрать больше, нужно снова выйти в лес, где бродили двадцать восемь обращённых и бог знает что ещё.

Я взял чистый черепок и написал угловатыми знаками: «Красножильник. Репеллент мицелия. Действует в прямом контакте. Радиус не более 10 см от обработанной поверхности. Длительность неизвестна (тест продолжается). Нужен объём. СРОЧНО: экспедиция к восточному склону под охраной. Минимум 30 веток для покрытия периметра.»

Положил черепок на полку рядом с остальными и пошёл к дому Аскера, потому что экспедиция – это люди, оружие и решение, которое принимает не лекарь.

…

Крик донёсся до меня раньше, чем я дошёл до крыльца Аскера.

Женский голос – высокий, срывающийся на визг, и в нём не было слов, только звук – чистый, животный, какой издаёт человек, у которого отняли последнее и который ещё не понял, что отнятое не вернуть. Этот крик ударил по деревне, как камень по воде, и за ним потянулись круги: хлопнула дверь у Кирены, загремело ведро, кто-то из зелёных на навесе приподнялся на локте, щурясь со сна.

Я развернулся и побежал к восточным воротам.

У ворот стояли семеро. Двое мужчин – один постарше, жилистый, с дублёной кожей лесного жителя, второй моложе, с залёгшими тенями под глазами. Они держали самодельные носилки из палок и рваной оленьей шкуры. На носилках лежал старик, и даже без витального зрения я видел то, что видит любой врач.

Подросток лет тринадцати привалился к частоколу справа от ворот. Худой, скуластый, с тем затравленным взглядом, какой бывает у бездомных собак. Правая рука обмотана тряпкой, бурой от засохшей крови, и он прижимал её к животу, баюкая, как раненую птицу.

А у самых ворот женщина.

Молодая, босая, в разорванном на плече платье, грязном от лесной земли и пота. Она билась о ворота, и звук был глухой, мёртвый, ладонь по бревну, снова и снова, как метроном. В другой руке она прижимала к груди свёрток из серой ткани, и свёрток не двигался, не издавал ни звука, и это отсутствие звука было громче её крика.

Рядом с ней стоял мальчик лет шести. Он держался за подол её платья и молчал. Не плакал, не звал, не дёргал за руку, просто стоял и ждал, и на его лице было выражение, которого я не видел у шестилетних.

Кирена стояла по эту сторону ворот. Руки в кулаках, плечи развёрнуты, лицо, как серый камень. Она не открывала и не собиралась.

– Впустите! – женщина ударила ладонью по бревну, и кожа на костяшках лопнула, размазав кровь по серой древесине. – Ради всего, впустите! Он не дышит, спасите его, я заплачу, я всё отдам, у меня есть серьга серебряная, возьмите, только впустите!

Я подошёл к щели между брёвнами. Прижал ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента ворот, и замкнул контур. Водоворот раскрутился, и мир изменился.

Свёрток на руках матери пуст. Не «мёртв» – именно пуст: ни тепла, ни пульса, ни остаточной витальной тональности, ни даже того слабого, затухающего эха, которое ещё несколько часов после смерти держится в остывающем теле, как запах духов держится в пустой комнате.

Ребёнок умер не менее шести часов назад. Мать несла его всю ночь босиком по мёртвому лесу, сквозь газовые карманы и паразитные лозы, прижимая к груди тело, которое остывало с каждым шагом, и я был уверен, что она знала. Она не могла не знать – ни одна мать не спутает сон ребёнка со смертью, потому что живой ребёнок дышит, шевелится, его тело тёплое и мягкое, а мёртвый… мёртвый просто тяжёлый. Но она несла, потому что отпустить означало признать, а признать она не могла, и пока она шла, пока руки были заняты, пока свёрток лежал у сердца, оставалась щель, в которую можно было протиснуть надежду.

Я разорвал контакт.

– Кирена, – сказал тихо, чтобы слышала только она. – Младший мёртв не менее шести часов. Не говори ей. Она сама поймёт, когда остановится.

Кирена сглотнула. Я видел, как дрогнули мышцы вокруг её глаз, а потом лицо снова стало каменным.

Женщина перестала бить в ворота не потому что услышала мои слова – она была по другую сторону и не могла слышать. Просто руки устали. Она опустилась на колени, всё ещё прижимая свёрток к груди, и начала раскачиваться и звук изменился. Крик ушёл, и на его место пришёл вой – тихий, монотонный, идущий из такой глубины, какой я не слышал за всю медицинскую карьеру ни в реанимации, ни в палате паллиатива, ни у кровати умирающего. Этот звук не был горем, он был тем, что стоит за горем, когда горе уже прошло и осталась только пустота, которую нечем заполнить.

У Горта за моей спиной начали трястись руки. Я слышал, как стукнула плошка, которую он держал.

Мальчик шести лет стоял рядом с матерью и не плакал. Он присел на корточки, протянул руку и положил ладонь ей на колено, продолжая молчать. И это молчание было страшнее воя, потому что ребёнок, который умеет молчать так, уже не совсем ребёнок.

Жилистый мужчина, что постарше, опустил свой край носилок на землю и шагнул к женщине. Наклонился, взял её за плечи и что-то сказал ей на ухо. Я не расслышал. Она замотала головой резко, яростно, и прижала свёрток ещё крепче.

Аскер пришёл через пять минут. Он появился из-за угла дома без спешки, одетый, подпоясанный. Выслушал меня стоя, не перебивая, глядя мимо моего плеча на ворота. Выслушал Кирену, та сказала три слова: «Семеро. Один при смерти». Потом подошёл к щели и долго смотрел наружу.

Повернулся. Его глаза нашли мои.

– Лагерь переносим внутрь.

Я ждал этих слов. Знал, что он их скажет. И всё равно они ударили, потому что «внутрь» означало в деревню, за частокол, рядом с нашими домами, с нашим колодцем, с нашими детьми.

– Не потому, что мне жалко, – продолжил Аскер, и его голос был ровным, без тени сомнения. – А потому, что снаружи они сдохнут к утру. Все. Обращённые подрыли южную стену, через двое суток придут ещё шестьдесят. Если беженцы останутся за частоколом, они станут мясом, а потом ещё шестьюдесятью парами рук, которые будут копать под нашими стенами. Каждый мертвец – это минус один для нас и плюс один для них.

– Куда? – спросил Бран, подошедший к нам от южной стены с лопатой на плече. – У нас двор, не поле. Куда ты шестьдесят человек-то запихнёшь?

– К восточной стене. Навес, второй частокол из тех стволов, что ты рубил для рва. Один вход, одна калитка, на калитке Дрен. Больные по ту сторону, наши по эту. Если кто из жёлтых перейдёт в красную и обратится, Дрен не выпустит. Если кто из наших полезет к ним без разрешения лекаря, Дрен не впустит. Всё ясно?

Бран посмотрел на Аскера, потом на меня, потом снова на Аскера. Почесал затылок лопатой – жест, который в другой ситуации был бы комичным.

– Три часа, – сказал он. – Стволы на месте, настил поверху, пару поперечин для прочности. Дрянь работа, но стоять будет.

– Три часа, – подтвердил Аскер. – Кирена, считаешь каждого – имя, откуда, сколько дней болеет. Углём на доске, как с прошлыми.

Кирена кивнула и ушла к воротам.

Бран строил загон, как строят всё кузнецы – быстро, грубо и на совесть. К полудню у восточной стены стоял навес на шести столбах, перекрытый ветками и шкурами, отгороженный от основного двора вторым рядом брёвен высотой по грудь.

Вход один: калитка из двух стволов, скреплённых верёвкой, и рядом с ней Дрен с перевязанными рёбрами и копьём, которое он держал не угрожающе, а просто уверенно.

Больные переходили из внешнего лагеря внутрь медленно, по одному, через восточные ворота, мимо Кирены с доской, и каждый раз, когда очередной человек проходил мимо неё, она спрашивала имя и деревню, а Горт, стоявший рядом, ставил метку на доске – палочку, если зелёный, крест, если жёлтый, кружок, если красный. Я проверял каждого через контур, и мои руки уже тряслись от усталости, но продолжал, потому что пропустить обращённого в загон означало впустить волка в овчарню.

Мать вошла последней.

Она перестала выть час назад. Просто замолчала, как замолкает двигатель, у которого кончилось топливо, и теперь шла молча, босая, по утоптанной земле двора, прижимая свёрток к груди, и её глаза были открыты, но не видели ничего. Она шла, потому что ноги несли, и потому что останавливаться было некуда.

Лайна подошла к ней у входа в загон. Положила руки ей на плечи мягко, но твёрдо – так, как я учил перехватывать паникующего пациента: контакт без давления, присутствие без вторжения. Наклонилась к уху и заговорила тихо, ровно, и я не слышал слов, но видел, как менялось лицо женщины – не успокаивалось, а расфокусировалось, будто что-то внутри неё, до сих пор сжатое в точку, начало расплываться, терять форму.

И тогда женщина опустила руки.

Лайна приняла свёрток и понесла к ямам за восточной стеной. Она не оглядывалась, и её спина была прямой, и шаг был ровным, и только по тому, как побелели костяшки её пальцев на ткани, можно понять, чего ей это стоило.

Женщина стояла посреди загона и смотрела на свои руки. Она поворачивала их ладонями вверх, потом вниз, потом снова вверх, будто не узнавала, будто эти руки принадлежали кому-то другому и она пыталась понять, как они оказались на месте её собственных. Я видел много смертей. Видел обращённых с чёрными глазами. Видел мицелий, прорастающий в мозг живого человека, но пустые руки матери, которая всю ночь несла через мёртвый лес остывающее тело своего ребёнка… От этого медицинский цинизм не защищал, потому что цинизм работает с чужой болью, а эта боль была узнаваемой, универсальной, той, что не требует диагноза.

Мальчик шести лет вошёл в загон следом за матерью. Подошёл, взял её за руку и сел рядом с ней на землю. И не отпускал.

Я отвернулся.

Подошёл к внутренней стене загона. Через щель передал Лайне, вернувшейся от ям с пустыми руками и сухими глазами, горшок с ивовым отваром.

– Подросток с перевязанной рукой, – сказал я, и голос звучал профессионально, ровно, как должен звучать голос врача, передающего назначения. – Жёлтая зона, ранняя стадия. Завтра утром гирудин, первый в очереди. Старик на носилках – паллиатив, ивовая кора, ничего больше. Мальчик зелёный, но наблюдение каждые шесть часов. Мать зелёная, физически здорова.

Лайна кивнула. Забрала горшок и ушла.

Я стоял у стены загона и слушал, как за ней кашляют, стонут, шепчутся, и под всеми этими звуками ритмичный скрежет из-за внешней стены – сорок восемь рук, которым было всё равно, что мы перенесли лагерь, что мы построили загон, что мы считаем людей и записываем имена. Они копали и будут копать до тех пор, пока стена не упадёт.

…

Совет собрался у дома Аскера после заката, когда последний блик кристаллов сполз с верхних крон и двор Пепельного Корня погрузился в привычный полумрак.

Присутствовали пятеро. Аскер стоял на крыльце, опершись о перила, и масляная лампа у его локтя бросала рыжие блики на лысый череп. Бран сидел на бревне у стены, широко расставив ноги, и его руки лежали на коленях, как два булыжника. Кирена стояла поодаль, скрестив руки на груди, и её лицо было наполовину в тени. Тарек у стены, привалившись спиной, нога перемотана свежей тряпкой, но он стоял ровно, без хромоты, и копьё держал не как опору, а как оружие. Я напротив крыльца, на расстоянии трёх шагов, и факельный свет падал мне в глаза, заставляя щуриться.

Бран заговорил первым.

– Пять трупов у столба. – Его голос был ровным, без нажима, – Я их видел, Кирена их видела, Тарек их видел, каждый в деревне их видел. Они не люди – они треклятые маяки. Через них оно знает, где мы, сколько нас, когда мы спим, куда мы ходим. – Он помолчал. – Каждый день, что они висят на столбе, их сигнал тянет сюда новых. Было двадцать четыре, стало двадцать восемь. Через двое суток, если верить тому, что сказала… девочка, – слово далось ему с усилием, – будет девяносто. Я кузнец, я считать умею. Девяносто пар рук, которые не устают. Пять маяков, которые зовут ещё. Я говорю сжечь. Вынести за стену, облить смолой и сжечь прямо сейчас, пока их не стало больше.

Тишина. Факел потрескивал, и его свет дрожал, и тени на стенах домов двигались, будто в комнате были другие, невидимые участники совета.

Кирена смотрела в землю. Её губы были сжаты в тонкую линию, и я не мог прочитать её лицо – согласие или отвращение выглядят одинаково, когда человек не хочет показывать ни того, ни другого.

Тарек смотрел на меня.

Аскер повернулся ко мне. Его глаза нашли мои, и в них не было вопроса, было требование. Он не спрашивал моего мнения, а требовал факта.

– Лекарь. Это твои пациенты. Были твоими. Я хочу знать одно: они ещё люди?

Три секунды. Я слышал скрежет из-за южной стены. Слышал кашель из загона. Слышал, как Горт внутри дома Наро перебирает склянки.

– Нет, – сказал я. – Мицелий пророс в мозг. Личность разрушена. Я проверял каждого через витальное зрение – то, что управляет их телами, не имеет отношения к тем, кем они были. Сердца бьются, лёгкие дышат, руки копают, но… Обращённые мертвы. Их нельзя вернуть.

Бран кивнул коротко, одним движением, как кивают люди, получившие подтверждение тому, что уже решили.

– Вот и всё, – сказал он. – Мёртвых хоронят или жгут. Не привязывают к столбу и не кормят.

– Мы их не кормим, – тихо сказала Кирена, не поднимая глаз.

– Мы их терпим, – ответил Бран. – А это хуже. Терпеть – значит привыкать. Привыкать – значит перестать бояться. Перестать бояться – значит однажды подойти слишком близко. Одна из девочек с навеса зелёных вчера кидала камешки в того, который стоит у ворот. Камешки, Кирена. Как в козу на привязи. Ей шесть лет, и она думает, что тварь, которая убила полдеревни, ручная скотина. Ты хочешь ждать, пока она подойдёт вплотную?

Кирена подняла глаза. В них блеснуло что-то острое – не гнев, а боль, которая переоделась в гнев, чтобы не показывать настоящее лицо.

– Среди них ребёнок, Бран. Мальчик лет двенадцати. У него мать может быть среди тех, кто стоит за стеной. Или среди тех, кто придёт через двое суток. Ты хочешь сжечь его на её глазах?

– Я хочу, чтобы её глаза были живыми, когда она увидит, – ответил Бран, и его голос впервые дрогнул. – А если мы будем ждать, пока всем станет удобно, глаза будут чёрные. У неё, у тебя, у девочки с камешками – у всех.

Тишина. Факел хрустнул, выбросив сноп искр. Одна упала на рукав Аскера, но он не шевельнулся.

Я не спорил. Бран был прав арифметически, тактически, стратегически. Пять маяков на столбе генерировали сигнал, который притягивал обращённых со всех сторон, и каждый день промедления увеличивал число тел у стен.

– Я не буду решать за вас, – сказал я, и мой голос был ровным, потому что врач не имеет права на дрожь, даже когда рука чешется ударить по столу. – Не моё это дело – решать, жечь или нет. Моё дело правое – сказать вам правду. Мальчик мёртв. Старик рядом с ним мёртв. Женщина с косой мертва. Все пятеро мертвы, и никакой экстракт, никакой гирудин, никакая плесень их не вернёт. Мицелий сожрал их мозг, и то, что осталось, не более чем куклы на нитках, через которые кукловод наблюдает за нами. Это правда, но она не делает решение легче.

Аскер молчал десять секунд, после чего заговорил:

– Утром. На рассвете, до того как загон проснётся. Бран, выносишь за северную стену, там обращённых меньше всего – четверо, и от загона дальше. Смола, огонь, быстро – не растягивай. Кирена, проследи, чтобы никто из загона не видел дым. Если спросят, то скажешь, жгли мусор. Лекарь, если сеть отреагирует на потерю маяков, я хочу знать сразу.

Бран кивнул. Кирена кивнула. Я кивнул.

Совет разошёлся молча, без прощаний, и только Тарек задержался у стены, глядя мне вслед.

Я пошёл к южной стене.

…

Ночь была тёплой и безветренной, и под кронами стоял тот густой, неподвижный воздух, в котором каждый звук разносился далеко: кашель из загона, храп кого-то из зелёных, скрип досок под ногами часового на вышке. И под всем этим скрежет – ровный, механический, нечеловечески точный.

Южный участок стены, обработанный красножильником утром, был тих. Обращённые обходили его, как обходили весь день. Я проверял через контур каждые два часа, и ни один маячок не приближался к пропитанному бревну ближе, чем на полтора метра. Впервые за дни южная стена не вибрировала, и я мог сидеть у неё, прислонившись спиной к шершавому дереву, и не чувствовать чужих рук в земле под собой.

Я опустился на землю, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и закрыл глаза.

Контур замкнулся на втором вдохе.

Направил поток точно в рубец, как направляют луч фонарика в темноте: узко, сосредоточенно, не размазывая по площади. Фиброзная ткань ответила пульсацией.

Я держал поток на рубце четыре минуты. Чувствовал, как тепло расходится от точки контакта, как тепло рук, приложенных к больному месту. Пограничная зона отзывалась на энергию потока, впитывала её, и где-то на границе ощущений мне показалось, что полоска живой ткани расширилась, но вектор был, и я его чувствовал.

Потом оторвал ладонь от корня.

Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Я положил ладонь обратно на корень, стабилизировал контур и открыл глаза.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Культивация: Прогресс]

Порог 1-го Круга Крови: 36% (+2%)

Автономная циркуляция: 13 мин 40 сек

Фиброзный рубец: живая пограничная зона расширена на 0.3 мм

Новый эффект: «Тихая зона». При медитации в области действия репеллента подавление внешних витальных помех снижает потери энергии на 15%

Если я буду продолжать каждый день, по четыре минуты прицельного воздействия, то через месяц пограничная зона расширится на сантиметр, и рубец, который убил бы меня в прошлой жизни, начнёт сокращаться.

Если я проживу этот месяц.

Закрыл глаза, прижавшись затылком к бревну, и несколько минут просто сидел, слушая ночь. Факелы на вышках горели тускло. Из загона доносилось бормотание, кто-то из жёлтых бредил во сне, и его голос поднимался и опускался – бессмысленный, бесконечный, похожий на молитву.

Крик Дагона разорвал тишину.

Этот звук пробил стену загона, пробил брёвна частокола, пробил ночной воздух и ударил меня в солнечное сплетение, как удар кулака.

Я вскочил и побежал к загону. Ноги слушались плохо после долгого сидения, и левая лодыжка подвернулась на неровности, но я удержался и добежал до внутренней стены за десять секунд. Прижался к щели между брёвнами.